Текст книги "Сплошная непредсказуемость (ЛП)"

Автор книги: Райан Кендалл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 22 страниц)

Глава сорок вторая

ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ

ПРЕРВАННЫЙ

Крю

Я просыпаюсь медленно, чего со мной обычно не бывает. Мои внутренние часы – безжалостная штука. Им плевать на выходные, праздники или на тот факт, что я не спал до двух часов ночи, занимаясь определенными… делами.

Но этим утром все иначе.

Этим утром я выныриваю из сна постепенно. Первое, что я осознаю – это тепло. Такое, которое проникает в самые кости, у которого есть сердцебиение. Второе – запах. Ваниль, кокос и что-то еще, неуловимое, что пахнет просто… ею.

Эмми.

Моя Эмми.

Она прижимается к моей спине, обнимает за талию, уткнувшись лицом между лопаток. Я чувствую ее дыхание сквозь тонкий хлопок футболки – теплое, медленное и ровное. Ее левая рука расслабленно лежит у меня на груди, и на кольцо падает лучик света из окна. Бриллиант скромный – она не хотела ничего большого, сказала, что будет цепляться им обо все на кухне, – но он есть. Настоящий. На ее пальце, потому что она сказала «да».

Я осторожно переворачиваюсь на спину, стараясь не разбудить ее, но во сне Эмми обладает пространственным восприятием самонаводящейся ракеты. Стоит мне пошевелиться, как она следует за мной – перекатывается на бок, прижимается щекой к моей груди и крепче обнимает меня. Из ее горла вырывается тихий, довольный звук. Едва заметное мычание. Я чувствую, как оно вибрирует на моих ребрах.

Я провожу пальцами по позвоночнику Эмми под ее ночной рубашкой. Вообще-то, это моя старая футболка с эмблемой академии, которую стирали столько раз, что она стала невероятно мягкой. Она сползла с одного плеча, и я чувствую тепло обнаженной кожи под кончиками пальцев.

– Который час? – бормочет Эмми мне в грудь, не открывая глаз.

– Еще рано.

– Насколько рано?

– Неважно. Сегодня суббота.

Один глаз открывается. Ореховый, затуманенный сном, с золотистыми крапинками, приглушенными в утреннем полумраке. Секунду она изучает меня, затем зевает, снова утыкается лицом мне в грудь и обхватывает меня еще крепче.

– Ты теплый. Останься.

– Я никуда не уйду.

– Обещаешь?

– На тебе кольцо, которое говорит о том, что я обещаю, Эм.

Она улыбается, прижимаясь к моей коже. Я чувствую эту улыбку – медленный изгиб губ, движение щеки.

Она приподнимает подбородок, и я знаю, чего она хочет, еще до того, как она попросит. Я подаюсь навстречу, прижимаясь к ее губам в медленном, неторопливом поцелуе.

– Утреннее дыхание, – предупреждает она, отстраняясь на пару сантиметров.

– Плевать.

Она усмехается и позволяет поцеловать себя снова, и на этот раз никто из нас не отстраняется.

В одну секунду поцелуй ленивый и нежный, ее пальцы поглаживают мою грудь, а мой большой палец очерчивает линию ее челюсти. В следующую – ее рука скользит вниз по моему животу, мое дыхание перехватывает где-то под ребрами, и вся ленивость испаряется, словно ее и не было.

Эмми двигается, перекидывая ногу, чтобы оседлать мои бедра, и одеяло собирается вокруг ее талии. Мои руки инстинктивно ложатся на ее бедра. Она теплая после сна, огромная футболка задралась, и под моими ладонями оказывается так много обнаженной кожи, что мой мозг просто… отключается.

Она наклоняется и целует меня глубже, ее язык скользит по моему в медленном ритме, от которого мои пальцы крепче сжимают ее бедра. Я сажусь, удерживая ее на коленях, и смена угла прижимает нас друг к другу так, что мы оба издаем низкий стон. Ее ноги смыкаются на моей талии, руки обвивают шею, и я держу ее так близко, что чувствую, как ее сердце бьется в такт моему.

Я стягиваю футболку через ее голову и отбрасываю куда-то за спину. Под ней ничего нет – только обнаженная кожа, веснушки и медальон, лежащий во впадинке на шее, – и мне приходится на секунду замереть, потому что вид Эмми Маршалл в утреннем свете нашего домика бьет по мне так же, как и всегда.

Как удар кулаком под дых.

– Хватит так пристально смотреть. – Ее щеки розовеют.

– Я не могу. – Я прижимаюсь губами к ее ключице, и она выгибается навстречу с тихим вздохом, который прошивает меня насквозь. Я не тороплюсь. Целую ее плечо. Спускаюсь ниже к ложбинке на груди. Веду губами по изгибу ее груди, отчего ее дыхание сбивается, а пальцы впиваются в мои плечи.

Она тянет за мою футболку, и я стягиваю ее. Ее ладони ложатся мне на грудь, и она скользит по мне руками, словно изучая рельеф – мышцы, шрамы. Все то, что делает меня мной.

Затем Эмми опрокидывает меня на спину, и от выражения ее лица, когда она снова садится на меня верхом, – смесь нежности и решительности, присущая только ей, – у меня учащается пульс.

– Ложись, – говорит она. – Позволь мне.

И я позволяю.

Остальная одежда исчезает медленно. Никакой спешки. Никакой суеты. Только руки Эмми, стягивающие мою резинку вниз, пока она целует мой живот и опускается ниже. Я избавляю ее от белья и тяну обратно к себе, и когда она опускается на меня, мы оба замираем.

Эмми прижимается лбом к моему лбу. Ее глаза закрыты. Губы приоткрыты, и этот тихий звук, который она издает – что-то среднее между судорожным вдохом и стоном, – мой самый любимый звук на планете. Я слышал его уже сотню раз, но он по-прежнему переворачивает все в моей голове.

– Все хорошо?

Она открывает глаза, и ее помутневший взгляд встречается с моим.

– Мне так хорошо с тобой, Крю.

Мои руки ложатся на ее бедра. Не направляя – просто удерживая. Ей не нужно указывать что делать. Никогда не было нужно.

Она начинает двигаться, и весь мир сужается до этого момента. До нее. Вращение ее бедер, медленное и осознанное. То, как она упирается руками мне в грудь. Румянец, разливающийся по ее коже в теплом свете. Я не свожу глаз с ее лица – с того, как трепещут ее ресницы, как она закусывает нижнюю губу, когда ей особенно хорошо, – и думаю в тысячный раз: как, черт возьми, я до этого дожил?

Год назад я выживал на протеиновых коктейлях в тихой квартире, ругался с котом и с ужасом ждал перевода на Аляску. А теперь я в доме, который построил своими руками, в постели, пахнущей нами, с девушкой, которая увидела каждый мой сломанный кусочек и решила остаться.

Я тяну ее на себя и целую, глубоко и медленно, подстраиваясь под заданный ею ритм. Она стонет мне в губы, и этот звук зажигает меня изнутри.

– Да, – выдыхает она, меняя угол. – Прямо там. Не останавливайся.

– И не планировал.

Эмми смеется, и смех переходит в стон, когда я сжимаю ее бедра крепче и подаюсь навстречу на следующем толчке. Темп нарастает так, как это обычно бывает у нас – не безумно, но уверенно, словно мы оба движемся к одной цели и ни один из нас не спешит туда добраться.

Я провожу руками по ее бокам, ребрам, под грудью. Она запрокидывает голову, обнажая шею, и я наклоняюсь, чтобы прижаться к ней губами.

– Крю… – Эмми близка. Я знаю все признаки. Ее бедра сильнее сжимают меня, дыхание становится поверхностным, она хватает мою руку и переплетает наши пальцы, словно ей нужен якорь.

И тут я слышу отчетливый хруст шин по гравию.

Мы оба замираем.

Этот звук здесь ни с чем не спутаешь – на этой дороге нет движения, нет соседей, которые жили бы достаточно близко, чтобы их было слышно. Только длинная грунтовая дорога, ведущая к нашему дому, и теперь раздается звук машины, которая медленно останавливается у крыльца.

Эмми смотрит на меня. Ее грудь все еще тяжело вздымается, пальцы все так же переплетены с моими.

– Пожалуйста, скажи мне, что это служба доставки.

Я уже сканирую обстановку, мой мозг переключается в режим, который совершенно не сочетается с тем, что сейчас происходит ниже моего пояса. Я наклоняюсь к окну, не выходя из нее – потому что какая-то бредовая часть меня все еще надеется, что кто-то свернул не туда, что это заблудившийся турист, который увидит тупик и сдаст назад по подъездной дорожке. Все еще надеюсь, что мы сможем закончить начатое.

В поле зрения появляется «Бьюик Анклав» цвета шампанского и паркуется позади моего пикапа.

Я знаю эту машину. Знаю ее так же хорошо, как номер своего жетона, потому что каждое воскресенье на протяжении последних шести месяцев она стояла на подъездной дорожке семьи Маршалл.

– Кто там? – напряженно спрашивает Эмми. Она не шевелится. Мы все еще соединены, все еще сплетены, и контраст между тем, где я был десять секунд назад, и тем, где я сейчас, вызывает у меня эмоциональный нокаут.

– Это твои родители.

Секундная тишина.

– Нет.

– Твой отец выходит из машины.

– Нет, не выходит.

– А твоя мама держит в руках форму с запеканкой.

Эмми издает звук, похожий на сдувающийся шарик. Она утыкается лбом мне в плечо, и целых две секунды ни один из нас не делает того, что, как мы оба знаем, нужно сделать.

Потому что дело вот в чем.

Мы по-прежнему очень даже вместе. В смысле, физически. В смысле, я сейчас в ней, и она была в тридцати секундах от оргазма, и я был сразу за ней, а Роберт Маршалл – ее отец – в данный момент разминает ноги на нашей подъездной дорожке, словно только что завершил расслабленную субботнюю поездку.

– Нам нужно… – начинает Эмми.

– Да.

Она поднимается, и это разъединение…

У меня нет для этого слова. «Неправильно» – близко по смыслу. «Преступно» – еще ближе. Все мое тело бунтует, каждое нервное окончание протестует настолько громко, что это заглушает мои тактические инстинкты. Эмми ахает и хватается за мое плечо, ее ноги дрожат, а выражение лица – раскрасневшееся, разочарованное, граничащее с отчаянием – это отражение всего, что чувствую я сам.

– Я была так близко, – говорит она, и ее голос срывается так, словно она вот-вот заплачет. – Так. Близко. Крю, я…

– Я знаю. – Я прижимаюсь лбом к ее лбу, мы оба тяжело дышим. Мои руки лежат на ее бедрах, ее ладони – на моей груди, и мне приходится физически подавлять каждый инстинкт в своем теле, который кричит притянуть ее и закончить начатое. – Я знаю, детка. Я тоже.

Она закрывает глаза. Открывает их. Упрямо сжимает челюсть так, что я счел бы это невероятно привлекательным, если бы не был занят собственным кризисом.

– Сколько у нас времени?

Я прикидываю. Роберт будет разгружаться медленно – он методичен, никуда не спешит. Линда захочет броситься к крыльцу, но последует его примеру и, вероятно, сначала возьмет свои сумки. Может быть, сумку-холодильник и что там еще она собрала, потому что Линда Маршалл никуда не выезжает без запасов провизии.

– Минута. От силы две.

Эмми скатывается с меня и тут же заворачивается в простыню, словно быть голой в нашей собственной спальне внезапно стало опасным. Что, учитывая обстоятельства, так и есть.

Я встаю. Тоже голый. И тоже пытаюсь справиться с, э-э, логистической проблемой, на самостоятельное решение которой потребуется минута, а этой минуты у меня нет.

Нужно охладить мысли. Думай о холодном. Аляска. Документы на перевод. Лейтенант Дэниелс в купальнике.

Последнее срабатывает. Ужасающе, но эффективно.

Эмми роется в комоде, наугад вытаскивая одежду.

– Где мой… Я не могу найти… Крю, где мой бюстгальтер?

– На тебе его не было.

– Вот именно! И он нужен мне прямо сейчас, потому что моя мать обязательно заметит, если я буду без… – Она замолкает на полуслове, рывком открывает другой ящик и вытаскивает спортивный топ. – Сойдет.

Она втискивается в него, затем натягивает легинсы и фланелевую рубашку поверх моей футболки – той самой футболки, которую она стащила и теперь, видимо, считает своей. Она застегивает рубашку криво, но времени говорить об этом нет.

Я натягиваю спортивные штаны и достаю из шкафа чистую футболку. Спешно натягиваю ее через голову.

– Засос, – говорит Эмми, замирая.

– Какой засос?

Она указывает на мою шею. Я дотрагиваюсь до этого места и морщусь – оно чувствительное. Я подхожу к зеркалу над комодом. Вот он. Багровый и разоблачающий, прямо над линией воротника.

– Когда ты успела…

– Прошлой ночью. Во втором раунде. Тогда ты не жаловался.

– Я и сейчас не жалуюсь, просто… твой отец это увидит.

– Это укус жука.

– Эм. – Я приподнимаю бровь.

– Вполне мог бы быть, – кивает она. – Очень агрессивного оклахомского жука.

– Точно. – Оклахомские жуки. Сильно отличаются от техасских.

Через окно я слышу голос Линды, доносящийся с подъездной дорожки, звонкий и безошибочно узнаваемый: – О, Роберт, только посмотри! Вживую он еще милее, чем на фотографиях! Крыльцо – знаешь, Крю сам построил это крыльцо.

Роберт, разгружая багажник.

– Ты мне говорила.

– А работа по дереву! Эмми сказала, что он все сделал своими руками. Своими руками, Роберт. Наш будущий зять.

– Линда. Возможно, нам стоило сначала позвонить.

– Зачем звонить? Это же сюрприз!

Эмми закрывает глаза. Делает глубокий вдох через нос, словно черпая силы из глубочайших резервов терпения.

– Ладно. Спальня. – Она поворачивается и оценивает масштаб катастрофы. Простыни скомканы. Подушка валяется на полу. А еще здесь, вероятно, пахнет сексом. Моя вчерашняя футболка перекинута через изножье кровати, а ее белье свисает с лампы на тумбочке так, что в обычной ситуации меня бы это позабавило.

– У нас нет времени с этим разбираться, – говорю я. – Просто закрой дверь.

– Если моя мать откроет дверь…

– Я закрою ее своим телом.

– Мой герой. – Эмми хватает подушку с пола, швыряет ее на кровать, запихивает мою футболку под каркас и захлопывает дверь, словно опечатывает место преступления.

Мы переходим в главную комнату. Я быстро осматриваюсь – гостиная выглядит нормально. Кухня чистая, это плюс. Я хватаю кофеварку и ставлю вариться кофе, потому что если и есть что-то, что кричит о нормальном субботнем утре, а не о том, что вы только что прервали оргазм своей дочери, – так это кофе.

Входную дверь сотрясают три стука. Затем звучит голос Линды, сладкий как мед: – Эмми-и-и! Сюрприз, милая! Мы привезли бранч!

Эмми смотрит на меня. Я смотрю на нее. Она раскрасневшаяся, с растрепанными волосами, неправильно застегнутой рубашкой и все еще слегка запыхавшаяся то ли от секса, то ли от паники. Скорее всего, и от того, и от другого.

Я, наверное, выгляжу не сильно лучше. Такое чувство, что моя футболка надета наизнанку. Проверяю. Так и есть.

Я срываю ее и выворачиваю. Эмми наблюдает за мной, и на долю секунды ее взгляд скользит вниз по моей груди, а выражение лица становится таким, что сейчас это совершенно не помогает.

– Прекрати, – говорю я.

– Что прекратить?

– Смотреть на меня так, пока твои родители стоят на крыльце. Если бы у меня не было заметного засоса, а твой отец не торчал бы под дверью, мы бы вернулись в ту спальню секунды через три.

Ее щеки темнеют. Она прикусывает губу, и мне приходится физически от нее отвернуться.

– Открой дверь, – говорю я. – Пока я не сделал того, за что меня прикончит бывший футбольный тренер.

Эмми делает вдох, одергивает рубашку и открывает дверь.

Линда Маршалл врывается в наш дом так же, как ураган обрушивается на побережье.

– Ох, только посмотрите на это место! – Она направляется прямиком к Эмми, держа форму с запеканкой в одной руке.

Она хватает Эмми за левую руку, поднося ее к своему лицу, словно оценивает бриллиант на аукционе. Поворачивает ее к свету, издает звук, средний между вздохом и визгом.

– О, милая. – Затем она смотрит на меня остекленевшими глазами – и один раз кивает. – Отличная работа, дорогой. Ты молодец.

Она проходит мимо Эмми, все осматривая.

– Балки! Роберт, посмотри на эти балки. А полы – Эмми, милая, почему ты не рассказала мне об этих полах? Это восстановленное дерево? Это ведь восстановленное дерево, верно? Крю, ты сам стелил полы?

– Да, мэм.

– Прекрасно. Просто прекрасно. – Она ставит запеканку на столешницу и заключает меня в объятия, которые длятся достаточно долго, чтобы я начал задаваться вопросом, не проверяет ли она мою шею.

Проверяет. Она абсолютно точно осматривает мою шею.

Когда она отстраняется, ее взгляд падает на засос. Мгновение. Затем на ее лице расплывается улыбка – из тех улыбок, что скрывают в себе многое, и ничто из этого не является невинным.

– Это был жук, – бормочу я, чувствуя, как шею заливает краской.

Она ничего не говорит. Пока что. Просто хлопает меня по щеке и поворачивается к кухне.

Роберт заходит вслед за ней, держа в руке сумку-холодильник. Он ставит ее, пожимает мне руку. Крепкая хватка, теплый взгляд. Если он и замечает засос или мое слегка безумное выражение лица, ему хватает такта об этом не упоминать.

Роберт Маршалл: святой покровитель умения не лезть не в свое дело.

– Кофе есть? – спрашивает он.

– Могу сварить.

Мы стоим на кухне в комфортном молчании, пока Линда осматривает дом, словно готовит репортаж для журнала, а Эмми ходит за ней, пытаясь увести ее подальше от спальни.

Оказывается, Роберт рассказал Линде о предложении, а Линда Маршалл физически неспособна ждать больше суток, чтобы увидеть кольцо на пальце своей дочери.

– А здесь, должно быть… – Линда тянется к двери спальни.

– Мам! – Эмми материализуется между Линдой и дверной ручкой, словно агент Секретной службы, перехватывающий угрозу. – Там, эм… в той комнате сейчас бардак. Мы еще не заправляли постель.

– Милая, я и раньше видела незаправленные постели.

– Только не эту.

Линда изучает свою дочь. Ее взгляд скользит по неправильно застегнутой рубашке. По румянцу, который еще не до конца сошел. По слегка растрепанным волосам.

Затем она смотрит на меня через всю комнату. На мою шею.

А потом снова на закрытую дверь спальни.

Улыбка возвращается. На этот раз еще шире.

– Роберт, – говорит она, сладким, как пирог с пеканом, голосом. – Почему бы нам не накрыть бранч на крыльце? Такое чудесное утро. Позволим этим двоим закончить… обустраиваться.

Пауза перед словом «обустраиваться» могла бы заполнить целый зал суда.

Роберт подхватывает холодильник.

– Крыльцо – отличная идея. – По пути к выходу он перехватывает мой взгляд и смотрит на меня так, что предельно ясно читается: «Я все понимаю, но давай никогда не будем это обсуждать».

Я едва заметно киваю ему. Взаимопонимание, рожденное в молчании.

Линда замирает у сетчатой двери. Поворачивается. И наносит контрольный выстрел.

– И еще, Эмми?

– Пожалуйста, не надо.

– Рубашка застегнута криво, милая. – Пауза. – И это не укус жука на шее твоего жениха.

Она выходит за дверь, держа в руках форму с запеканкой, и уже кричит Роберту о том, где расставить стулья.

Дверь захлопывается.

Эмми поворачивается ко мне.

Я смотрю на нее.

И она просто… срывается.

Смех начинается тихо – скорее, как хрип, – а затем превращается во что-то громкое, беспомощное и настолько заразительное, что я чувствую, как мои губы дергаются помимо моей воли. Эмми сгибается пополам, одной рукой опираясь на столешницу, а другой зажимая рот, и все ее тело сотрясается от хохота.

– Она поняла, – выдавливает Эмми между вздохами. – Она только взглянула на нас и абсолютно точно…

– Справедливости ради, рубашка была застегнута криво. А еще засос.

– А еще засос. – Она вытирает глаза, все еще улыбаясь. – О боже мой. Моя мать ехала три часа, чтобы устроить нам сюрприз, а мы… – Она неопределенно взмахивает рукой в сторону спальни. – …и я даже не успела…

Эмми обрывает себя на полуслове. Смотрит на меня. Ее выражение лица меняется с веселого на нечто более темное, более сосредоточенное.

– Я не закончила, – говорит она.

– Я в курсе.

– Это будет мучить меня весь бранч.

– Да. – Мой голос звучит грубее, чем я хотел. – Меня тоже.

Она делает шаг ближе. Разглаживает руками мою футболку на груди и приподнимает подбородок.

– В ту же секунду, как они уедут, Дженсен.

– В ту же секунду.

– Это обещание.

– Ты уже носишь мое обещание. – Я перехватываю ее руку и прижимаюсь губами к безымянному пальцу. – А это просто бонус.

Она со смешком выдыхает, с нежностью и теплотой, и поднимается на носочки, чтобы поцеловать меня в челюсть. Затем отстраняется, перестегивает рубашку – на этот раз правильно – и проводит пальцами по волосам.

– Ладно. Бранч. Я справлюсь с бранчем. – Она расчесывает волосы пальцами. – Как я выгляжу?

Как девушка, на которой я собираюсь жениться. Как дом. Как лучшее, что когда-либо случалось со мной. Как та, внутри которой я был три минуты назад, и мне придется держать эту информацию при себе, пока я буду есть киш напротив ее отца.

– Идеально, – говорю я, и это чистая правда.

Эмми прищуривается, словно точно знает, о чем я умолчал, и направляется на крыльцо.

Я делаю вдох. Затем еще один. Потом наливаю две чашки кофе и следую за ней на улицу.

Крыльцо уже превратилось в сцену из постановки Линды Маршалл.

Она расставила стулья полукругом, разложила запеканку, коробку маффинов, фруктовый салат в контейнере и то, что казалось целой буханкой бананового хлеба, завернутой в фольгу. Роберт сидит, скрестив лодыжки, с кофе в руке, и смотрит на деревья, как человек, который обрел покой и намерен его сохранить.

Утро до одури прекрасное. Октябрь в Брокен-Боу: деревья окрашиваются в янтарные и ржавые тона, где-то внизу журчит ручей, воздух прохладный и чистый, пахнет соснами. Прошлой весной я своими руками построил это крыльцо, отшлифовал и покрыл морилкой каждую доску, и никогда оно не нравилось мне так сильно, как сейчас, когда я смотрю, как Эмми устраивается на стуле рядом со мной, поджав под себя ноги.

– Это просто чудесно, – заявляет Линда, широко раскинув руки. – Какой воздух! Какая тишина! Роберт, нам нужно купить домик в лесу.

– У нас есть дом, Линда.

– Домик в лесу – это другое. Это близость к природе. Это романтично. – Она поигрывает бровями, глядя на меня. – Верно, Крю?

– Это, э-э… Да. – Я делаю очень долгий глоток кофе.

Эмми тянется и сжимает мое колено. Это возвращает к реальности. Мы в этом вместе.

Я накрываю ее руку своей.

Линда раскладывает запеканку и пускается в подробный рассказ о поездке – о пробках на трассе 35, о заправке, где Роберт отказался останавливаться, об аудиокниге, которую она слушает, про женщину, которая ремонтирует фермерский дом и влюбляется в подрядчика.

– Это напомнило мне о вас двоих, – говорит она, сияя. – Ты и подрядчик, и возлюбленный, Крю. Ты очень разносторонний.

– Спасибо?

– Пожалуйста. – Она откусывает маффин. – Итак. Как продвигается планирование свадьбы? Вы уже выбрали дату? Место? Цвета? Думаю, шалфейно-голубой был бы прекрасен. Роберт, как тебе пыльно-голубой?

– Как они сами захотят, Линда.

– Ну, очевидно, что как они сами захотят. Но пыльно-голубой.

Эмми стонет.

– Мам, мы обручены меньше суток.

Она отмахивается.

– Хорошие места бронируют за год, Эмми. За год. Если вы хотите весеннюю свадьбу…

– Мы еще не определились с сезоном.

– Весна. Уж поверь мне. На техасских летних свадьбах слишком жарко. – Линда поворачивается ко мне. – Крю, у тебя есть предпочтения? Сезон? Цвета? Тематика?

– Я… – Я бросаю взгляд на Эмми, которая беззвучно произносит одними губами «спасайся». – Все, что захочет Эмми.

– Умный парень, – одобрительно кивает Линда. – Очень умный. Роберт не был таким умным. Он хотел осеннюю свадьбу, а я – весеннюю, и мы не разговаривали две недели.

– Мы разговаривали, – мягко замечает Роберт.

– Ты говорил в мою сторону, а я молчала в ответ. Это разные вещи.

Эмми прислоняется к моему плечу. Я чувствую, как расслабляется ее тело, как наконец спадает напряжение после нашей безумной суеты. Она переворачивает ладонь и переплетает свои пальцы с моими – точно так же, как она сделала это двадцать минут назад в постели, когда была близка к финалу, когда тянулась ко мне так, словно я был единственной надежной опорой в мире.

Кольцо упирается мне в ладонь.

Я смотрю на Эмми. Она наблюдает за тем, как ее мама спорит с папой о доступности сезонных цветов, на ее губах полуулыбка, утренний свет играет на веснушках, рассыпанных по ее носу, и она чертовски красива – до боли в груди.

Она замечает мой пристальный взгляд. Наклоняет голову. Беззвучно произносит: – Позже.

Я так же беззвучно отвечаю: – Только попробуй меня остановить.

Ее улыбка становится шире. Она снова поворачивается к родителям, а я делаю глоток кофе и смотрю на деревья.

Год назад у меня этого не было. Ничего из этого. Ни дома, ни крыльца, ни девушки, ни кольца на ее пальце, ни ее родителей за моим столом, ни этой легкой, щемящей уверенности в том, что меня любят – громко, несовершенно и без каких-либо условий. Меня любят. И точка.

Я бы сказал тому парню – тому, из приемных семей, который считал себя недостойным любви и вздрагивал от любого прикосновения, – я бы сказал ему, что все это его ждет. Что однажды он будет сидеть на крыльце, которое построил своими руками, пить кофе с семьей, которую выбрал сам, и все это будет хаотично, его будут прерывать на самом интересном месте, но это будет абсолютно, до смешного того стоить.

Он бы мне не поверил. Но это нормально.

Я и сам с трудом в это верю.