Текст книги "Сплошная непредсказуемость (ЛП)"

Автор книги: Райан Кендалл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 22 страниц)

Глава тридцать пятая

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

НЕОПРЕДЕЛЕННОСТЬ

Эмми

Дорога назад в Даллас ощущается как пробуждение ото сна.

Еще минуту назад мы были в доме – украденные поцелуи на чердаке, его руки на моей коже, обещание чего-то большего, повисшее между нами. А в следующую мы уже грузим сумки в машины и прощаемся с деревьями, звездами и местом, где все изменилось.

Крю едет с Фостером. Я – с Сэйди. Это разделение кажется намеренным, словно нам обоим нужно пространство, чтобы осмыслить случившееся. Или, возможно, я просто накручиваю себя.

– Ну? – требует Сэйди, прежде чем мы успеваем выехать на шоссе. – Что было после того, как мы уехали?

– Мы поговорили.

– Поговорили.

– И… не только.

– Эмми!

– Ничего серьезного! Просто, – я чувствую, как заливаюсь краской, – целовались. На чердаке. На его ужасном надувном матрасе.

Сэйди визжит так громко, что я едва не вылетаю на встречную полосу: – Я так и знала! Знала, что если оставить вас наедине, это сработает. Фостер торчит мне двадцать баксов.

– Вы делали на нас ставки?

– Очевидно же. Я ставила на то, что вы во всем разберетесь в эти выходные. А он думал, что вы протянете до Рождества. – Она победоносно усмехается. – Ну так что? Вы теперь вместе? Типа, официально?

Я смотрю через лобовое стекло на шоссе.

– Я не знаю.

– Что значит «ты не знаешь»? Ты только что сказала, что вы целовались на чердаке!

– Да. И это было… – Я ищу подходящее слово. – Невероятно. Но мы не обсуждали, что это значит. Кто мы теперь друг другу. И что будет дальше.

– Значит, поговорите об этом, когда вернетесь домой.

– Да. – Я прикусываю нижнюю губу. – Да, поговорим.

Я уверена, что мы поговорим.

–

Вот только мы этого не делаем.

К тому времени, как мы возвращаемся в Даллас, уже поздно. Мы в усталом молчании тащим свои сумки наверх, обходя друг друга в привычной манере соседей по квартире. Но теперь я чувствую что-то новое: от каждого прикосновения плеч, от каждого случайного касания по моей коже пробегают мурашки.

– Я, пожалуй… – Крю кивает в сторону своей комнаты. – Завтра рано вставать.

– Точно. Да. Мне тоже. – Мне не нужно рано вставать. До полудня у меня вообще нет никаких дел. Но я не знаю, что еще сказать.

Мы стоим в коридоре, в трех шагах друг от друга, и никто из нас не двигается.

– Эти выходные были… – Он замолкает, затем начинает снова: – Я рад, что мы…

– Я тоже.

Тишина. Где-то в квартире мяукает Мерфи, недовольный тем, что его игнорируют.

– Спокойной ночи, Эмми.

– Спокойной ночи, Крю.

Я делаю шаг вперед и обнимаю его. На долю секунды он напрягается – старые привычки, – а затем тает, обхватывает меня руками и утыкается лицом в мои волосы.

Мы замираем так на долгое мгновение. Просто держим друг друга в объятиях.

– Спокойной ночи, – снова произносит он, на этот раз тише.

– Спокойной ночи.

Мы отстраняемся друг от друга и расходимся по своим комнатам. По своим кроватям.

Это странно.

Я лежу без сна уже несколько часов, обнимаю Мерфи и смотрю в потолок, прокручивая в голове каждое мгновение этих выходных. Поцелуй у комода. Чердак. То, как Крю смотрел на меня в свете камина.

Мой телефон вибрирует.

Сэйди: Ну??? Вы поговорили???

Я: Мы обнялись и пошли спать.

Сэйди: ЭММИ.

Я: Знаю.

Сэйди: По разным кроватям???

Я: Да.

Сэйди:ЭММИ.

Я: ЗНАЮ.

Я бросаю телефон на тумбочку и натягиваю одеяло на голову.

Завтра. Мы разберемся во всем завтра.

–

Но завтра Крю уходит еще до того, как я просыпаюсь.

Я плетусь на кухню в девять утра, все еще в пижаме, и нахожу записку на стикере, прилепленном к кофеварке.

Ранняя смена. Не хотел тебя будить. – К.

И все. Никаких «поговорим позже». Никаких «выходные были потрясающими». Только его инициал и едва различимый почерк.

Я варю кофе, кормлю Мерфи, убираю его лоток и стараюсь не накручивать себя.

Все в порядке. У него работа. Он занят. Это ничего не значит.

Вот только ощущается это совершенно иначе. Кажется, что между нами снова увеличивается дистанция, снова вырастают стены, возвращается то самое старательное избегание, которое мы оттачивали последние два месяца.

Прекрати, – говорю я себе. – Ты ведешь себя нелепо.

Но тревога гложет меня все утро, пока я принимаю душ, одеваюсь и еду в центр города, чтобы встретиться с моим агентом за обедом.

–

Рэйчел Бойс – настоящее стихийное бедствие, деловая жительница Нью-Йорка, которая приехала в Даллас на неделю ради какого-то романтического конвента, о котором я не имею ни малейшего понятия.

Ей сорок пять, в темных волосах пробивается ранняя седина, всегда в деловом блейзере. Когда три года назад я отправила запрос на издание своей первой кулинарной книги, она была единственным агентом, который ответил, и ответила она громко. Телефонный звонок в 7 утра, ее голос пробился сквозь мою сонную растерянность: «Это хорошо. Это действительно хорошо. Я хочу быть твоим представителем, а я нечасто такое говорю».

Она не лгала. Она редко бросает слова на ветер.

– Выглядишь паршиво, – заявляет Рэйчел, когда я сажусь за столик в техасско-мексиканском ресторане, который она выбирает каждый раз, когда приезжает в город. – Ты вообще спала? Тебе нужен сон. Я не смогу продавать книги зомби.

– Я тоже рада тебя видеть, Рэйчел.

– Я серьезно. У тебя мешки под глазами. – Она подзывает официанта и заказывает чипсы с кесо, даже не взглянув в меню, а затем продолжает нестись как танк, не дав мне и слова вставить. – В любом случае. Нам нужно кое-что обсудить. Издатель в восторге от рукописи. Просто в восторге. Маркетологи уже вовсю ее занимаются.

– Это хорошо.

– Это отлично. Предзаказы идут на ура. – Она подается вперед, постукивая по столу для убедительности. – И им безумно нравится посвящение. «Угрюмому мужчине, который научил меня, что любовь не обязательно должна быть идеальной, чтобы быть настоящей». Очень интригующе. Отлично продается. Они хотят сыграть на этом – добавить завесу тайны. Кто же этот угрюмый мужчина? Люди это проглотят с потрохами.

Я ерзаю на стуле.

– В этом нет никакой тайны. Просто это… личное.

– Личное отлично продается, Эмми. Личное – это и есть твой бренд. – Она внимательно меня изучает. – Ну так что? Он существует на самом деле? Этот угрюмый мужчина?

Я чуть не давлюсь водой.

– Это просто золотая жила для маркетинга. – Она взмахом руки останавливает официанта и делает заказ на нас обеих. – А теперь к делу. Нам нужно обсудить книжный тур. Десять городов, начнем с Далласа, это очевидно. Лос-Анджелес. Чикаго. Нью-Йорк. Возможно, Остин – у тебя ведь техасские корни, да? Мы на этом сыграем. Местная девчонка добивается успеха.

– Рэйчел…

– И интервью. Огромное количество интервью. Все захотят поговорить о том, что вдохновило тебя на книгу. О загадочном угрюмом мужчине. – Она подается вперед, в ее глазах вспыхивает блеск: – За этим стоит какая-то история? Что-то пикантное, что мы могли бы использовать?

За этим стоит история?

Я думаю о Крю. О доме в лесу. О том, как мы целовались на надувном матрасе, как я проснулась в одиночестве, не имея ни малейшего понятия о том, что между нами происходит.

– Все сложно, – говорю я.

Она изучает меня поверх кромки бокала с вином.

– Ты кажешься рассеянной, дорогая. Отстраненной. Все в порядке?

– Все отлично.

– Эмми.

Я вздыхаю. Рэйчел знает меня достаточно долго, чтобы раскусить мои попытки увильнуть от ответа.

– Просто… есть один человек. И я не знаю, кто мы друг другу. Я провела с ним выходные, и это было потрясающе, а теперь я вернулась, и не знаю, хочет ли он того же, чего хочу я, и я пытаюсь не превращать это в катастрофу, но…

– Дыши. – Она поднимает руку. – Этот «кто-то» имеет отношение к угрюмому мужчине из твоего посвящения?

– …Возможно.

– И чего именно ты хочешь?

Этот вопрос застает меня врасплох. Потому что я знаю, чего хочу. Всегда знала. Я хочу брака. Хочу детей. Хочу воскресных ужинов, рождественских утр и человека, который будет выбирать меня каждый день.

Я хочу Крю.

Но хотеть чего-то и получить это – две совершенно разные вещи.

– Я хочу, чтобы он был уверен, – тихо произношу я. – Хочу знать, что все это не рухнет в ту же секунду, как возникнут трудности. Он уже оттолкнул меня однажды. Я не смогу пережить это снова.

Она на мгновение замолкает.

– Ты говорила ему об этом?

– Не прямым текстом.

– Пожалуй, тебе стоит это сделать. – Она тянется через стол и похлопывает меня по руке. – Общение, дорогая. Оно полезно не только для книжных сделок.

Приносят еду – салат тако для нее, сырные энчилады для меня, – и Рэйчел плавно возвращается к делам. Даты тура. Интервью. Возможные участия в подкастах. Я ковыряю рис в тарелке, киваю и издаю подходящие звуки, но мои мысли витают совсем в другом месте.

Чего ты хочешь?

Я хочу перестать бояться. Хочу верить, что Крю не сбежит, когда станет страшно.

– …и, конечно, участие в подкастах будет иметь ключевое значение. Эмми? Эмми, ты меня слушаешь?

– Прости. – Я выдавливаю улыбку. – Долгие выходные.

Рэйчел вздыхает, но в ее голосе звучит нежность.

– Иди домой. Поспи. Разберись со своими любовными перипетиями. – Она жестом просит счет. – И позвони мне завтра. Нам предстоит много работы.

–

Я на полпути к дому, когда мой телефон вибрирует. На экране высвечивается имя Крю. Мое сердце пропускает удар.

Крю: Ты свободна сегодня вечером?

Я пристально смотрю на слова, пытаясь расшифровать их смысл. Это нечто непринужденное? Многозначительное? Он собирается сказать мне, что выходные были ошибкой, что мы должны снова стать просто соседями по квартире, что он не готов к…

Выскакивает еще одно сообщение.

Крю:Я хочу пригласить тебя на нормальное свидание.

Затем, через несколько секунд:

Крю: Наше первое. На этот раз по-настоящему.

На моем лице расплывается улыбка прежде, чем я успеваю ее сдержать. Я перечитываю сообщения еще раз. Затем в третий раз.

«На этот раз по-настоящему».

Мои пальцы порхают по клавиатуре.

Я: Да! Заедешь за мной в 7?

Его ответ приходит почти мгновенно.

Крю: Я живу с тобой.

Я: Ладно. Постучи в мою дверь в 7. Сделай это романтичным.

Пауза. Затем:

Крю: Посмотрим, что я смогу сделать.

Я ухмыляюсь как идиотка, заезжая на парковку.

Сегодня вечером у меня свидание. Настоящее свидание. С тем самым угрюмым мужчиной, который научил меня, что любовь не обязательно должна быть идеальной, чтобы быть настоящей.

И впервые за несколько месяцев мне не страшно.

Глава тридцать шестая

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ПРОРЫВ

Крю

Кабинет доктора Рейес ничуть не изменился за все те годы, что я сюда хожу.

Тот же бежевый диван. Те же абстрактные картины на стенах, в которых я так ничего и не понял. Та же коробка бумажных салфеток на столике, к которой я ни разу не прикоснулся. Это постоянство раньше успокаивало меня – еще одна вещь, на которую я мог рассчитывать, еще один якорь в мире, который казался вечно нестабильным.

Сегодня это кажется просто знакомым. И этого достаточно.

– Вы кажетесь другим, – замечает доктор Рейес. Она миниатюрная женщина лет пятидесяти, с добрыми глазами и чутьем на ложь, которое может посоперничать с чутьем любого следователя ФБР. – Что-то изменилось.

– Возможно.

– Не хотите объяснить?

Я смотрю на абстрактную картину – синие и золотые завитки, которые могут изображать океан, а могут и вовсе ничего не изображать.

– Сегодня вечером я веду Эмми на свидание.

– Вашу соседку.

– Да.

– Ту самую, с которой вы все оборвали, потому что были убеждены, что испортите ей жизнь.

Я морщусь.

– Не обязательно формулировать это именно так.

– А как бы вы предпочли, чтобы я это сформулировала?

– Не знаю. Менее точно.

Доктор Рейес едва заметно улыбается. Она работает моим психотерапевтом достаточно долго, чтобы оценить мой особый стиль уклонения от ответов.

– Так что же изменилось?

Что изменилось? С чего мне вообще начать?

– Мы ездили в мой дом в лесу, – медленно произношу я. – Тот, что в Оклахоме. Я достроил его, и она уговорила меня устроить новоселье. Приехали друзья. Мы провели выходные вместе, и я… – Я провожу рукой по волосам. – Я больше не мог притворяться. Что не хочу ее. Что я не…

Слово застревает у меня в горле.

– Что вы не… что? – мягко подсказывает доктор Рейес.

– Не влюблен в нее.

Эти слова повисают в воздухе. Я никогда раньше не произносил их вслух – ни при Фостере, ни при Эмми, ни даже самому себе. Но сейчас, сидя в этом кабинете, где я постепенно учился разрушать стены, возведенные вокруг себя, они кажутся правильными.

– Это серьезный шаг, – говорит доктор Рейес.

– Я знаю.

– И каково это? Произнести это вслух?

Я обдумываю вопрос.

– Чертовски страшно. Но еще… – Я ищу нужное слово. – Правильно. Это кажется правильным.

– А сегодняшнее свидание? На что вы надеетесь?

– На этот раз я хочу сделать все по-человечески. Никаких притворств. Никаких договоренностей. Только я и она, и мы попытаемся понять, может ли это быть по-настоящему.

– А вы верите, что может?

Месяц назад я бы ответил отрицательно. Месяц назад я был убежден, что слишком сломлен, слишком испорчен, слишком фундаментально неспособен быть тем, кто ей нужен. Я бы перечислил все причины, почему у меня не может этого быть – мое ОКР, моя тревожность, мои травмы, моя неспособность подпускать к себе людей.

– Я начинаю верить, – говорю я. – Верить, что это может стать реальностью.

Доктор Рейес медленно кивает.

– Это прогресс, Крю. Значительный прогресс.

– Это не ощущается как прогресс. Это ощущается так, словно я собираюсь прыгнуть со скалы в надежде, что внизу окажется вода.

– Именно так и ощущается уязвимость. Вы всю жизнь возводили стены, чтобы защитить себя. Решение опустить их – решение впустить кого-то – требует смелости.

– Или глупости.

– Иногда они выглядят одинаково. – Она откидывается на спинку кресла. – Могу я поделиться одним наблюдением?

– А я мог бы вас остановить?

– Нет. – Еще одна едва заметная улыбка. – Когда вы впервые пришли ко мне, вы находились в режиме выживания. Каждое решение, каждая рутина, каждые отношения – или их отсутствие – были направлены на минимизацию рисков. На то, чтобы обезопасить вас от той боли, которую вы пережили в детстве.

Я киваю. В этом нет ничего нового. И все же неприятно слышать, как она говорит об этом так прямолинейно. Грустный, одинокий мальчик стал грустным, одиноким мужчиной.

– Но безопасность – это не то же самое, что жизнь, – продолжает доктор Рейес. – И, думаю, где-то по пути вы начали это понимать. Дом, который вы построили. Дружба, которую вы поддерживали. А теперь – Эмми. – Она делает паузу. – Вы больше не просто выживаете, Крю. Вы выбираете жизнь. И это дорогого стоит.

Я смотрю на ковер с комком в горле.

– Страх никуда не исчезнет, – произносит доктор Рейес. – Не полностью. У вас все равно будут моменты, когда мозг будет приказывать вам бежать, защищаться, отталкивать людей до того, как они смогут уйти. Но теперь у вас есть инструменты. Стратегии. И, что еще важнее, у вас есть доказательства того, что вы можете справляться со сложными вещами и выходить победителем.

– Доказательства?

– Ваш дом. Ваша карьера. Два года непрерывной терапии. – Она не сводит с меня глаз. – Вы больше не тот человек, который вошел в этот кабинет, Крю. Вы проделали огромную работу. Вы заслужили право желать чего-то.

Желать чего-то – опасно. Эта старая мысль всплывает автоматически, как рефлекс, как шрам, который так до конца и не зажил.

Но, может быть, доктор Рейес права. Возможно, я так долго защищал себя от потерь, что забыл подумать о том, что могу обрести.

– А что, если я все испорчу? – Вопрос звучит тише, чем я планировал.

– Значит, испортите. Сделаете выводы. И попробуете снова. – Она склоняет голову. – Что бы вы сказали той версии себя, которая в восемнадцать лет покинула систему приемных семей? Тому парню, у которого не было никого и ничего?

Я думаю о том пацане. Злом. Испуганном. Убежденном в том, что его в принципе невозможно любить, что внутри него сломано что-то такое, что уже никогда не починить.

– Я бы сказал ему, что дальше будет лучше, – тихо произношу я. – Что когда-нибудь у него будет своя квартира. Работа, в которой он хорош. И люди, которым на него не плевать. – Я с трудом сглатываю. – Я бы сказал ему, что он не так одинок, как ему кажется.

– А что бы вы сказали ему о любви?

Вопрос попадает куда-то в самую глубь.

– Я бы сказал ему… – Мой голос срывается. Я прочищаю горло и пробую снова. – Я бы сказал ему, что он этого заслуживает. Даже если пока сам в это не верит. Даже если ему понадобится тридцать лет, чтобы понять, как ее принять.

Доктор Рейес на мгновение замолкает. Когда она заговаривает, ее голос звучит мягко: – Так почему вы не можете сказать себе это сейчас?

У меня нет ответа.

Или, возможно, он есть, просто я не готов произнести его вслух. Черт, что-то попало в глаз. Я усиленно моргаю и делаю резкий вдох.

– Крю. – Она подается вперед. – Вы всю жизнь верили, что не достойны того, что есть у других людей. Дома. Семьи. Любви. Но убеждения – это не факты. Это просто истории, которые мы рассказываем сами себе, – а истории можно переписать.

Я думаю об Эмми. О том, как она смотрит на меня, словно я достоин этого взгляда. О том, как она осталась, даже когда я отталкивал ее. О том, как она заставляет меня хотеть стать лучше – не потому, что меня недостаточно, а потому, что заставляет меня поверить в то, что я способен на большее.

– Я хочу ее переписать, – признаюсь я. – Хочу верить, что могу получить все это.

– Тогда начните с этого. Начните с желания. – Доктор Рейес улыбается – на этот раз искренне. – И посмотрим, куда это вас приведет.

Я выхожу из ее кабинета с такой легкостью на душе, какой не испытывал уже несколько месяцев.

Страх все еще на месте – вероятно, он останется со мной навсегда. Сомнения в себе и тревога. Но под всем этим есть кое-что еще. Что-то подозрительно похожее на надежду.

Глава тридцать седьмая

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ПЕРВОЕ СВИДАНИЕ (ПО-НАСТОЯЩЕМУ)

Крю

Я планировал тактические операции с меньшей тщательностью, чем это свидание.

Урок самообороны забронирован – отдельный зал в спортзале Бюро, 19:15. Ради этого мне пришлось попросить Родригеса об одолжении.

Столик на восемь вечера в ресторане с фермерскими продуктами. Эмми как-то упомянула его несколько месяцев назад, когда тестировала рецепты и жаловалась на качество местных ингредиентов. Наверное, она и не помнит, что говорила это. А я помню все.

А после ужина – крыша. Свой обеденный перерыв я потратил на то, чтобы перетаскать туда пледы и подушки, а еще прихватил бутылку вина, о которой пришлось погуглить, чтобы убедиться, что оно хорошее, и блютуз-колонку с плейлистом, который я составил сам. Да, я составил плейлист. Если бы Фостер узнал, он бы до конца жизни мне это припоминал.

В 18:45 я стою перед зеркалом в ванной и пытаюсь вспомнить, как дышать.

На мне темные джинсы, угольно-серая рубашка на пуговицах, рукава закатаны до локтей. Повседневно, но продуманно. Я побрился. Впервые за несколько месяцев воспользовался одеколоном – купил его много лет назад и никогда не пользовался, потому что на кого мне было производить впечатление?

На Эмми. Я всегда ждал ее.

Мерфи наблюдает за мной из дверного проема, осуждающе подергивая хвостом.

– Только не начинай, – говорю я ему.

Он мяукает.

– Я знаю, что делаю.

Еще одно мяуканье, глубоко скептическое.

– Ты кот. Твое мнение не учитывается.

Он отворачивается и уходит, что само по себе звучит как комментарий.

В 18:56 я стою у двери ее спальни. Рука поднята для стука. Я торчу здесь уже примерно сорок пять секунд.

Просто постучи. Ты штурмовал здания. Давал показания в федеральном суде. Уж в дверь-то ты постучать сможешь.

Я стучу.

– Иду!

Звуки шагов. Приглушенное ругательство. Что-то падает.

Дверь распахивается, и мой мозг отключается.

На Эмми платье. Темно-зеленое, цвета хвои, на тонких бретельках, с вырезом, намекающим на то, что я изо всех сил стараюсь не разглядывать. Волосы распущены, волнистые пряди ложатся на плечи. Минимум макияжа – ровно столько, чтобы глаза казались еще больше, а губы – чуть розовее.

Она прекрасна. Она всегда прекрасна. Но сейчас, зная, что она сделала это ради меня…

А затем до меня доходит.

Платье. Каблуки. Она думает, что мы идем в какое-то приличное место. Куда-то, что соответствует тому, как невероятно она выглядит. А я собрался вести ее в спортзал.

Черт.

– Привет, – говорит Эмми.

– Ты выглядишь… – Я прочищаю горло. – Ты выглядишь невероятно.

– Да? – Она делает поворот, и платье взлетает вокруг ее бедер. – Я сомневалась насчет зеленого, но Сэйди сказала…

– Сэйди была права. – Я провожу рукой по волосам, уже чувствуя себя идиотом, хотя с начала нашего свидания прошло всего десять секунд. – Эмми, я… Кажется, я облажался.

Ее улыбка меркнет.

– В каком смысле?

– Первая часть вечера. Я планировал… – Я выдыхаю. – Мне следовало сказать тебе, что надеть. Я не подумал. Я не занимаюсь таким. Планированием свиданий и… – Сейчас я несу какой-то бред, чего со мной никогда не бывает. – Тебе, наверное, придется переодеться.

– Переодеться? – Она опускает взгляд на свое платье, затем снова смотрит на меня. – Куда мы идем?

– Это должен был быть сюрприз.

– Крю.

– В спортзал. Я забронировал отдельный зал. Хотел научить тебя самообороне – закончить то, что мы начали по договору, но теперь по-настоящему. Затем ужин, а потом… – Я замолкаю. – В моей голове это звучало логично. Отвести тебя в место, которое принадлежит мне, показать эту часть моей жизни. Но на тебе платье и каблуки, ты выглядишь вот так, а я придурок, который понятия не имеет, как проходят свидания.

Я готовлюсь к разочарованию. Раздражению. Может быть, даже злости. Хоть к чему-то.

Вместо этого Эмми смеется.

Не надо мной – вместе со мной. Тепло, удивленно и по-настоящему радостно.

– Ты спланировал урок самообороны для нашего первого свидания?

– Я же говорил, что не знаю, как это делается.

– Крю. – Она подходит ближе и разглаживает ладонями ткань на моей груди. – Это самое типичное для тебя свидание из всех возможных. Мне очень нравится.

– Ты не злишься?

– С чего бы мне злиться? Ты подошел к этому с душой. Захотел разделить что-то со мной. – Эмми приподнимается на носочках и быстро целует меня в челюсть. – Дай мне пять минут переодеться. Кажется, у меня есть легинсы, которые не разрушат твою концентрацию окончательно.

– Ничего не обещаю.

Она ухмыляется и скрывается в своей спальне.

Я остаюсь стоять в коридоре с бешено колотящимся сердцем, пытаясь осознать, что только что произошло. Я облажался и признал, что облажался. А она не сбежала. Не вздохнула с укором. Не посмотрела на меня так, будто со мной слишком много возни.

Она рассмеялась, поцеловала меня и пошла переодеваться в легинсы.

Хм. Может быть, у меня все-таки получится.

–

Через пять минут Эмми появляется в черных легинсах, облегающей майке и кроссовках. Волосы теперь стянуты в хвост, а помада стерта.

В таком виде она почему-то кажется еще красивее. Расслабленная. Настоящая.

– Так лучше? – спрашивает она.

– Ты и до этого выглядела невероятно.

– А сейчас?

Я позволяю взгляду скользнуть по ее телу – изгиб талии, длина ног, обтянутых легинсами.

– А сейчас у меня будут проблемы с концентрацией.

– Отлично. – Она хватает сумочку – на этот раз поменьше – и берет меня под руку. – Пошли учиться драться.

– Защищаться, – поправляю я. – Мы будем учиться защищаться.

– Это одно и то же.

– Вообще-то нет.

Эмми уже тянет меня к двери, и я позволяю ей это, потому что, судя по всему, теперь я так и живу. Позволяю Эмми Маршалл тащить меня туда, куда ей вздумается.

Могу представить себе участь похуже.

–

В этот час спортзал Бюро пуст, в чем, собственно, и заключался смысл.

Эмми осматривается, пока я провожу пропуском, открывая бронированные двери – через стеклянные окна видны тренажерный зал, кардиозона и маты для спарринга.

– Здесь ты тренируешься?

– Почти каждый день, да.

– Здесь очень… по-казенному.

– Это федеральное здание.

– Точно. – Она ухмыляется. – Очень в твоем стиле.

Я веду ее мимо главного зала в отдельную тренировочную комнату, которую забронировал. Она меньше, уютнее – мягкое покрытие на полу, зеркальные стены, несколько тренажеров сдвинуты по углам.

– Ладно. – Эмми поворачивается ко мне, уперев руки в бока. – Какой план? Будешь учить меня драться?

– Я буду учить тебя защищаться. Драка – это нападение. Защита – это возможность спастись. – Я выхожу на середину мата. – Цель не в том, чтобы победить. Цель – увеличить дистанцию, чтобы убежать.

Она присоединяется ко мне, встряхивая руками, будто готовится к бою. Майка слегка задирается, когда она потягивается, обнажая полоску живота. Я заставляю себя сосредоточиться.

– Хорошо, тренер. Что сначала?

– Сначала… – Я встаю перед ней. – Поработаем над освобождением от захватов. Если кто-то схватит тебя сзади, твоим первым инстинктом будет вырываться. Это ошибка.

– Вырываться – это ошибка?

– Сопротивление отнимает энергию и выдает твои дальнейшие действия. Вместо этого… – Я встаю позади нее, небрежно обхватывая ее за талию. – Нужно перенести вес тела вниз, создать пространство для замаха и нанести удар.

Она напрягается, прижавшись ко мне, но не от страха. Я чувствую, как учащается ее дыхание, чувствую тепло ее спины на своей груди.

– Крю.

– Да?

– Это часть урока или ты просто ищешь повод потрогать меня?

– И то, и другое.

Эмми смеется, и напряжение немного спадает.

– Ладно. Показывай, что делать.

Я шаг за шагом прохожу с ней технику – как сместить центр тяжести, вывернуться для создания пространства, ударить локтем назад. Она схватывает на лету и через несколько попыток выполняет прием почти идеально.

– Хорошо. Еще раз.

Мы прогоняем это еще пять раз. Затем я учу ее, как вырвать запястье из захвата, как уйти от удушающего, как использовать вес своего тела против того, кто крупнее.

Каждая техника требует контакта. Мои руки на ее запястьях. Ее тело, прижатое к моему. Прикосновение ее волос к моему лицу, когда она выкручивается из захвата.

К тому времени, когда проходит полчаса, я едва держу себя в руках.

– Так, – говорит Эмми, тяжело дыша. – Думаю, мне нужен перерыв и вода.

– У двери есть кулер со стаканчиками.

Она бесшумно ступает по мату, и я провожаю ее взглядом, следя за покачиванием бедер, за тем, как спортивная одежда облегает ее изгибы. Когда она наклоняется, чтобы наполнить бумажный стаканчик водой, мне приходится отвести глаза.

Соберись, Дженсен.

– Знаешь, – говорит Эмми, возвращаясь ко мне, – когда ты сказал, что приглашаешь меня на свидание, я не ожидала тренировки.

– Это не свидание. Это прелюдия.

– Будет что-то еще?

– Ужин. И то, что после.

– После? – Ее брови ползут вверх. – А что после?

– Увидишь.

Она останавливается передо мной – достаточно близко, чтобы я уловил запах ее шампуня. Кокос. Всегда кокос.

– Тебе когда-нибудь говорили, что ты очень загадочный, агент Дженсен?

– Пару раз.

Эмми улыбается. Той самой яркой, теплой улыбкой, от которой мне кажется, будто я стою на солнце.

– Еще один прием, – говорю я. – А потом поедем на ужин.

– Какой прием?

– Что делать, если тебя прижали к стене.

У нее перехватывает дыхание.

– Покажи.

Я оттесняю ее назад, пока ее лопатки не встречаются с зеркальной стеной. Мои руки опираются по обе стороны от ее головы, тело близко, но не касается ее.

– В таком положении, – говорю я голосом более низким, чем собирался, – большинство людей паникует. Они упираются в грудь нападающего, пытаясь оттолкнуть его. Это ошибка.

– Почему?

– Потому что это втягивает тебя в силовую борьбу, которую ты, скорее всего, проиграешь. – Я наклоняюсь ближе. – Вместо этого нужно бить по уязвимым местам. Глаза. Горло. Пах.

– Пах. – Она дышит немного прерывисто. – Не знаю, Дженсен. Было бы обидно повредить то, на что у меня могут быть планы позже.

Мой мозг замыкает на целых три секунды.

– Сосредоточься, – выдавливаю я, хотя мой голос опустился на целую октаву.

– Я предельно сосредоточена. – Ее взгляд скользит вниз, затем снова поднимается к моему лицу. – Уж поверь мне.

Я прочищаю горло.

– Цель – отвлечь внимание на секунду, а затем сбежать. – Мой большой палец касается ее подбородка – это не часть урока, просто я не могу сдержаться. – Понимаешь?

– Абсолютно.

Никто из нас не двигается.

– Крю.

– Да?

– Ты собираешься меня поцеловать, или так и будешь болтать о самообороне?

Я ухмыляюсь, а затем целую ее.

Сначала мягко – как вопрос, а не требование. Ее руки поднимаются, комкая мою рубашку, притягивая меня ближе, и вопрос становится ответом. Я впечатываю ее в стену, одна моя рука зарывается в ее волосы, другая ложится на талию.

Эмми выдыхает мне в губы, и этот звук сносит мне крышу.

– Нам нужно… – Я отстраняюсь, тяжело дыша. – Ужин. У нас забронирован столик.

– Точно. – Ее глаза затуманены, губы слегка припухли. – Крю. – Она берет мое лицо в ладони, заставляя посмотреть на нее. – Вези меня на ужин. Но знай, что я буду думать об этом… – Она делает жест между нами, указывая на стену и на все это. – Все время.

– Значит, нас таких двое.

–

Ресторан оказывается именно таким, как я надеялся: уютный, при свечах, с меню, от которого у Эмми загораются глаза. Она заказывает три разные закуски просто на пробу, и в итоге я съедаю половину, потому что она постоянно пододвигает тарелки ко мне. И, похоже, она совсем не злится, что я отвратительно все спланировал, и на этом хорошем ужине она сидит в одежде для спортзала. Хотя атмосфера здесь довольно расслабленная, так что ее одежда не бросается в глаза. Она все равно самая шикарная женщина в этом зале. Я хотел бы сказать ей об этом, уметь говорить милые вещи и быть более… не знаю, просто быть чем-то большим.

– Попробуй буррату. Крю. Просто попробуй. – Эмми стонет, прожевывая кусочек.

Я пробую. Вкусно. Все вкусно. Но в основном я просто разглядываю ее – то, как она закрывает глаза, когда ей попадается что-то потрясающее, как жестикулирует вилкой, объясняя, почему эта паста – идеальное «аль денте», как смеется, когда я признаюсь, что не вижу разницы.

– У тебя плебейский вкус, – заявляет она.

– Знаю.

– Я это исправлю.

– И это я тоже знаю.

Она ухмыляется и ворует кусок с моей тарелки, а я думаю о том, что хочу заниматься этим вечно – сидеть напротив нее в ресторанах, смотреть, как она ест, и слушать, как она рассуждает о еде с тем же энтузиазмом, с которым я провожу тактические брифинги.

После ужина я оплачиваю счет, прежде чем она успевает возмутиться, и вывожу ее на улицу.

– Было потрясающе, – говорит она, беря меня под руку. – Спасибо.

– Вечер еще не закончен.

– Нас еще ждет то самое «после»?

– Нас еще ждет то самое «после».

Я веду ее обратно к нашему зданию, но вместо того чтобы подняться в квартиру, веду к грузовому лифту.

– Куда мы идем?

– Наверх.

Двери лифта открываются на техническом этаже. Я толкаю дверь на крышу, и Эмми ахает.