Текст книги "Нарушитель правил (ЛП)"

Автор книги: Пайпер Рейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 22 страниц)

Глава 34

Деккер

– Эй, – голос звучал тихо, неуверенно.

– Спроси еще раз.

– Что?

– Спроси.

– Деккер, – ее плечи обреченно опустились, но я больше не намеревался сдерживаться.

– Просто спроси, Пен.

– Правда или действие? – шумно выдохнула она.

– Правда.

– Почему ты так хотел, чтобы я спросила?

– Потому что постоянно о нас думал. В школе и после нее... даже когда ты встречалась с моим братом и я не имел на это никакого права, – я сделал шаг вперед. – Для меня всегда существовала только ты, Пен. Аврора ушла, потому что видела то, в чем я сам отказывался признаться.

Глаза наполнились слезами, и Пенелопа прижалась ладонями к стене за спиной.

До смерти надоело гадать, какова она на вкус, как подойдем друг другу в поцелуе. Годы разлуки казались вечностью. Хватило всего двух шагов, чтобы пересечь прихожую. Два шага – и судьба была решена.

Столько раз за годы я прокручивал этот миг в голове, но когда губы наконец коснулись ее, все оказалось намного лучше, чем я когда-либо воображал.

Первый раз вышел поспешным, мы едва успели сбросить одежду. Годы сдерживаемых чувств и вожделения взорвались изнутри. Но во второй раз мы уже не торопились: изучали тела друг друга, и я покрывал поцелуями каждый сантиметр ее кожи. Никогда прежде не чувствовал себя настолько счастливым.

На следующее утро я проснулся первым.

Пенелопа спала в моей футболке – той самой, серой, из Кингсли, с потрескавшимися буквами. Светлые волосы рассыпались по подушке, лицо было расслаблено и умиротворено – такой безмятежной я никогда ее не видел. Минуту-другую я просто любовался ею, вспоминая, сколько разных сценариев годами рисовало воображение, и понимая: ни один из них не шел ни в какое сравнение с этим мгновением.

Я варил кофе и как раз разбивал яйца, когда Пенелопа вышла из спальни, протирая глаза.

В эту секунду в голове крутилась лишь одна мысль: я мог бы прожить так всю оставшуюся жизнь, и более счастливой судьбы было невозможно даже представить.

– Разве у нас в отношениях готовил не я? – она протиснулась вперед и принялась за яйца.

Я прижал Пенелопу к кухонной столешнице, заключая в кольцо рук, и поцеловал в плечи, в шею.

– Я же скорлупы туда накидаю, – предупредила она.

– А я бы с радостью бросил эти яйца и вернулся в постель.

Она продолжала разбивать яйца в миску, а мои руки скользили к краю футболки – моей футболки, – и я медленно вел ладонями по коже.

В дверь постучали. Ума не мог приложить, кого принесло в такую рань.

– Надеюсь, там не очередная девчонка, – тихонько усмехнулась она.

– Кажется, прошлой ночью я вполне доказал, что для меня существуешь только ты.

Направляясь к двери, я думал, что принесло кого-то из товарищей по команде: в кондоминиуме обитала добрая половина клуба, и мы вечно донимали друг друга, заходя одолжить то одно, то другое.

Внутри все оборвалось, стоило увидеть на пороге Фостера. Прежде чем успел вымолвить хоть слово, он бесцеремонно протиснулся в квартиру. По взвинченному виду сразу было понятно: что-то стряслось.

– Надо поговорить. Отец...

В этот самый момент из кухни вышла Пенелопа с кружкой в руке: волосы были растрепаны, и на ней, черт бы все побрал, была надета моя футболка. Она заметила Фостера прежде, чем я успел хоть как-то среагировать. Пенелопа мгновенно изменилась в лице, и кружка в пальцах начала дрожать.

Фостер несколько секунд ошеломленно разглядывал ее, словно не веря собственным глазам.

Затем медленно перевел взгляд на меня.

В нем читалась не просто ярость. И не одно лишь удивление – так смотрел человек, который обо всем догадывался, но до последнего надеялся, что ошибался. Во взгляде сквозили и боль от предательства, и глубочайшее разочарование. А затем лицо исказила язвительная ухмылка, и я словно наяву увидел, как Фостер кирпичик за кирпичиком возводил глухую стену.

– Фостер...

Он резко развернулся и ткнул пальцем в Пенелопу.

– Пошла ты, – затем снова повернулся ко мне, наставляя тот же палец. – И ты пошел.

Он вылетел за дверь; Пенелопа сделала было шаг вперед, но я остановил ее взмахом руки.

– Оставайся здесь.

Я выскочил вслед за братом в коридор, и за спиной захлопнулась дверь.

– Все совсем не... – начал я, но осекся: а что тут было сказать? Все обстояло именно так, как Фостер думал. Дело было сделано – я переспал с его бывшей.

– Не надо, – глухо отрезал он, и я отчетливо понял: Фостер вычеркнет меня из своей жизни. Все робкие шаги навстречу друг другу за последние годы теперь будто были облиты керосином, и факел поднес я.

– Мы ведь дружили еще до того, как...

Короткий издевательский смешок вырвался у него из груди.

– Друзья не просыпаются в чужих квартирах в чужой одежде, – он едва ли не с размаху ударил кулаком по кнопке вызова лифта. – Ты все это время трахал ее у меня за спиной? – его челюсти были плотно сжаты, а в голубых глазах застыл ледяной холод.

– Господи, нет. Только прошлой ночью, и, Фостер... – я не мог найти слов. Да и не существовало подходящих, что могли бы меня оправдать.

– Да какой ты после этого брат?

С тихим стуком открылись двери лифта, а я отчаянно пытался заставить Фостера понять: как безумно всегда желал ее и как двоим вечно, катастрофически не везло со временем.

Фостер стоял, прислонившись спиной к стене лифта, подчеркнуто непринужденно, словно бушевавшие внутри чувства его совершенно не трогали.

Я уперся обеими руками в двери лифта, но тот, скрестив руки на груди, молча буравил меня взглядом, пока не раздался предупреждающий сигнал.

– Пожалуйста, просто выслушай.

– Отвали, Деккер. Пусть в нас течет одна кровь, но я знать тебя больше не желаю. Братьями мы никогда не будем.

Эти слова ударили по мне так, будто Фостер сжал кулак и с размаху съездил по лицу. Я отшатнулся, и створки дверей беззвучно сошлись.

Я стоял босиком в пустом коридоре, отчетливо понимая: то, что мы восстанавливали долгие три года, я только что уничтожил. Разрушил окончательно и бесповоротно. В тот же день звонил ему раз шесть. Еще дважды – на следующее утро. На третий день попытки оставил: стало ясно, что трубку он не возьмет. Отчаянно хотелось облегчить душу, но виноват исключительно я: нарушил негласные правила, наплевав на чувства родного брата.

Нашим отношениям пришел конец. Я совершил худшее предательство из возможных, и Фостер никогда меня не простит. В нашей семье я оставался единственным человеком, на которого он мог опереться, а теперь и я повернулся к нему спиной.

Именно тогда и появилось правило номер три: не оставайся там, где тебе не место. А в жизни Фостера места больше не осталось. Я выбрал мимолетное удовольствие, эгоистично поставив собственные прихоти выше него, и Фостер абсолютно прав: грош цена мне как брату.

На третьем курсе команды Кингсли и Хартвелл сошлись в турнире конференции. Худшее, черт бы его побрал, время в жизни. До драфта оставался всего месяц. Оглядываясь назад, я ума не приложу, как мы вообще тогда выдержали. Я благословлял тот факт, что у нас разные дагауты, разные стороны поля, а все общение сводилось к сдержанному кивку через бейсбольный ромб во время разминки. Молчаливый уговор двух братьев, научившихся сосуществовать на безопасной дистанции.

В шестом иннинге, когда я вышел к бите, на питчерской горке стоял Фостер. Наше извечное соперничество незримо присутствовало на поле, превратившись в десятого игрока. Срезав мяч в аут за спину, я услышал, как кэтчер язвительно процедил что-то под нос. Я не остался в долгу, и арбитр на домашней базе вынес обоим предупреждение.

После следующей подачи пропустил мяч, шедший слишком низко, обеспечив себе преимущество при счете один-два.

Я видел, как брат закипает после каждого броска, из последних сил пытаясь держать себя в руках, но когда и следующая подача ушла в «бол», стало очевидно: самообладание ему изменяет.

И мне бы это предвидеть. Всю игру команды без умолку задирали друг друга, так что следующий мяч он запустил мне прямо в голову. Я едва успел пригнуться, как в ту же секунду обе скамейки запасных рванули на поле.

Мы с Фостером очутились в самом эпицентре потасовки: рвали друг на друге джерси, осыпая ударами. В какой-то момент и вовсе повалились на землю, катаясь по полю.

Эту гребаную запись две недели без конца крутили по телевидению, и позорный шлейф тянулся за нами до самого драфта.

До этой драки обоим пророчили места в первой пятерке.

Меня выбрали лишь двадцать третьим.

Фостер ушел тридцать первым.

После драфта я не стал утруждать себя звонками, да и от него не было ни весточки. Все связывавшие узы оборвались окончательно и бесповоротно.

Мотнув головой, я выныриваю из воспоминаний. Поднимаю с журнального столика план рассадки гостей и вглядываюсь в почерк Пен на полях.

И кладу лист обратно.

Так будет безопаснее для обоих, Деккер.

С той самой ночи, когда я эгоистично взял желаемое, совершенно не подумав о цене и о том, чем придется пожертвовать, держать оборону стало куда надежнее. Куда безопаснее не рушить то, что дороже всего на свете, глупо позарившись на то, что изначально не должно было принадлежать.

Вот и сейчас я сижу на диване и, как всегда, притворяюсь, будто Пенелопа не стоит того, чтобы навсегда лишиться брата, племянницы и семьи.

Глава 35

Доктор Нора Белл

Я научилась «читать» атмосферу в кабинете еще до того, как пригласить пациентов войти.

Вначале было сложнее. Братья Дэвис приходили на каждый сеанс с одинаковым фасадом – собранные, готовые к сотрудничеству, согласные здесь находиться в сугубо техническом смысле этого слова. Мне потребовалось четыре сеанса, чтобы научиться считывать язык тела и понимать то, что они говорят между строк.

Сегодня обстановка здесь такая же, как обычно.

Но в Деккере что-то изменилось. Он пришел на две минуты позже Фостера, чего никогда не делал. С тех пор как он сел, он неотрывно смотрит в окно. Фостер то и дело украдкой косится на Деккера с явным недоумением на лице.

– На прошлом сеансе, – произношу я, – ты, Фостер, сказал, что на третьем курсе начал встречаться с Пенелопой.

Фостер кивает.

– Кем Пенелопа является для вас обоих?

Фостер переводит взгляд на Деккера, но его брат явно не собирается отвечать, поэтому он говорит сам:

– Пенелопа Рипли. Дочь Марка Рипли.

– О, дочь менеджера?

– Да.

– То есть в колледже она тоже была с вами?

– Да.

Говорит только Фостер, но мимика Деккера выдает гораздо больше, чем он, как мне кажется, осознает.

– Ты хочешь что-то добавить? – спрашиваю я Деккера. – Очевидно, что ее имя имеет огромный вес, – не дождавшись ответа от Деккера, я снова поворачиваюсь к Фостеру. – Каков контекст этих отношений?

– Нет никакого контекста. Я помолвлен, и у меня дочь от другой женщины, – он косится на Деккера, но тот по-прежнему не отрывает взгляда от окна.

– Деккер, ты кажешься очень отрешенным.

Фостер поворачивается к Деккеру; он едва сдерживает улыбку, что кажется странным, учитывая настроение брата.

– Я не хочу ворошить прошлое, – Деккер наконец поворачивается и смотрит на меня.

– Почему?

– Потому что моих извинений все равно никогда не будет достаточно.

Фостер шумно выдыхает и качает головой.

– Похоже, я чего-то не знаю, парни. Посвятите в детали? – я перевожу взгляд с одного на другого.

Фостер выжидает минуту, но Деккер молчит.

– Ладно, сам скажу. Я встречался с Пенелопой, мы расстались, и вскоре после этого как-то утром заявился к Деккеру. Пенелопа была там – полуголая и в его футболке.

Деккер морщится.

В комнате воцаряется тишина.

Я откидываюсь на спинку кресла. Следовало догадаться, что в итоге все сведется к женщине.

– Мне нет оправдания, – Деккер поворачивается к брату. – Прости. Правда, прости.

– Я знаю, – отвечает Фостер, но это лишь пластырь на рану.

Нужно копать глубже.

– Мы можем начать с расставания, Фостер? Отношения закончились. Кто их разорвал?

– Я. Я был зациклен на сезоне, – он выдыхает. – Приближался драфт. Я пошел дальше.

– Деккер?

Он снова смотрит в окно.

– Я позвонил ей.

Фостер резко поворачивается после этого признания.

– Я подождал пять дней, – говорит Деккер. – А потом позвонил.

Я отмечаю эту точность. Выжидание. Словно пять дней делали звонок чем-то иным, нежели тем, чем он являлся на самом деле.

– Фостер знал, что ты ей звонишь? – спрашиваю я.

Он качает головой.

– Нет.

– Почему?

Он переводит взгляд от окна на меня.

– Потому что я прекрасно понимал, что делаю. И знал: если скажу ему, придется остановиться.

Я даю этим словам повиснуть в воздухе. Самая честная вещь, которую он произнес за шесть сеансов, и я не хочу проскакивать ее слишком быстро. Возможно, это был последний раз, когда Деккер Дэвис переступил черту, которую переступать не следовало.

У Фостера сжимаются челюсти, но он ничего не говорит.

– Что было дальше? – спрашиваю я Деккера.

Теперь он смотрит на Фостера – прямо, как никогда еще не смотрел.

– Она пришла ко мне в квартиру. Сначала мы просто разговаривали, но потом переросло в большее.

В комнате становится очень тихо.

Пальцы Фостера сжимаются на коленях.

– На следующее утро ты пришел к моей двери, – говорит Деккер, по-прежнему глядя на брата. Не на меня, не в окно. – Пришел сказать кое-что об отце. И увидел ее.

Фостер молчит.

– Ты развернулся и ушел, – продолжает Деккер. – А я пошел за тобой, пытался объясниться, но сказать было нечего, потому что я сделал именно то, что ты подумал. Я сделал этот выбор. Знал, на что шел, и все равно это сделал. Мне нет оправдания.

Я вижу, как на лице Фостера отражаются сменяющие друг друга эмоции. Старая злость. А под ней – что-то, имеющее очертания скорби.

– Все сложно. Между нами была общая история. Я решил, что ты пошел дальше, и подумал... – Деккер осекается. – Это все отговорки. Ничто не меняет моего поступка. Я сделал этот шаг. Выбрал то, чего хотел, и поставил это выше наших отношений – вот самая честная версия произошедшего.

В комнате долго стоит тишина.

Я не шевелюсь.

Фостер поворачивается и смотрит прямо перед собой. Его кулаки так и не разжимаются. Я наблюдаю за тем, как он проживает это внутри – молча, глубоко, не выдавая ни единой эмоции, пока не будет готов.

– Я хочу кое-что обозначить, – произношу я осторожно. – Деккер, то, что ты сейчас описал – принятие единоличного решения о том, чего хочешь и что считаешь лучшим, без участия Фостера, – это модель поведения, о которой мы уже говорили. Защита, которая выглядит как исключение из жизни.

Деккер кивает.

– Но я хочу быть очень точной, – продолжаю я, – потому что само по себе обозначение модели не решает проблему случившегося. Это две разные вещи. Понимание того, почему ты так поступил, не означает, что поступок был правильным, – я смотрю прямо на него. – Ты понимаешь разницу?

– Да, – он кивает, затем опускает взгляд на колени.

– Фостер, – я поворачиваюсь к нему. – Тебе не обязательно отвечать. Имеешь полное право переварить услышанное.

– Я знаю, – в его голосе слышится резкость.

– Ты хочешь что-то сказать брату?

Длинная пауза.

– Дек, ты хоть понимаешь, что ничего не произошло бы, признайся ты в том, чего хочешь? – говорит Фостер.

– О чем ты? И что я, по-твоему, должен был делать?

– Господи, прекрати... Почему ты вечно думаешь, что обязан приносить себя в жертву?

Вот этого я и ждала. Не признания о Пенелопе, хотя оно и было необходимо, чтобы добраться до сути. Вот она – сама суть.

Я молчу и позволяю им продолжать.

Деккер смотрит на брата с выражением лица человека, которому никогда не задавали этот вопрос напрямую, и у которого нет готового ответа.

– Потому что кто-то должен был удерживать все вместе, – говорит он наконец.

– Дек, чувак, у нас поломанная семья. Твои попытки быть идеальным этого не изменят.

Деккер открывает рот.

– Дай закончить, – в голосе Фостера нет злости. Именно это поражает больше всего. Он произнес слова, к которым я тщетно пыталась подобраться окольными путями на протяжении шести сеансов, и говорил их без пыла, без привычной защитной брони. – Ты когда-то для себя решил, что твоя работа – это удерживать все вместе. Маму, меня, команду. Взвалил на себя и ни разу не спросил, нужно ли это вообще.

– Нам это было нужно, – возражает Деккер. – Когда были детьми...

– Когда были детьми – да. Я был полным придурком, – Фостер подается вперед. – Но в какой-то момент мы перестали быть теми детьми, а ты так и не перестроился. Продолжал контролировать все вокруг, словно я до сих пор малолетний трудный подросток, от которого нужно все скрывать.

Я наблюдаю за тем, как Деккер впитывает слова брата. Так выглядит человек, когда до него наконец по-настоящему доходит суть – никакой защиты, никакого поспешного согласия, он просто замирает перед лицом откровения.

– История с Пенелопой, – продолжает Фостер. – Я не говорю, что ты поступил правильно. Нет. Но прокручивал ее в голове годами, и каждый раз возвращаюсь к одному и тому же: меня задело не то, что ты ее хотел... а то, что ни разу об этом не сказал. Ни до меня, ни при мне, ни после. Ты просто держал это под замком, переваривал в одиночку и позволил заявиться в ту квартиру без всякого предупреждения или объяснения, потому что единолично решил, будто я не справлюсь с правдой.

– Я не думал...

– Вот именно. Ты думал, что я не справлюсь, – Фостер откидывается назад. – Это не защита. Это принятие решений за меня. И ты занимаешься этим всю мою жизнь.

Я бросаю взгляд на Деккера. На его лице отражается то, что редко можно там увидеть. Не привычный, вышколенный фасад идеального парня, не его осторожная версия. А он сам – настоящий.

– А что я должен был делать? – спрашивает он без тени защиты. Искренне. Словно действительно не знает ответа. – На тебя и так столько всего свалилось. Тебе достался взрывной отец, мне – заботливая мама. У тебя в руках горело абсолютно все. Я не хотел, чтобы ты...

– Что? – перебивает Фостер. – Все взорвал? Так это все равно произошло. Я должен был стать первым номером драфта, но ничего из того, от чего ты пытался меня уберечь, не изменило того факта, что я знатно облажался. Да, тогда я был незрелым придурком, и у меня ушло слишком много времени на то, чтобы понять, кто я такой и кем хочу быть. Чтобы оставить все эти детские травмы в прошлом и жить так, как хочется мне. А ты делаешь то же самое?

– Я не знаю, чего ты от меня ждешь. Я не стану извиняться за то, что приносил себя в жертву ради тебя.

Фостер глубоко вздыхает.

– Ты до сих пор не понимаешь. Ты постоянно вычеркивал себя из этого уравнения. То, чего ты хотел, что чувствовал, кого любил. Ты просто... игнорируешь это, – Фостер медленно качает головой. – А потом ты удивляешься, почему я никогда не чувствовал, что у меня есть полноценный брат.

Я ничего не записываю. Не хочу, чтобы скрип ручки прервал этот момент.

Деккер молчит, явно ведя внутреннюю борьбу с самим собой. Он сглатывает несколько раз, прежде чем заговорить.

– Я думал, со мной проще находиться рядом, когда мне ничего не нужно.

– В этом и была проблема. Ты был настолько «удобным», что мне никогда не приходилось напрягаться ради тебя. А потом в один прекрасный день я узнал, что ты все это время испытывал к Пенелопе настоящие чувства, а я даже ничего не замечал – просто потому, что ты сделал все, чтобы этого никто не увидел.

Деккер опускает голову. Это крайняя степень истощения человека, который так долго играл определенную роль, что эта игра стала невидимой даже для него самого.

– Я не знаю, как поступать по-другому, – тихо произносит он.

– Понимаю, – отзывается Фостер. – Я тоже не знаю. Ради этого мы здесь.

Я даю тишине окончательно установиться в комнате, прежде чем заговорить.

– То, что вы оба сейчас описываете, – произношу я взвешенно, – это адаптивная динамика. Деккер, ты научился минимизировать свои потребности, потому что заявлять о них казалось эгоизмом. Фостер, ты научился переть напролом, потому что ждать, пока кто-то придет на помощь, казалось тебе ненадежным, – я смотрю на них обоих. – Это были стратегии выживания. Они имели смысл для тех детей, какими вы когда-то были, и для той ситуации, в которой вы тогда находились. Проблема в том, что вы перенесли их во взрослую жизнь и в свои текущие отношения друг с другом, хотя эти стратегии уже очень давно перестали работать.

Фостер медленно кивает.

Деккер по-прежнему смотрит на свои руки.

– Роли, в которых вы оказались, – продолжаю я, – тот, кто удерживает все вместе, и тот, кто рвется вперед, – это лишь противоположные края одной и той же раны. И вы на протяжении десятилетий неосознанно подпитывали паттерны друг друга.

– И что с этим делать? – спрашивает Фостер.

– Уже делаете, – отвечаю я. – Этот разговор. Именно так и выглядят изменения.

Фостер смотрит на Деккера.

Деккер поднимает взгляд и смотрит на брата.

Между ними проскакивает нечто такое, чему я даже не пытаюсь дать определение. Я давно поняла, что некоторым вещам в этом кабинете не нужны клинические категории. Для них лишь нужен свидетель.

Когда сеанс заканчивается, они уходят вместе, и это хороший знак.

После того как за ними закрывается дверь, я сижу в кресле и размышляю об архитектуре судеб двух людей, которым когда-то вручили бракованный чертеж, а они все равно потратили почти тридцать лет на строительство по нему, и только теперь, в этом кабинете, начинают чертить что-то новое.

Я делаю несколько заметок в блокноте.

Настоящая терапия начинается сейчас.