Текст книги "Нарушитель правил (ЛП)"

Автор книги: Пайпер Рейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 22 страниц)

Глава 20

Доктор Нора Белл

Сегодня в кабинете чувствуется совсем иная атмосфера.

Я уловила перемену еще до того, как братья сели. Случайно увидела их в окно выходящими из одного такси и шагающими к кабинету бок о бок, не пытаясь намеренно держать дистанцию. В моей профессии язык тела считываешь так же, как моряк читает ветер. И они не просто шли вместе – оба больше не тратят сил на то, чтобы держаться порознь.

Три недели назад они приехали на разных машинах с интервалом в семь минут.

Прогресс редко заявляет о себе во весь голос: обычно приметы кроются в мелочах. Мало кто, переступив порог кабинета, сразу объявляет: «Вы лучшая, мы со всем разобрались, спасибо за помощь».

Оба мужчины устраиваются на диване. По-прежнему на разных концах, но разворот тел изменился. Колено Деккера направлено к центру. Рука Фостера свободно лежит на подушке спинки, ближе к брату, а не прижата к противоположному подлокотнику в готовности сорваться с места в любую секунду.

Я даю повисшей в комнате тишине устояться, прежде чем начать разговор.

– В прошлый раз мы говорили о вашем разрыве и детских годах, – напоминаю я. – О Марке Рипли и о том, как он вошел в жизнь Деккера, – их взгляды одновременно устремляются на меня. – Теперь хотелось бы перенестись во времена колледжа.

Фостер шумно выдыхает, давая понять: мы вот-вот погрузимся в весьма глубокие и мутные воды.

– Значит, именно тогда вы возобновили общение?

– Да, колледжи находились совсем рядом, – Деккер берет слово первым, что ничуть не удивляет.

Большой палец Фостера скользит по спинке дивана.

– Чистое совпадение, что нам дали стипендии в учебных заведениях по соседству.

Я поворачиваюсь к Деккеру.

– И что ты тогда чувствовал? Когда Фостер снова оказался рядом.

– Все было хорошо, – бросает Деккер. – Столько времени вместе мы не проводили с одиннадцати лет. Стоило расписаниям совпасть, и сразу шли на матчи друг к другу.

Фостер кивает, и на его губах играет едва заметная улыбка – похоже, погружается в воспоминания.

– Выходит, территориальная близость помогла? – интересуюсь я.

– Еще как, – он косится на Фостера. – Мы остались вдвоем. И никто нами не управлял. Ни мать, ни отец, обходилось без вечных семейных бредней.

Я мысленно фиксирую фразу «никто нами не управлял»: получается, до колледжа за каждым шагом стоял кто-то из родителей, направляя, контролируя и выстраивая жесткие рамки.

– Фостер, – произношу я, – а какими те годы запомнились тебе?

Он прочищает горло.

– Хорошими... хотя поначалу все казалось странным. Я понятия не имел, как вести себя без гнетущего чувства натянутости. Словно мы пытались изображать братьев просто из чувства долга. Прежняя связь куда-то испарилась.

– И в какой-то момент все изменилось?

– Да, – отзывается он чуть тише. – Изменилось.

Я позволяю тишине заполнить кабинет, давая обоим возможность мысленно вернуться в те годы, когда, как мне кажется, они действительно чувствовали себя братьями.

Деккер разглядывает руки. В его позе сквозит какая-то сдержанная осторожность.

– После матчей мы заходили куда-нибудь перекусить, – продолжает Фостер. – Катались на машине, ходили на вечеринки, – он сжимает челюсти. – Не сочтите за хвастовство, но когда ты – восходящая звезда, привлекающая внимание тренеров, и вовсю ждешь выгодных предложений... скажем так, окружающие далеко не всегда искренне болеют. И здорово, что рядом оказался именно он, потому что... – Фостер переводит взгляд на Деккера, – ...ты не возводил меня на пьедестал и не заставлял думать, будто желаешь краха. В тот период мы сблизились так, как с товарищами по команде обычно не получается. Здорово, когда рядом есть кто-то на твоей стороне, с кем можно поговорить по душам.

Впервые Фостер настолько раскрывается, а по улыбке Деккера видно: он не просто согласен с братом, но и искренне ценит, что тот решился высказаться вслух.

– И с отцом ничего подобного не складывалось?

– Нет, – Фостер спешит пресечь подобные мысли на корню. – Отцу требовался спортсмен, а не сын, – он говорит так, словно давно смирился с очевидным. – Так что присутствие Дека рядом... Я и сам не понимал, как сильно нуждаюсь в нем, пока тот не появился.

Я даю его искреннему, обнажающему душу признанию повиснуть в тишине кабинета. Человеку, который почти всю жизнь полагался исключительно на себя, эти слова дались нелегко. Хочется, чтобы Фостер понял: я услышала его и оценила этот шаг.

Деккер замирает, но я замечаю, как он судорожно сглатывает.

– Я тоже, – Деккер переводит взгляд на меня, будто давая брату возможность перевести дух. – Жить вдали от дома пришлось нелегко, но в каком-то смысле одиночества мы не чувствовали, ведь обрели друг друга. Даже в родительские дни мама с папой умудрялись вместе ходить в ресторан, словно мы – самая обычная семья.

– Пока не приносили счет, – хмыкает Фостер.

– Господи, вечные препирательства из-за чека! – Деккер со смехом запрокидывает голову. – По-моему, тогда они вообще в последний раз находились в одной комнате.

Я позволяю братьям посмеяться и разделить тепло общего воспоминания – пустяковой, будничной детали, возвращающей ощущение семьи. Подобные мгновения значат ничуть не меньше, чем болезненные переживания. А порой даже больше, ведь они наглядно показывают людям, ради чего те на самом деле борются.

– И долго все шло хорошо?

– Три года, – в один голос отзываются братья и косятся друг на друга.

– Как тогда все складывалось?

– Рипли иногда звал нас на ужин. Приезжал на матчи, когда получалось, – делится Деккер.

Фостер издает звук, мало похожий на смех. Его взгляд уплывает к окну.

– Что такое? – я слегка наклоняю голову.

Он коротко качает головой, словно колеблясь, стоит ли говорить.

– Фостер? – мягко подталкиваю я.

– Да просто, – он поворачивается обратно, встречаясь взглядом с Деккером, и в глазах сквозит жесткость, какой в отношении брата я сегодня еще не замечала, – он скрыл правду. Я только-только узнал.

Деккер встречает его взгляд.

– Что?

– О Рипли, – он умолкает, и я вижу, как Фостер взвешивает слова, выбирая версию, которую готов произнести вслух, – о нем и маме.

Деккер молчит, и в кабинет возвращается привычное удушливое напряжение.

– Почему ты скрыл правду? Позволил играть под его руководством, ничего не зная об их с мамой отношениях? – голос Фостера остается ровным, хотя я отчетливо понимаю: сохранять самообладание ему удается лишь ценой огромных усилий.

У Деккера сжимаются челюсти, но от прямого ответа он не увиливает.

– Я не... Я считал, что не вправе лезть. Мама должна была рассказать сама. Да и вообще, к тому времени все давно осталось в прошлом.

– Но ты-то знал, а я оставался в неведении, – Фостер все так же не повышает голоса, что, на мой взгляд, красноречиво свидетельствует об отчаянном желании наладить отношения с братом. – Пока мы по крупицам восстанавливали доверие и сближались, ты преспокойно помалкивал.

– Я не знал, как подступиться к разговору. Мне тогда исполнилось всего двадцать.

– Мне тоже исполнилось двадцать, – бросает Фостер.

– А если честно...

– Что? – переспрашивает Фостер, разворачиваясь к Деккеру всем корпусом и опираясь спиной о подлокотник дивана.

– Я не хотел, чтобы ты пустил под откос свою карьеру, – сознается Деккер.

– О, так ты решил со мной понянчиться? – язвит Фостер.

– При чем тут это? – Деккер утыкается основаниями ладоней в глаза. – Ты сам отлично знаешь, как бы себя повел, какую бурю бы устроил. Давай не будем притворяться, будто ты принял бы новость спокойно и не разрушил собственное будущее.

Фостер замирает; большой палец выводит на обивке дивана те же линии, что и в начале беседы, а челюсть упрямо сжимается – он всегда делает так, когда не желает в чем-то сознаваться.

– Может, и так, но...

Я мягко вмешиваюсь в разговор:

– Фостер, когда узнал правду, что ты почувствовал?

Он так и не отводит глаз от брата.

– Почувствовал себя дураком. Будто я последний, до кого доходят известия о собственной семье. Будто опять остался не у дел.

Вот оно.

Прямая нить, тянущаяся из самого детства в сегодняшний день. Фостер всю жизнь чувствует себя чужаком в родном доме: вечно узнает последним о том, что напрямую его касается; отец увозит на юг; жизнь матери продолжается уже без него. И вот теперь – очередной секрет за спиной.

– Прости, – тихо говорит Деккер. – Казалось, я тебя защищаю.

– Иногда стоит дать человеку возможность самому выбрать реакцию – будь она хорошей или плохой, правильной или разрушительной, – замечаю я.

Деккер делает глубокий вдох и медленно выдыхает, но ничего не отвечает.

– Ладно, давайте пока оставим тему. На третьем курсе вам, получается, исполнился двадцать один? – интересуюсь я.

Фостер и Деккер переглядываются. Всего лишь мимолетный жест, от силы полсекунды, но профессионального опыта достаточно, чтобы понимать: порой один взгляд таит в себе тяжесть долгих разговоров, которые так никогда и не были озвучены. Сейчас именно такой случай. Я делаю мысленную пометку и выжидаю.

– На третьем курсе выдался отличный период, – вспоминает Фостер. – Наши команды показывали хорошие результаты. Сами мы играли лучше, чем когда-либо прежде. Приближался драфт, – на его лице мелькает странная тень. – Все шло... хорошо, – и большой палец замирает на спинке дивана.

– На третьем курсе как раз... – Деккер подхватывает фразу, по своему обыкновению пытаясь облегчить брату задачу.

Интуиция подсказывает: Фостер должен сам признать то, что разрушило их отношения.

– Фостер, что же произошло на третьем курсе? – спрашиваю я.

Он переводит взгляд с меня на брата, шумно выдыхает и роняет:

– Именно тогда я начал встречаться с Пенелопой.

Упомянутое имя словно выкачивает из кабинета весь кислород, и образовавшуюся пустоту тотчас заполняет густое напряжение, просачивающееся из всех щелей.

Фостер не смотрит на Деккера.

Деккер не смотрит на Фостера.

Я изо всех сил стараюсь не выдать собственного потрясения от услышанного.

Глава 21

Пенелопа

Я пытаюсь унять пульсирующую в теле тревогу, переставляя куркуму за тимьяном на полочке для специй.

Это просто ужин. Я буду готовить, пока он дает Хейзел урок с хулахупом. Ничто в этом не требует от меня перестановки специй. Тем не менее баночки теперь стоят в алфавитном порядке и выглядят лучше, чем когда-либо.

Курица в чесночном масле с орзо томится на медленном огне. Я долго сомневалась, что приготовить. Не станет ли это напоминанием о том, кем мы приходились друг другу раньше? Наверное, я слишком много об этом думаю – он просил приготовить блюдо задолго до того, как появилась хоть какая-то романтика. Я выкладываю сырные бисквиты с чеддером ложкой на противень. Хейзел, скорее всего, съест их больше, чем самой курицы. Взгляд падает на форму с брауни, все еще остывающую на краю столешницы.

Серьезно, что ты творишь, Пен? Все его любимые блюда? Надо это выбросить и заказать еду навынос.

Я убавляю огонь под сковородой и велю себе собраться. Он здесь не ради меня и не из-за того, что между нами было. Деккер придет, потому что он хороший человек и не хочет, чтобы Хейзел опозорилась.

Дверной звонок раздается ровно в шесть пятнадцать, и дыхание застревает в горле.

Хейзел появляется в дверях кухни.

– Он пришел.

Кажется, Деккер ей нравится, но она все еще робеет, поэтому и прибежала сначала ко мне – убедиться, что пойду следом. Мы с дочерью справляемся с ситуацией абсолютно одинаково, и я не знаю, насколько сильно должно это беспокоить.

– Пойдем, будем гостеприимными хозяйками и впустим его.

Она вкладывает ладошку в мою, и мы идем к двери. Шаги кажутся тяжелыми, в груди еще тяжелее, сердце бьется о ребра. Как будто груз прошлого физически давит с каждым шагом.

Это нелепо. Деккер – мягкий и добрый, будет держать ту же почтительную дистанцию, что и всегда. Мы это переживем.

– Хочешь открыть сама или это сделать мне?

– Тебе, – говорит она, прижимаясь ко мне и почти прячась за ногами.

Можно, пожалуйста, поменяться местами?

Нет, потому что взрослая здесь ты, Пен.

Рука дрожит на дверной ручке, но я поворачиваю ее и открываю дверь. И тут же жалею, что не могу захлопнуть с криком: плохая идея, с этого дня нужно держаться на разных концах света.

– Извини, меня затащили на общение с прессой, – он проводит рукой по темным волнистым волосам, все еще влажным на кончиках.

Мне всегда нравилось, как непринужденно потрясающе он выглядит после игры. Только что из душа, пахнущий просто невероятно, сбросивший с себя игровое напряжение, как вторую кожу. Деккер неоспоримо привлекателен. Совершенно неудивительно, почему в последнее время он стал главной одержимостью фанаток «Кольтс».

– О, ничего страшного, – я открываю дверь шире. – Возможно, просто придется поужинать прямо посреди урока.

– Я выживал только благодаря протеиновому батончику, так что не жалуюсь, – он переступает порог, окидывая взглядом потрескавшиеся плинтусы и старые отклеивающиеся обои в крошечной прихожей. Все они – явные признаки того, что это место отчаянно нуждается в ремонте. Деккер опускается до уровня глаз Хейзел – как и всегда, – а я делаю вид, что не влюбляюсь в него еще сильнее.

– Привет, Хейзел.

– Привет, – она делает шаг вперед, и ладошка в моей обмякает от волнения.

Я борюсь с желанием сжать ее руку покрепче и предупредить о том, как тяжело не любить такого мужчину, как Деккер Дэвис.

– Она тренировалась всю вторую половину дня, – говорю я.

– Да? – Деккер встает, улыбаясь.

– Сразу после школы, – на лице Хейзел появляется робкая улыбка.

– Ну хорошо, тогда, может, покажешь мне?

Она отпускает мою руку, отходит и берет хулахуп.

Деккер идет следом, а я смотрю, как он переступает порог гостиной, вторгаясь в наше личное пространство, и ненавижу то, насколько правильным это кажется. То, что нервное напряжение, которое я носила в себе полдня, испарилось в ту же секунду, как он вошел. Потому что это не сулит ничего хорошего.

Он садится на диван и помогает Хейзел сделать правильный старт. В какой-то момент Деккер достает телефон, и они засекают время.

Меня хватает на два подхода, после чего извиняюсь и ухожу доделывать ужин. Запах курицы в чесночном масле утягивает меня туда, куда я не планировала возвращаться. Я готовила это блюдо десятки раз, но сегодня мысли уносятся к первому курсу колледжа, когда папа устроился тренером в колледж Хартвелл, прямо по соседству с университетом Кингсли, где учился Деккер. К тому первому ужину, на который папа его пригласил.

Прошел год, и я почти не узнала Деккера, наблюдая из окна гостиной, как папа пожимает ему руку на подъездной дорожке.

Нет, это неправда. Я узнала его мгновенно. Да и как бы могла не узнать? Он был первым парнем, в которого я влюбилась. На тот момент – единственным, кого когда-либо любила. Но та версия его, которую носила в голове все двенадцать месяцев, весь выпускной класс, пока он проживал первый год в колледже, была не такой. Деккер больше не был тем мальчиком, которого я помнила.

Он возмужал. Это был единственный способ это объяснить. Мальчик, которого я знала наизусть, превратился в человека, которого предстояло узнавать заново, и, стоя у того окна, я точно знала, что безумно этого хочу.

Я услышала, как папа открыл дверь. Голос Деккера – ставший почему-то глубже – произнес слова благодарности и поздравления с новой должностью.

Я убежала на кухню и стала помешивать курицу в чесночном масле с орзо, которую папа попросил приготовить специально для Деккера.

Хартвелл стал для папы шагом вверх по карьерной лестнице. Лучшая программа, больше талантливых игроков, а тот факт, что это обеспечивало мне бесплатное обучение, окончательно закрыл вопрос о том, в какой колледж я буду поступать. Я бы никогда никому не призналась, насколько была рада, что решение приняли за меня, ведь переезд в Хартвелл означал, что буду всего в получасе езды от Деккера.

За последний год мы почти не общались, но то письмо я перечитывала столько раз, что удивлялась, как оно до сих пор не протерлось до дыр на сгибах.

Папа всегда говорил, что Деккеру нужно держать все под контролем. Он видел, как другие ребята ломались под давлением – как в учебе, так и в спорте. Я не хотела становиться тем самым отвлекающим фактором, которого так опасался отец. Деккер заслуживал получить все, чего хотел.

Прошел целый год. Он исчез из моей жизни на двенадцать долгих месяцев.

– Пен, посмотри, кого я нашел! – крикнул папа.

Я отвернулась от плиты с таким видом, будто была удивлена, что Деккер уже пришел.

– Привет, – лениво протянул он так, что в животе все перевернулось.

Деккер преодолел разделяющее нас расстояние с раскинутыми руками, а я так и стояла у плиты, не выпуская из рук ложку. Он обнял меня, и я ответила на объятие лишь одной рукой, потому что так казалось безопаснее. Щека прижалась к его груди, и это, несмотря ни на что, всколыхнуло все старые чувства. Он пользовался другим одеколоном, но тепло, исходившее от него, было все тем же.

Я постаралась вдохнуть как можно незаметнее, пытаясь сделать вид, что мне все равно.

– Рад тебя видеть, – голос звучал тихо, словно он хотел сказать больше и жалел, что папа стоит у холодильника всего в пяти метрах от нас.

– Что будешь пить, Дек? – папа лопнул маленький пузырь уединения.

Деккер отстранился, а я отвернулась к плите, чтобы помешать ужин.

– Воды будет достаточно. Пахнет просто потрясающе.

– Она весь день стояла у плиты. Сырные бисквиты с чеддером уже в духовке, карамельные брауни остывают в холодильнике.

– Все мои любимые.

Я не стала оборачиваться, чтобы они не увидели мое лицо, которое наверняка приобрело тот же цвет, что и толстовка с логотипом Хартвелла.

– Тебе помочь, чемпионка? – спросил папа.

Деккер чуть не рассмеялся, но вовремя спохватился, закашлявшись, чтобы замаскировать внутреннюю шутку.

– Нет, все нормально. Отдыхайте.

Я бы предпочла, чтобы они ушли в другую комнату и я могла прийти в себя, но папа велел Деккеру сесть за кухонный стол.

Я не жила с отцом. Я выбрала общежитие, чтобы завести друзей. Я приехала только на ужин.

Они болтали об учебе, команде Деккера, о соперничестве между Хартвеллом и Кингсли.

– Вы с Фостером наладили общение? – спросил папа.

Меня интересовал тот же вопрос. Я видела пару фотографий в соцсетях, на которых их отмечали вместе. Хотелось спросить о том, как все прошло и в каких они отношениях, но на фото братья всегда улыбались, поэтому я решила, что все хорошо.

– Да, все отлично. Мы иногда тусуемся и много разговариваем. С ума сойти, как все обернулось. А теперь он еще и играет за вас, – в голосе Деккера звучала легкость, которой я никогда прежде не слышала, когда он говорил о брате-близнеце.

– Ходят слухи, что он тот еще вспыльчивый тип. Я встречался с ним на прошлой неделе и, буду с тобой откровенен – меня не напрягает его резкость. У него менталитет игрока, готового на все ради победы.

Деккер рассмеялся.

– В этом весь Фостер. Полная моя противоположность.

– Я бы не был так уверен. Думаю, он просто выплескивает все наружу, тогда как ты держишь в себе.

В жизни были моменты, когда я ревновала отца к Деккеру. Они стали так близки, что иногда задумывалась, не предпочел бы папа, чтобы у него был сын. Но у меня не мог волшебным образом отрасти член, а я хотела, чтобы у Деккера был человек, который взял бы на себя отцовскую роль, раз уж собственного отца не было в его жизни. Поэтому ревность быстро улетучивалась.

У папы зазвонил телефон, и он извинился и вышел из кухни как раз в тот момент, когда я собиралась сказать, что ужин готов.

– Пен, – за спиной раздался скрежет отодвигаемого по кухонному полу стула. – Позволь помочь.

Я как раз тянулась к шкафчику за тарелками, когда грудь Деккера прижалась к моей спине.

– Я достану.

Но даже после того, как опустилась на пятки, а его руки легли на тарелки, он не сдвинулся с места. Чем дольше мы так стояли, тем сильнее хотелось повернуться и посмотреть Деккеру в глаза. Будет ли в его глазах тот самый взгляд? Тот, который говорил, что я для него больше, чем просто друг. Словно между нами годами шел безмолвный разговор, просто ни у кого не хватало смелости произнести это вслух.

В конце концов он отстранился, и я открыла ящик, чтобы достать ложку.

– Пен?

– Да? – я не сводила глаз с ящика, перебирая приборы, будто никак не могла найти нужный.

– Ты на меня даже не посмотрела.

Я сглотнула пересохшим горлом и подняла взгляд.

Он прислонился бедрами к противоположной столешнице, скрестив руки на груди. Затем уголки губ поползли вверх, и я сделала себе подарок – один быстрый взгляд, но в ту же секунду, как наши глаза встретились, меня захлестнуло облегчение.

Деккер по-прежнему смотрел на меня так, словно я принадлежала ему. Мои плечи расслабились.

Его улыбка стала шире, и впервые за год мы по-настоящему всмотрелись друг в друга.

– Ты хорошо выглядишь, Пен.

К щекам прилила кровь, а в груди расцвела надежда.

– Спасибо. Ты тоже. Я скучала по тебе, – последние три слова вырвались сами собой, но я и не хотела забирать их обратно. Хотела, чтобы он знал.

Его улыбка дрогнула.

– У меня... у меня появилась девушка.

Все мышцы окаменели, когда меня накрыла волна смущения. Я отступила на шаг и ударилась поясницей о столешницу.

– Оу. И как ее зовут?

А что еще могла сказать?

К счастью, сразу после этого на кухню вернулся папа, наполнив комнату разговорами о бейсболе, пока я стояла у плиты. Я попыталась взять себя в руки, раскладывая курицу и орзо по трем тарелкам, пока ледяной ужас обвивал своими щупальцами, словно осьминог, утягивая на темное дно океана.

Я понятия не имела, каково это – видеть Деккера с другой девушкой. Но чувствовала, что очень скоро предстоит это узнать.

– Ужин готов, мамочка? – голос Хейзел вырывает из воспоминаний, когда она влетает на кухню. – У Деккера в животе урчит.

– Ябеда, – Деккер щекочет ее за бок, и та с визгом отпрыгивает.

Хейзел подбегает ко мне, цепляясь за ноги, а взгляд встречается с глазами Деккера.

Эти знакомые глаза говорят гораздо больше, чем любые слова, когда-либо слетавшие с его губ. Я все такая же дурочка.