Текст книги "Нарушитель правил (ЛП)"
Автор книги: Пайпер Рейн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 22 страниц)
Глава 7
Доктор Нора Белл
Я научилась считывать настроение в кабинете еще до того, как закроется дверь.
Сегодня атмосфера кричит о том, что в машине они не обмолвились ни словом, и что тот, кто предложит тему для разговора, может смело пойти и спрыгнуть с пирса.
К слову, этим человеком была я.
Я устраиваюсь в кресле и на мгновение позволяю тишине сделать свое дело. За окном с шипением проезжает городской автобус. Чья-то собака лает дважды. Очевидно, мы все еще находимся на стадии «я не хочу говорить о своих чувствах».
– На прошлой неделе, – говорю я, сохраняя ровный тон, – мы договорились начать с самого начала. Я бы хотела вернуться к разводу. Вам было по девять лет, когда ваши родители развелись, но разлучили вас в одиннадцать, верно?
Слово «развод» падает посреди комнаты, как бульдозер, сброшенный с крыши Уиллис-Тауэр.
На дальнем конце дивана Фостер дергает за торчащую нитку на рукаве. Он делает это уже три сеанса подряд.
Взгляд Деккера устремлен в пустоту перед собой. Он всегда так делает, когда решает, насколько сильно готов открыться.
– Ничего особенного, – говорит Фостер, и для меня это самая красноречивая фраза, которую только может произнести человек. – Люди разводятся.
– Разводятся, – соглашаюсь я. – А что было потом?
Ни один из них не отвечает сразу. Но в комнате что-то неуловимо меняется. Это не дискомфорт, а, скорее, то чувство перед грозой, когда падает атмосферное давление и все вокруг замирает.
– Отец забрал меня на юг, – голос Фостера звучит ровно, словно это заученный ответ. – У него там были связи. Тренер, который считал, что во мне есть потенциал и его стоит развивать.
Я перевожу взгляд на Деккера. Он едва заметно кивает, словно ему до сих пор тяжело переваривать эту главу их истории.
– Значит, вас разлучили, – говорю я. – И вы оказались не просто в разных концах города, а в разных штатах?
– Да, – Фостер ерзает на своем месте.
– Как вы поддерживали связь?
Деккер тоже ерзает – эхо того же движения, что только что сделал его брат-близнец.
– У нас были... – он замолкает. Начинает снова: – Мама купила нам обоим телефоны. Только для звонков. По сути, без сообщений. Тариф был просто ужасным и стоил целое состояние.
– Вечера воскресенья, – бормочет Фостер.
Деккер поворачивается к нему. Это первый раз за весь сеанс, когда их взгляды встречаются.
– Вечера воскресенья, – подтверждает Деккер. У обоих уголки губ едва заметно дергаются в полуулыбке.
Я даю этому моменту повисеть в воздухе. Двое мальчишек, ужасный сотовый тариф и вечера воскресенья. В этих трех вещах спрессовано все их детство.
– А как насчет фотографий? – спрашиваю я. – Вы видели, как живет другой?
Фостер издает звук, не совсем похожий на смешок.
– Это было до появления дешевых тарифов на смартфоны. Тогда нельзя было просто так отправить фотку, когда захочется. Так никто не делал. А для электронной почты мы были еще маловаты. Иногда я отправлял ему по почте бейсбольную карточку какой-нибудь местной команды.
– Они все еще у меня, – в голосе Деккера звучит неуверенность, словно он не знает, как брат на это отреагирует.
Рука Фостера замирает на рукаве. Он не поворачивается к Деккеру. Но любой психотерапевт знает разницу между тем, кто пропустил слова мимо ушей, и тем, кто их услышал и теперь пытается переварить откровение.
– А автограф Логана Прюитта? – спрашивает он.
Деккер кивает.
– Все лежат в коробке. Правда, не уверен, что автограф уцелел на той салфетке в пятнах от пиццы.
Фостер фыркает.
– Не за что. Мне пришлось бежать обратно и просить его расписаться во второй раз, а отец к тому моменту уже выходил за дверь.
Губы Деккера трогает улыбка.
– Я не хотел показаться... в смысле... я просто к слову.
– Да уж, – Фостер быстро глушит в себе любые эмоции, как делает это всегда.
– К тому времени, как мы пошли в старшую школу, – продолжает Деккер, – появился «МайСпейс». Потом «Фейсбук». Иногда я видел, как он выкладывает свои игры. Статистику, – он делает паузу. – Было потрясающе наблюдать за тем, в какого игрока он превращается.
– И что вы при этом чувствовали? – мягко спрашиваю я.
По лицу Деккера пробегает тень. Он не торопится с ответом, словно перебирает вещи в коробке, решая, что именно мне достать и показать.
– Радость за него, – секундная пауза. – И зависть, – Фостер не поднимает головы. – А потом злость на самого себя за то, что завидую, ведь он был ни в чем не виноват, – короткая пауза. – А потом просто злость.
– На Фостера?
– На... – он замолкает и быстро берет себя в руки. – На ситуацию.
Я даю этим словам осесть, не задавая уточняющих вопросов. Мы все понимаем, о какой ситуации речь.
Фостер так и не шелохнулся. Его рука замерла на нитке, и это красноречивее любого нервного ерзания.
– Фостер, – зову я, – хотите на это как-то ответить?
Проходит долгая минута, и я уже собираюсь задать следующий вопрос, когда он наконец заговаривает.
– Я знал, – его голос звучит тихо, но в нем скрыто что-то еще. – Не знал подробностей, но догадывался. Я всегда старался приуменьшать свои успехи по телефону. По воскресеньям.
Желваки на скулах Деккера напрягаются.
– Мне не нужно было, чтобы ты так делал.
– Я знаю, – Фостер наконец поднимает взгляд, и в его лице появляется резкость, которой я раньше не видела. Что-то, что давно кипело внутри. – Но у меня было не так уж много возможностей понять, что тебе нужно. Мне было одиннадцать, и я не выбирал, куда мне ехать. Плюс, с тобой была мама.
В кабинете повисает оглушительная тишина.
Деккер опускает глаза.
– Она хотела быть рядом, – осторожно произносит Деккер, нащупывая куда более серьезную проблему – их мать.
– Для меня она была лишь еженедельным телефонным звонком, – голос Фостера не повышается, и от этого звучит, пожалуй, еще тяжелее. – А для тебя она была в соседней комнате. Мне приходилось делить ее с тобой по воскресеньям, – он снова переводит взгляд на свой рукав. – Отец не особо давал мне пространства или понимания, чтобы грустить по этому поводу. Всегда нужно было работать.
Вот оно. То бремя, которое Фостер нес в себе, и на котором не было имени Деккера.
Я сижу совершенно неподвижно.
Деккер заговаривает первым, и, к его чести, не пытается перевести стрелки.
– Я тоже это знал и чувствовал себя виноватым, но я был ребенком и думал, что у тебя есть все. Я не думал о том, чего лишился ты.
– Знаю, издалека все выглядело круто, но тебе достался лучший родитель, – тише произносит Фостер, словно эти слова даются ему с трудом.
Они не смотрят друг на друга. Но геометрия на диване снова изменилась. Их тела слегка разворачиваются друг к другу.
Вот почему на первых сеансах я держу свой блокнот закрытым. Стоит его открыть, и люди начинают выдавать заученные речи «для протокола». А сейчас они просто говорят. Немного со мной. Но в основном – друг с другом, сами того не осознавая.
– Как долго вы были в разлуке? – спрашиваю я.
Отвечает Фостер:
– Сначала восемь месяцев. Мы приехали домой на Рождество, – пауза. – А потом прошло два года и четыре месяца, прежде чем мы снова увиделись.
И четыре месяца. Он помнит этот срок с точностью до месяца. Отсчитывал его и спрятал где-то глубоко внутри.
– Я хочу спросить вас обоих кое о чем, и хочу, чтобы вы хорошенько подумали, прежде чем отвечать, – я поворачиваюсь сначала к Фостеру. – Почему вы пришли сюда? Не почему Пейсли порекомендовала прийти. Почему пришли вы?
Фостер долго молчит. Нитка с его рукава теперь скомкана в кулаке.
– Он мой брат, – произносит он это просто. Словно это единственное уравнение, в котором сходятся все цифры.
Я поворачиваюсь к Деккеру.
Желваки на его скулах приходят в движение. Взгляд прикован к рукам.
– Потому что я разучился с ним разговаривать. И я не хочу, чтобы так все и оставалось. Я хочу наладить отношения с братом.
За три сеанса это самое большое откровение, на которое расщедрился любой из них.
Я медленно тянусь за блокнотом, и оба это замечают.
Ни один из них не просит остановиться.
Мы наконец-то сдвинулись с мертвой точки.
Глава 8
Пенелопа
Пока Хейзел в школе, в доме становится слишком тихо, и я заполняю пустоту единственным известным мне способом: коробками, канцелярским ножом и иллюзией, будто стоит навести безупречный порядок снаружи, как и внутри все само собой наладится.
Мы переехали в Чикаго ради отца в надежде, что в жизни Хейзел наконец появится надежное мужское плечо. У папы четырехлетний контракт с «Кольтс», а значит, есть шанс, что все это время он проведет здесь. Если повезет, то и дольше. И пусть я всю жизнь наблюдала, как работа без остатка его поглощает, все равно удалось убедить себя, будто на этот раз сложится иначе и мы станем чаще видеться во время сезона. В крайнем случае, в распоряжении останется межсезонье, когда его внимание не будет разрываться меж тысячью огней.
Я вожусь в подвале нового дома, разбирая коробки, присланные мамой. Выскочив в очередной раз замуж и перебравшись к супругу, она решила посвятить остаток дней путешествиям в компании состоятельного избранника.
Канцелярским ножом я разрезаю скотч и распахиваю картонные створки. На долю секунды взгляд застывает. В следующий миг внутри все обрывается, и я жалею, что не вытащила из кучи совершенно другую коробку, любую из стопки. Я-то думала, что избавилась от нее еще много лет назад, но та, очевидно, все это время пылилась у мамы, задвинутая в самый дальний угол подпола.
Я запускаю руки в коробку и достаю памятный альбом, который смастерила много лет назад.
Понятия не имею, зачем сама себя истязаю, но, шумно выдохнув, я открываю обложку. Первая же фотография бьет наотмашь: к такой боли подготовиться невозможно.
Нам с Деккером Дэвисом лет одиннадцать-двенадцать. На шее красуется медаль, а он приобнимает меня за плечи.
Я провожу пальцем по напечатанной внизу дате. Двадцать лет спустя нас разделяет непреодолимая пропасть. Тех двоих детей, связанных столь глубокой дружбой, что я верила, будто мы останемся неразлучны всю жизнь, давно уже нет. Мне бы еще тогда заметить тревожные звоночки. Во всех фильмах об этом предупреждают: стоит сердцу увязнуть, как дружба становится хрупкой и в итоге разлетается вдребезги.
Я листаю страницу за страницей. Деккер с медалями, перстнями и чемпионскими знаменами. Я на пьедесталах почета, а он подбадривает, стоя у самого ограждения. И вдруг один снимок заставляет застыть. Я запечатлена прямо на бегу, даже не смотрю в объектив, а он провожает меня таким взглядом, которого совершенно не помню.
В то время мы искренне радовались жизни, и хватало ума не переступать черту. О своем обещании беречь дружбу стоило вспомнить годы спустя, во времена учебы в колледже.
Дойдя до последней страницы альбома, я замечаю письмо, которое так и лежит в заднем кармашке.
Не открывай.
Даже не думай открывать.
Но рука сама тянется к конверту. В этом и кроется главная беда, едва дело касается Деккера: здравый смысл я всегда игнорирую.
Я достаю его из кармашка и, скрестив ноги, прислоняюсь спиной к стене.
Пролежав столько лет в темноте, бумага негромко похрустывает в пальцах, однако чернила не выцвели, да и его безупречный почерк ничуть не изменился.
Пен,
Я ведь знаю, ты сейчас посмеиваешься: надо же, написал целое письмо. Прямо-таки слышу, как ты ворчишь, обзывая меня стариком. Я взялся за ручку из-за того, что, попробуй я сказать все вслух, ты пару раз меня ударишь, и придется тут же сделать вид, будто просто пошутил, а ты позволишь легко отделаться и замять тему. Но мне хотя бы раз в жизни не хочется прятаться от правды.
Мы знаем друг друга с тех пор, как исполнилось десять и одиннадцать – даже звучит дико, если вдуматься. Мало кому удается пронести дружбу через столько лет. Но ты совсем другая. Остаешься единственным человеком, на которого я могу безоговорочно положиться. Особенно когда не понимаю, как верить в собственные силы.
И каким-то чудом до сих пор знаешь меня лучше всех на свете.
Ты безошибочно отличаешь мое молчание из-за усталости от ступора. Сразу понимаешь, когда я собираюсь провернуть привычный трюк – прикинуться, будто мне плевать и дела идут прекрасно, хотя на самом деле все летит к чертям. Ты, по сути, единственный человек, способный взглянуть на меня и без лишних слов прочесть правду, словно со страницы книги. Бесит, если честно. Но именно этого будет не хватать сильнее всего.
Не стану притворяться, будто меня не будоражит мысль об учебе в колледже. Новые друзья. Новые товарищи по команде. Новые впечатления.
Но в то же время я без конца думаю о расстоянии. О том, как легко люди обещают, что ничего не изменится, а сами уходят с головой в дела и позволяют отношениям угаснуть. Думаю о том, как грядущий год может превратить наше общение в короткие звонки и сообщения, ответов на которые приходится ждать все дольше, пока в один прекрасный день я не обнаружу, что больше вообще ничего не знаю о твоей жизни.
Я так не хочу.
Наши отношения – настоящие, и дружба всегда значила куда больше, чем я когда-либо признавался.
Поэтому вот обещание: я всегда на расстоянии одного звонка. В каком бы городе ни оказался, сколько бы времени ни показывали стрелки часов. Если понадоблюсь тебе – я рядом.
И делюсь мыслями лишь потому, что не хочу, чтобы со временем ты сомневалась в моей искренности. Я не стану втягивать тебя в запутанные драмы прямо перед отъездом. Ты заслуживаешь большего. Заслуживаешь того, кто сможет находиться рядом, а не за сотни километров, увязнув в собственной жизни и мечтах.
Но ты все равно мой человек. Мой лучший друг. И я по-прежнему на расстоянии одного звонка.
Спасибо, что остаешься рядом во что бы то ни стало. За то, что знаешь меня лучше всех и никогда не оборачиваешь худшие стороны против меня самого.
Дружить с тобой никогда не составляло труда.
Тяжелее всего оказалось желать большего и делать вид, будто ничего не происходит, ведь твой папа тренировал команду, а наша дружба всегда стояла во главе угла. Время и обстоятельства неизменно удерживали нас по разные стороны черты. Я просто хочу, чтобы ты знала: мне пришлось несладко.
Так что наслаждайся выпускным годом без меня.
И надеюсь, когда-нибудь обстоятельства наконец сложатся в нашу пользу и мы снова окажемся в одном городе.
С любовью,
Дек
Из груди вырывается глухой, невеселый смешок. Миновало пятнадцать лет, а мало что изменилось: мы снова делим один город, папа по-прежнему его тренирует, а я сижу на полу в подвале и перечитываю строчки мальчишки, превратившегося в мужчину, – в человека, которого до сих пор не положено желать.
Аккуратно сложив листок по старым сгибам, я заталкиваю письмо обратно в альбом и закрываю коробку, втайне жалея, что не хватает духу все выбросить.
Отсиживанием на месте делу не поможешь, а вот шаг навстречу будущему вполне способен все исправить, так что я беру в руки телефон. На экране высвечивается сообщение от Лейтон.
Лейтон: Он свободен. Все еще хочешь, чтобы я дала ему твой номер?
Глава 9
Деккер
Я беру шлем для отбивающего и пытаюсь вспомнить, когда в последний раз бейсбол казался мне простой игрой.
– Парни, отстаете, – говорит Дрю. – Вам нужно довести Истона до дома, чтобы вообще иметь хоть какой-то шанс выйти вперед в этой серии. А учитывая, что он сейчас на первой базе... – он морщится. – Удачи.
– Отвали, Дрю, – бросает Хейс. – Радуйся, что хоть как-то отрабатываешь свою новенькую огромную зарплату с тем, как паршиво ты отбиваешь в этом месяце.
Я оглядываюсь через плечо, и Хейс качает головой, безмолвно говоря не позволять ДИКам забраться мне в голову.
Когда ДИКи присоединились к команде, я был только за наши ежемесячные пари между инфилдом и аутфилдом на то, кто заработает больше ранов. Здоровая конкуренция – это хорошо, но ДИКи заходят слишком далеко, когда у нас спад в игре.
А может, сейчас меня это бесит сильнее, потому что их блестящие новые контракты могут стать причиной, по которой руководство «Кольтс» не захочет продлевать меня в этом году.
– Контракт Золотого висит на волоске. Я почти уверен, что Харкинс займет третью базу, как только твоя бита тоже перестанет работать.
– Завязывай с этим дерьмом, Дрю, – тихо и твердо говорит Йен. По крайней мере, у одной трети ДИКов хватает мозгов понять, когда Дрю переходит черту.
– Давай уже, проси обмен, – бормочет кто-то еще в дагауте.
– Вы как чертовы бородавки, от которых никак не избавиться, – выдает Торрес.
Дрю сцепляется с Торресом, чья очередь отбивать после меня, а я оставляю их собачиться и выхожу из дагаута, чтобы подготовиться.
Разминаю шею и встряхиваю руки. В этом я хорош. Бита в этом году меня не подводит, и нужно продолжать в том же духе, если я хочу сохранить хоть малейший шанс остаться в «Кольтс» в следующем сезоне.
Кэмден отбивает граундер1, который вполне мог бы обернуться дабл-плеем2, но, к счастью, Истон мог бы обогнать чертового гепарда, так что успевает на вторую базу. Он шумно выдыхает.
– Эй, ты его продвинул, Кэм! – кричу я.
Он лишь хмурится и качает головой.
Бедняга на спаде. Полагаю, Рипли даст ему доиграть эту серию, прежде чем посадит на скамейку, что только добавляет давления, но, видимо, именно за это нам и платят такие бабки.
По стадиону разносится Can’t Stop от Red Hot Chili Peppers, и я иду к дому. Истон стоит на второй базе, наверняка поливая грязью Портера, пока я занимаю место в зоне отбивающего.
Я выполняю свою привычную рутину: вкручиваюсь шиповками в грунт, переношу вес назад, поднимаю биту. Мысленно представляю, как отбиваю мяч точно в разрыв между центральным и правым филдерами, чтобы Истон смог добежать до третьей, а то и сразу до дома.
Первый мяч летит быстро – я делаю замах и промахиваюсь.
Мысли возвращаются к Дрю в дагауте и к тому дерьму, которое он наверняка сейчас извергает. Я выхожу из зоны отбивающего, чтобы прочистить мозги.
Ты справишься, Деккер. Ты отбивал в таких ситуациях еще в любительской лиге, когда на тебя никто не смотрел. В этом нет ничего нового.
Я возвращаюсь в зону, вкручиваю шиповки в землю и переношу вес. Над домом со свистом проносится еще один мяч, но это внутренний кервбол3. Не моя подача. Поэтому я сдерживаюсь и слышу, как судья объявляет страйк.
Два страйка – не самый лучший расклад. Вообще-то, хуже не придумаешь.
Снова занимаю стойку, и на этот раз подача буквально зависает над домом. Я делаю замах, и мяч отскакивает от биты. Он улетает слишком далеко, чтобы игрок второй базы смог до него дотянуться, и аутфилдеры срываются с места.
– ДАВАЙ, ЗВЕРЮГА! – орет дагаут; Истон мощно работает руками, цепочки выбились из-под джерси и болтаются из стороны в сторону.
Я добегаю до первой, а поскольку они решают бросать в дом, продолжаю бежать на вторую в надежде, что Истона не выбьют и не успеют сделать быстрый бросок, чтобы сделать мне аут на второй. Ноги налиты свинцом, но я вкатываюсь на вторую базу под рев фанатов и безумные крики нашего дагаута.
Хоть что-то, мать вашу, я могу сделать правильно. Позволяю себе насладиться моментом ровно три секунды, прежде чем мысли снова начинают закручиваться по спирали.
– Очко! – Истон указывает на меня. Он хлопает в ладоши и снова показывает на меня. – Твоя заслуга, Золотой, – затем он поворачивается к дагауту и что-то бросает Дрю. Какую-то язвительную реплику, судя по выражению лица последнего.
Истон и правда изо всех сил старается не дать мне окончательно пасть духом из-за того, как в последнее время играю на третьей базе. Или, вернее сказать, как третья база играет мной.
Врать не буду, внести вклад в игру команды и на один ран приблизиться к ничьей с Техасом – чертовски приятно. Мы все еще отстаем на одно очко, но раз следующими отбивают Торрес и Хейс, все должно быть в порядке.
Торрес выходит на биту, и я отхожу от второй базы, занимая позицию для рывка.
– Скажи-ка, Дэвис, это правда, что говорят о дочке Рипли?
У игрока второй базы Техаса, Эвана Портера, эго размером с эго Истона. Уже по одной этой причине у меня нет никакого желания с ним разговаривать. К тому же, все это может быть просто попыткой отвлечь.
– И что же говорят? – естественно, я заглатываю наживку, потому что обожаю себя наказывать. Это теперь чуть ли не мое хобби.
– Что она невероятно горячая. Хреново вам, парни. С дочкой менеджера не замутишь, а вот для нас... сезон охоты открыт.
Мои кулаки сжимаются. Руки Эвана Портера на Пенелопе... Я не додумываю эту мысль, потому что мы посреди матча, но это должно доказать, что чувства не остыли.
Торрес пропускает два мяча, и я снова отхожу от базы.
– Должно быть, соблазн велик, если она такая горячая штучка, как все говорят.
Я игнорирую его с мыслью о том, что если он скажет что-то похуже, я просто повалю его на землю. Мне совершенно ни к чему выглядеть неандертальцем, который не может совладать с гневом. И уж тем более мне не нужно, чтобы имя Пенелопы всплыло в качестве причины.
Торрес делает замах и отбивает мяч глубоко в центр. Я смотрю на тренера на третьей базе, Пакстона, и он дает отмашку бежать. Я касаюсь базы и рву когти на третью. Вкатываюсь туда прямо из-под осаливания, поднимаюсь на ноги и, не отрывая ступни от базы, отбиваю кулачок Пакстону.
– Для тебя это, наверное, рекорд, – Пакстон быстро сжимает мое плечо.
– Нужно было свалить от Портера. Этот чувак меня выбешивает.
Он смеется.
– Ну, давай, отходи от базы и позволь Хейсу довести тебя до дома.
Летит первая подача. Обычно Хейс не отбивает первый мяч, но сейчас делает замах, и звонкий треск столкнувшихся биты и мяча говорит мне все, что нужно, еще до того, как я поднимаю голову. Наш дагаут взрывается. Я бегу, мышцы ног горят, и я не думаю ни о контрактах, ни о Пенелопе – вообще ни о чем. Я проскальзываю по домашней базе и вскакиваю на ноги как раз в тот момент, когда на джамботроне загорается хоум-ран, а Хейс трусцой бежит ко второй.
Он не только сравнял счет, но и вывел нас вперед на одно очко.
Я жду его, и когда он наступает на дом, обнимаю и хлопаю по спине. Мы направляемся в дагаут, где все отбивают кулачки.
Все, кроме Дрю, который надулся на скамейке.
– Расслабься, приятель. У тебя еще есть время подкопить на ужин, который ты нам задолжаешь, – Истон подмигивает.
Клянусь, эти двое подерутся еще до конца сезона.
Но это круто. Чертовски круто. Главное, чтобы этот настрой перенесся на мою игру в защите.
Я сажусь на скамейку, пытаясь отдышаться и ожидая, сможет ли Йен увеличить отрыв. Хейс наклоняется ко мне.
– Напомни в автобусе по пути в отель – хочу тебя кое о чем предупредить.
Я хмурюсь.
– Говори.
Он качает головой и косится на Рипли в углу дагаута.
Черт. Это как-то связано с Пенелопой. Как раз тогда, когда она перестала поглощать все мои мысли. Это, конечно, ложь, но врать себе я научился отлично.
