Текст книги "Сплошная непредсказуемость (ЛП)"

Автор книги: Райан Кендалл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 22 страниц)

Глава двадцать третья

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ВСЕМУ СВОЕ МЕСТО

Эмми

– Ладно, хватит. Я больше не могу на это смотреть.

Крю бросает на меня свирепый взгляд поверх разделочной доски, его нож замирает на полпути.

– Я режу лук. Что не так?

– У тебя совершенно неправильная техника. Ты так без пальца останешься.

– Я обезвреживал подозреваемых голыми руками. Думаю, с луком я как-нибудь справлюсь.

– Обезвреживать подозреваемых и шинковать лук – два совершенно разных навыка.

Я оттесняю его бедром в сторону и забираю нож.

– Вот. Смотри. Тебе нужно оставить корень целым, видишь? Затем режешь по горизонтали, потом по вертикали, и потом поперек. Идеальные кубики каждый раз.

Он наблюдает за мной с той напряженностью, которую, вероятно, приберегает для тактических инструктажей.

– А при чем тут корень?

– Он держит все вместе. Не дает луковице развалиться, пока ты режешь.

– Это кажется… излишне сложным.

– Это кулинария, милый. Контролируемый хаос.

Ласковое обращение срывается с моих губ прежде, чем я успеваю себя остановить. Мы оба замираем.

– Я хотела сказать… – начинаю я.

– Все в порядке, – быстро перебивает он. – Это, э-э… все в порядке.

Какое-то время мы просто стоим, и кухня вдруг кажется очень тесной.

– Итак. – Я прочищаю горло. – Ты хочешь научиться это готовить или нет? Потому что мне нужна помощь, если я собираюсь протестировать три рецепта за сегодняшний вечер.

– Я же сказал, что помогу.

Крю забирает нож, ставя руки так, как я ему показала.

– Так что мы там готовим?

– Филе-миньон с соусом из красного вина, картофельное пюре с трюфелями и шоколадное суфле, которое получится либо идеальным, либо обернется полной катастрофой. – Я туже затягиваю фартук. – Это для главы «Кулинария, чтобы впечатлить». Еда для свидания.

– Кажется, это слишком много еды для двоих.

– Дело в самом процессе, а не в количестве. Хотя… – Я усмехаюсь, глядя на него. – Ты точно будешь доедать остатки.

Он издает звук, который можно принять за согласие, и начинает резать. Его техника все еще хромает, но он старается, и от одного только вида того, как Крю Дженсен – заслуженный агент ФБР – старательно шинкует лук, у меня щемит в груди.

Не надо, – говорю я себе. – Не лезь туда.

Слишком поздно. Я лезу туда уже несколько недель.

– Так, лук в кастрюлю для соуса.

Я объясняю ему, что делать дальше: обжарить филе, чтобы получилась идеальная корочка, приготовить соус из красного вина, почистить и отварить картофель до мягкости. Крю следует инструкциям с военной точностью, задает уточняющие вопросы и делает мысленные пометки.

– А у тебя и правда неплохо получается, – говорю я ему.

– Я хорошо следую протоколам.

Он почти улыбается. Почти.

Пока картошка варится, мы переходим к фокачче. Потому что какой же изысканный ужин со стейком без теплого хлеба, чтобы макать его в соус?

– Тебе нужно его вымесить, – объясняю я, вываливая липкое тесто на присыпанную мукой столешницу. – Размять клейковину. Чтобы тесто стало гладким и эластичным.

– Покажи.

Я показываю: ребром ладони толкаю вперед, складываю, поворачиваю, повторяю. Ритм медитативный, знакомый. Я пеку хлеб с шести лет, стоя на табуретке на кухне у бабушки.

– Твоя очередь.

Крю подходит к тесту так, словно оно может на него напасть. Он давит слишком сильно, и оно прилипает к его ладони.

– Нежнее, – говорю я. – Это не подозреваемый. Тебе не нужно его заламывать.

– Это сложнее, чем кажется. – Его губы кривятся в ироничной усмешке.

– Иди сюда.

Я становлюсь позади него, обхватываю его руками и кладу свои ладони поверх его.

– Вот так. Чувствуешь ритм?

Он замирает.

Я прижимаюсь к его спине, мои руки движутся вместе с его руками, направляя каждое движение. Я чувствую напряжение в его плечах, слышу, как его дыхание становится прерывистым.

– Эмми. – Его голос звучит хрипло.

– Просто почувствуй, – шепчу я. – Надавил, сложил, повернул. Надавил, сложил, повернул.

Мы месим тесто вместе, мое тело движется в такт с его, и это…

Это слишком.

– Кажется, я понял, – говорит Крю через минуту, и я быстро отстраняюсь с пылающим лицом.

– Точно. Да. Хорошо. Ты понял.

Мы не смотрим друг на друга.

Фокачча отправляется в миску подниматься. Филе обжарено и отдыхает, картофельное пюре томится на дальней конфорке. Я начинаю отделять белки от желтков для суфле, остро ощущая, как Крю перемещается по кухне за моей спиной, убирает, расставляет все по местам, стараясь помочь, и от этого у меня щемит сердце.

– Можно тебя кое о чем спросить? – произносит он.

– Конечно.

– Почему кулинария?

Я останавливаюсь с шоколадом в руке.

– Что ты имеешь в виду?

– Почему именно это? Кулинарные книги, рецепты, вот это все. Почему именно готовка?

Это серьезный вопрос. Не пустая болтовня, не поверхностный интерес. Он действительно хочет знать.

– Моя бабушка, – отвечаю я, снова принимаясь за помешивание. – Она меня научила. Каждое воскресенье я приходила к ней, и мы готовили вместе – все, что ей в тот день хотелось. Что угодно. Тамале, тушеное мясо, домашнюю пасту. Она говорила, что еда – это способ показать людям, что ты их любишь.

– Отсюда и идея для книги. Готовить для своего человека.

– Да. – Я улыбаюсь воспоминаниям. – Она часто говорила, что сказать «я люблю тебя» может каждый, но далеко не каждый сможет приготовить тебе еду со вкусом дома. Еда – это любовь, которую можно подержать в руках.

Крю на мгновение замолкает.

– Звучит так, будто она была чудесной.

– Так и было. Она умерла несколько лет назад. Рак. – Я смаргиваю неожиданно подступившие слезы. – Прости. Не знаю, почему я…

– Не извиняйся.

– Я просто иногда по ней скучаю. Особенно когда готовлю. Такое чувство, будто она все еще здесь, понимаешь? Будто я продолжаю делать что-то важное.

Он подходит ближе. Не прикасается, но стоит рядом. Просто присутствует.

– А как насчет тебя? – спрашиваю я, отчаянно желая сменить тему. – В чем твоя страсть? Что ты любишь?

Кажется, этот вопрос застает его врасплох.

– Я не… не уверен, что у меня есть страсть.

– У каждого есть какая-то страсть.

– У меня есть режим. Инструкции. Это не то же самое, что любить что-то.

– А что было раньше? Кем ты хотел стать в детстве?

Снова пауза. В этот раз длиннее.

– У меня не было возможности об этом думать, – наконец произносит он. – Когда тебя перебрасывают из одной приемной семьи в другую, ты не мечтаешь о будущем. Ты просто пытаешься пережить настоящее.

Мое сердце немного сжимается.

– Крю…

– Все нормально. Это было давно. – Он берет кухонное полотенце и складывает его с излишней аккуратностью. – Думаю, именно поэтому мне так нравится порядок. Когда вокруг царит хаос, ты сам создаешь порядок. Обеспечиваешь себе безопасность.

– В этом есть смысл.

– А еще это значит…

Он замолкает и качает головой.

– Что это значит?

– Что со мной сложно. Общаться. Быть рядом. – Он откладывает полотенце. – Я знаю, что со мной непросто, Эмми. Я знаю, что мой характер – это испытание. Эти проверки замков, подсчеты, эта потребность, чтобы все было строго на своих местах. Большинство людей не могут с этим справиться.

– С тобой не так уж и тяжело. Ты просто… требовательный. Нет ничего плохого в том, чтобы точно знать, что тебе нужно.

– Большинство людей с этим бы поспорили.

– Большинство людей – идиоты.

Это вызывает у него смех – настоящий, искренний и теплый. Мне хочется сохранить этот звук в памяти.

– Пойдем. – Я достаю из холодильника две бутылки пива – дорогого крафтового, которое купила на прошлой неделе, – и протягиваю одну ему. – Ужин будет готов только через час. Пойдем посидим.

–

Мы устраиваемся на диване лицом друг к другу, за окном мерцают огни ночного города. Мерфи вклинивается между нами, урча, словно маленький трактор.

– Ладно, – говорю я, поджимая под себя ноги. – Давай сыграем в игру.

– В какую еще игру?

– В вопросы. Мы будем по очереди о чем-нибудь спрашивать. Отвечать нужно честно.

Крю прищуривается.

– Похоже на допрос.

– Это не допрос. Это возможность узнать друг друга. Мы живем вместе уже несколько недель, а я до сих пор так много о тебе не знаю.

– Ты знаешь предостаточно.

– Я знаю, что ты проверяешь замки по четыре раза, что ты любишь яичницу-болтунью и что в глубине души питаешь слабость к Мерфи, хоть и притворяешься, что он тебя раздражает. Я не знаю главного.

– Это и есть главное.

– Я о сокровенном, Крю. Давай. Я начну. – Я делаю глоток пива, раздумывая. – Какое твое самое счастливое воспоминание?

Он долго молчит. Я уже собираюсь сказать, что он может пропустить вопрос, когда он наконец заговаривает.

– Выпускной в тренировочном лагере.

– Правда?

– Это был первый раз, когда я довел дело до конца. Первый раз, когда я стал частью чего-то большего, чем я сам. Я чувствовал такую гордость за себя. – Он ковыряет этикетку на бутылке. – Мой сержант-инструктор пожал мне руку и сказал, что гордится мной. До этого мне никто такого не говорил.

От этой картины у меня разрывается сердце: восемнадцатилетний Крю, совсем один в этом мире, отчаянно хочет, чтобы кто-то им гордился, чтобы кто-то признал, как упорно он трудился, чтобы добиться этого.

– Моя очередь, – тихо произношу я.

– Чего ты боишься больше всего?

Я не ожидала, что он так быстро перейдет к серьезным темам.

– Эм. Одиночества, наверное. Остаться одной, когда не для кого готовить, не о ком заботиться. Вся моя семья так привязана друг к другу, мы так близки, и от мысли, что у меня этого не будет… – Я замолкаю и делаю глубокий вдох. – Твой черед. О чем ты никогда никому не рассказывал?

Крю делает большой глоток пива.

– Иногда я разговариваю с Мерфи, когда тебя нет дома. Веду полноценные беседы. Рассказываю ему о своем дне.

Я поджимаю губы, стараясь не улыбнуться.

– Это очаровательно.

– Это жалко.

– Это очаровательно. А Мерфи – отличный слушатель.

– Это так. Абсолютно не осуждающий. – Губы Крю дергаются. – Твоя очередь. Чего бы тебе хотелось, но ты боишься попросить?

Этот вопрос бьет в самое больное место. Я задумываюсь – серьезно задумываюсь.

– Чтобы меня выбрали, – наконец говорю я. – Не просто приняли. Не просто я была удобной. А по-настоящему выбрали, и не кого-то, а именно меня. Со всем моим хаосом, беспорядком и избыточностью. – Я смеюсь, но смех выходит более дрожащим, чем мне хотелось бы. – Это тоже звучит жалко.

– Вовсе нет.

– Какой самый импульсивный поступок ты совершал в своей жизни? – спрашиваю я, уводя наш разговор от этой тяжести в груди.

– Добавил пункт о девушке, пока ты сидела в моей гостиной.

Он даже рассмеялся.

– И это было импульсивно? Это был документ на семнадцать страниц с цветовыми закладками!

– Добавление самого пункта было импульсивным. Остальной документ был готов заранее.

Теперь смеюсь я, смеюсь по-настоящему, а Крю улыбается – той редкой, мягкой улыбкой, которая преображает все его лицо, – и я думаю, что так могло бы быть. Так могло бы быть у нас.

Если бы это было по-настоящему.

Мы еще час обмениваемся вопросами. Глупыми: любимый фильм (он выбирает «Крепкий орешек», что неудивительно), худшее свидание в жизни (у меня было с парнем, который привел с собой мать), самый неловкий момент (у него – когда он случайно толкнул не того человека во время тренировки). Серьезными: о чем больше всего жалеешь, что бы ты в себе изменил, какой бы ты хотел видеть свою жизнь через десять лет.

К тому времени, как звенит таймер духовки, мне кажется, что я его знаю. По-настоящему знаю. Парня, скрывающегося за всеми этими стенами, правилами и защитными механизмами.

И он мне нравится. Видит Бог, он мне очень нравится.

–

Ужин проходит идеально.

Стейки получаются настолько нежными, что тают во рту, фокачча – золотистой и воздушной, шоколадное суфле – горячим и насыщенным. Крю ест так, словно в его жизни никогда не было домашней еды – и я с грустью осознаю, что, скорее всего, так оно и есть. Во всяком случае, не такой. Не приготовленной с любовью и вниманием кем-то, кто хотел его накормить. Хотел убедиться, что он чувствует заботу и тепло.

– Это невероятно, – произносит он с набитым фокаччей ртом.

– Правда?

– Это самое вкусное, что я когда-либо ел.

– Ты говоришь так только потому, что сам помогал готовить.

– Я говорю так, потому что это правда. – Он смотрит на меня через стол, и от чего-то в его взгляде у меня перехватывает дыхание. – Спасибо, Эмми.

– За что?

– За это. За… – Крю неопределенно взмахивает рукой. – За все это.

Я не знаю, что ответить, поэтому просто улыбаюсь и краду немного его картофельного пюре.

Позже, когда посуда вымыта, а остатки еды убраны в аккуратно подписанные контейнеры, мы снова оказываемся на диване. По телевизору идет какой-то фильм, который ни один из нас толком не смотрит. Мерфи растянулся на наших коленях, словно пушистый мост.

Я не помню, как уснула.

В одну минуту я смотрю на ползущие по экрану титры, а в следующую – моргаю, просыпаясь в тусклом свете заставки телевизора, моя голова покоится на плече Крю, его рука свободно обнимает меня. Мы сплелись так, что это должно было бы казаться неловким, но это не так.

Мне нужно отодвинуться. Уйти в свою постель. Установить между нами дистанцию, пока это не начало казаться тем, чем не является.

Но вместо этого я закрываю глаза.

Меня будит звук – низкий, гортанный стон, от которого кровь стынет в жилах.

– Крю? – Я сажусь, дезориентированная, сердце бешено колотится. В квартире темно, телевизор выключился сам по себе. – Крю, что…

Он неподвижно лежит рядом со мной, все его мышцы напряжены. Его дыхание прерывистое, поверхностное. А потом он снова издает этот звук – и я понимаю, что это не стон. Это всхлип. Отчаянный, животный, полный первобытного ужаса.

– Крю, проснись. – Я хватаю его за плечи и трясу. – Тебе снится сон. Это просто сон.

Его руки сжаты в кулаки, челюсти стиснуты так сильно, что я слышу скрежет зубов. Он где-то далеко – в каком-то ужасном месте, куда я не могу дотянуться.

– Крю! – Я сжимаю его плечи, встряхивая. – Проснись. Пожалуйста, проснись. Ты в безопасности. Ты дома. Ты…

Его глаза распахиваются. Дыхание сбито, кожа влажная от пота, зрачки расширены до предела.

– Эй. – Я беру его лицо в ладони, заставляя посмотреть на меня. – Это я. Это Эмми. Все хорошо. Ты в своей квартире. Ты в безопасности.

– Эмми? – Его голос дрожит.

– Я здесь. Я рядом.

Он долго смотрит на меня, его грудь тяжело вздымается. А затем что-то внутри него ломается, и он утыкается лбом мне в плечо, все его тело бьет дрожь.

– Прости, – выдавливает он. – Прости, я…

– Не извиняйся. Не смей извиняться. – Я обхватываю его руками, крепко прижимая к себе. – Все хорошо. Я держу тебя. Ты в порядке.

Мы сидим так очень долго. Я обнимаю его. Он позволяет мне его обнимать.

В конце концов, дрожь утихает. Его дыхание выравнивается. Но он не отстраняется, а я его не отпускаю.

– Хочешь поговорить об этом? – тихо спрашиваю я.

– Нет.

– Хорошо.

– Это было… – Крю замолкает и сглатывает. – Спасибо, что разбудила меня.

– Конечно. – Я касаюсь его челюсти, глажу по щеке. – Ты как?

Он коротко кивает.

– Можно мы посидим в обнимку еще несколько минут?

Я улыбаюсь.

– Конечно.

Глава двадцать четвертая

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

СНЯТО С ПОВЕСТКИ

Крю

– Дженсен. В мой кабинет.

Голос Дэниелса разносится по всему офису, и я вскакиваю со стула прежде, чем успеваю об этом подумать. Фостер бросает на меня вопросительный взгляд из-за своего стола, вскинув брови. Я пожимаю плечами. Без понятия.

Путь до кабинета Дэниелса кажется длиннее обычного. Мой мозг уже прокручивает сценарии – что-то случилось по делу Маркетти? Я упустил что-то в отчетах? Появилась новая оценка угроз, которую я еще не видел?

Я стучу по дверному косяку.

– Садись. – Дэниелс указывает на стул напротив своего стола.

Он улыбается, что бывает крайне редко. Дэниелс не улыбается, если только кого-то не повышают или не арестовывают.

Я сажусь.

– Перейду сразу к делу. – Он откидывается в кресле, соединив кончики пальцев домиком. – Вакансия в Анкоридже закрыта.

Я моргаю.

– Сэр?

– Паттерсон согласился. Видимо, ухватился за эту возможность. Семья его жены родом из Фэрбанкса. – Он пренебрежительно машет рукой. – Суть в том, что вопрос снят с повестки. Ты остаешься в Далласе.

Мне требуется несколько мгновений, чтобы осознать его слова.

Остаюсь в Далласе.

Никакого перевода. Никакого нового города, новых врачей, новых правил. Не нужно начинать все с нуля.

Я должен чувствовать облегчение. Это то, чего я хотел, то, ради чего плел интриги, манипулировал и добавил пункт о девушке в договор с соседкой по квартире. Это победа.

Так почему же в животе такое чувство, будто он залит бетоном?

– Это… хорошие новости, сэр.

– Еще бы. – Дэниелс изучает меня тем самым цепким взглядом, который сделал его одним из лучших следователей в Бюро. – Должен сказать, Дженсен, еще пару месяцев назад я не был в тебе уверен. Ты был натянут как струна. Половина отдела боялась с тобой заговорить.

– Я знаю о своей репутации, сэр.

– Но в последнее время… – Он склоняет голову. – Ты изменился. Стал больше открытым. Меньше похож на парня, который готов оторвать кому-нибудь руку за слишком громкое дыхание.

– Я не…

– Это все та девушка, да? – Его улыбка становится шире. – Эмми.

От того, как ее имя звучит из его уст, у меня в груди что-то сжимается.

– Она… хорошо на меня влияет, – выдавливаю я.

– Еще бы. Фостер говорит, что ты начал уходить с работы вовремя. Ешь нормальную еду. Черт возьми, он сказал, что на прошлой неделе ты напевал в лифте.

Я убью Фостера.

– Суть в том, – продолжает Дэниелс, – что бы она ни делала, это работает. Ты становишься лучшим агентом, когда не работаешь на износ и не злишься. Так что… – Он встает, протягивая руку. – Держись за нее, Дженсен. Это приказ.

Я на автомате пожимаю ему руку.

– Да, сэр.

– А теперь проваливай. Разве тебя дома не ждет девушка?

Я киваю, бормочу что-то подходящее случаю и на автопилоте выхожу из кабинета.

Фостер устраивает мне засаду еще до того, как я добираюсь до своего стола.

– Ну? Что случилось? На тебе лица нет, будто кто-то умер.

– Перевод отменяется.

– Это же здорово! – Он хлопает меня по плечу. – Это же то, чего ты хотел, верно? Ты остаешься. Никакой Аляски. Никаких начинаний с нуля.

– Верно.

– Тогда почему у тебя такой вид, будто тебя сейчас стошнит?

Потому что нашему договору с Эмми конец.

Эта мысль бьет меня словно пуля в грудь. Весь смысл пункта о девушке заключался в том, чтобы убедить Дэниелса, что я пустил здесь корни. Обзавелся связями с местным сообществом. Получил вескую причину остаться.

Теперь я остаюсь. А значит, мне больше не нужна фальшивая девушка.

А значит, мне больше не нужна Эмми.

– Крю. – Голос Фостера теперь звучит обеспокоенно. – Поговори со мной. Что происходит?

– Я должен это закончить.

– Закончить что?

– Наш договор. С Эмми. – Слова на вкус как пепел. – Он должен было продлиться только до тех пор, пока не разрешится ситуация с переводом. Таков был уговор. Раздел 7, подпункт С. Четкая дата окончания.

Фостер пристально смотрит на меня.

– Ты шутишь.

– Мы об этом договорились.

– К черту ваши договоренности. – Он хватает меня за руку, утаскивая в сторону комнаты отдыха, подальше от чужих ушей. – Ты же не собираешься всерьез все с ней закончить из-за какого-то дерьмового пункта, который ты написал еще до того, как узнал ее?

– Это не дерьмовый пункт. Это условия нашего договора.

– Крю. Послушай меня. – Фостер становится прямо передо мной, загораживая дверь. – Я видел, как ты влюбляешься в эту девушку. Я видел, как ты превращаешься в нормального человека из тактического робота с зависимостью от кофе. И теперь ты собираешься выбросить все это на помойку, потому что – что? В бумажках так написано?

– Дело не в бумажках.

– А в чем тогда?

В том, что она заслуживает лучшего.

В том, что я обманом втянул ее в это с самого начала.

В том, что с каждым днем, проведенным с ней, я вязну все глубже, и когда Эмми наконец поймет, что я не тот, кто ей нужен – что я не смогу дать ей семью и будущее, о которых она мечтает, – это меня уничтожит.

Лучше покончить с этим сейчас. На моих условиях. До того, как она узнает правду.

– Дело в том, что так будет правильно, – произношу я.

– Правильно. – Фостер смеется, но в его смехе нет веселья. – Правильно было бы сказать ей о своих чувствах. Правильно было бы дать вам реальный шанс, а не прятаться за договорами и пунктами.

– Она подписалась на фиктивные отношения. Не на настоящие.

– А ты хоть раз спросил, чего хочет она?

Я не отвечаю.

– Крю…

– Мне пора. – Я отстраняю его, направляясь к двери. – Мне нужно… мне нужно поговорить с ней.

– Не делай этого, – доносится мне вслед голос Фостера. – Ты будешь жалеть об этом до конца своей жизни.

Возможно, он прав.

Но я все равно продолжаю идти.

–

Дорога домой занимает двадцать три минуты. Я считаю каждую из них, пытаясь придумать, что сказать Эмми.

Ситуация с переводом разрешилась. Наш договор подошел к своему логическому завершению. Спасибо за твое участие.

Слишком официально.

Я думаю, нам стоит снова стать просто соседями по квартире.

Слишком небрежно.

Я все заканчиваю, потому что влюбляюсь в тебя и до смерти боюсь, что если не остановлю это сейчас, то никогда не оправлюсь, когда ты уйдешь.

Слишком честно.

Я заезжаю на свое парковочное место и долго сижу там, вцепившись руками в руль.

Я смогу это сделать. Я делал вещи и посложнее. Я зачищал здания, полные вооруженных преступников. Я давал показания в федеральном суде. Я пережил одиннадцать приемных семей, увольнение по медицинским показаниям и годы терапии, чтобы заставить свой мозг функционировать как у более-менее нормального человека.

Я смогу порвать со своей фальшивой девушкой.

Даже если в процессе это разорвет на куски меня самого.