Текст книги "Нарушитель правил (ЛП)"
Автор книги: Пайпер Рейн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 22 страниц)
Нарушитель правил
Пайпер Рейн
Глава 1
Доктор Нора Белл
Я открываю дверь в частную приемную и сразу же понимаю: с этими двумя я отработаю почасовой гонорар до последнего цента.
Они сидят по разным сторонам комнаты: головы опущены, большие пальцы бегают по экранам телефонов, и ни малейшего зрительного контакта.
Знаменитые клиенты – обычно не мой профиль. Но этих двоих направила моя университетская подруга Пейсли Петрова. Ей трудно отказать. К тому же люди выбирают профессию психолога не просто так – мы хотим помогать.
И все же видеть их вживую – совсем другое дело. Газетные заголовки не могли точно передать ту пропасть, что лежит между ними.
– Можете войти, – я отступаю от двери, чтобы дать пройти.
Они встают абсолютно синхронно.
Синхронно прячут телефоны в карманы.
Синхронно пересекают комнату.
В дверях они заминаются. Оба жестом предлагают другому пройти первым.
Они вежливы и учтивы, но напряжены до такой степени, что физически отдается в груди.
Темный блондин с татуировками и широкими угловатыми плечами проходит первым. За ним, коротко кивнув, следует тот, что с темными волосами; его кивок словно говорит: «Здесь я – хороший парень, но не лезьте слишком глубоко в душу».
Они рассаживаются на диване так, словно мы готовимся к боксерскому поединку – по разным краям, отвернув корпуса друг от друга.
Я не тянусь за блокнотом. Это первый сеанс. Люди меньше говорят, когда чувствуют, что за ними наблюдают.
Я сцепляю руки на коленях и доброжелательно улыбаюсь.
– Итак, что привело вас сюда?
Ни один из них даже не смотрит в мою сторону.
И чем дольше тянется молчание, тем очевиднее становится: дело вовсе не в том, что случилось в прошлом сезоне. Дело в чем-то, что уходит корнями гораздо глубже, в события многолетней давности.
Я сохраняю невозмутимое выражение лица, но мысленно уже строчу сообщение Пейсли.
Я: За этих двоих с тебя роскошный отпуск в Европе
Глава 2
Пенелопа
Я в последний раз проверяю, все ли положила в сумку.
Солнцезащитный крем, перекус, бутылка воды.
Будто то единственное, чего Хейзел так не хватает в жизни, могло случайно затесаться незамеченным.
– Ты что-то потеряла? – звучит легкий, непринужденный голос Лейтон, которая вовсю притворяется, будто я не напоминаю взмыленную мамашу, судорожно ищущую бумажный пакет с обедом перед школьной экскурсией.
– Нет, просто проверяю, – перестаю я рыться в вещах, ведь если бы отец для Хейзел каким-то чудом затесался в сумку, он вряд ли выпрыгнул бы со словами: «Ну наконец-то ты меня нашла! Я чуть не задохнулся между кошельком и ненужными противозачаточными».
– Слава богу, с погодой повезло, – Лейтон делает глоток кофе, провожая взглядом детей, носящихся по площадке от одного спортивного этапа к другому. – Помню, в детстве я терпеть не могла такие дни здоровья: никогда не удавалось ни в чем блеснуть.
И пока ее взгляд мечется между детьми, я оценивающе разглядываю присутствующих родителей. Глупо отрицать: на острове одинокого родительства в местной школе я осталась совсем одна.
– У большинства детей полные семьи?
Лейтон замирает с чашкой у рта и косится в мою сторону.
С тем же успехом я могла бы нацепить мигающую неоновую вывеску: «Жутко комплексую. Моя дочь растет в неполной семье».
Ее взгляд скользит по полю.
– Наверное. Я никогда не замечала.
Да и с какой стати? У нее ведь есть Хейс, в эту самую минуту командующий перетягиванием каната с таким видом, будто появился на свет со свистком в зубах. Большинство игровых зон закрепили за кем-то из родителей, пока вторая половинка подпирает забор на обочине, совсем как мы с Лейтон. Папа обещал помочь и взять на себя одну из точек, но катастрофически опаздывает.
– Школа ведь маленькая, – Лейтон опускает руку мне на плечо. – Наверняка полно других родителей-одиночек, мы просто их не замечаем.
– Я специально высматриваю, – вздыхаю я, – но пока глухо.
– Согласна, – кривит губы Лейтон. – Но какая, к черту, разница? Тебе совершенно не нужен мужчина. Ты в одиночку вырастила Хейзел, чудесную девочку.
Знаю. Но подобные школьные сборища всегда умудряются пребольно нажать на синяк, существование которого я упорно стараюсь не замечать.
Раньше, в Филадельфии, в уединенном мирке с привычным укладом, когда мы оставались вдвоем, дышалось куда легче. А теперь Хейзел то и дело приносит домой листовки, где крупным жирным шрифтом выведено: «Родители или опекуны». Родителям/опекунам требуется почитать детям вслух. Родителям/опекунам нужно явиться на художественную выставку. Родителям/опекунам необходимо записаться на благотворительный сбор.
Вот только в нашем доме родитель всего один – в единственном числе.
Да и Хейзел достаточно подросла, чтобы заметить: у большинства детей есть вторая рука, за которую можно держаться.
– Ну правда, Пенелопа, – мягко произносит Лейтон, – я же вижу, как ты себя накручиваешь.
– Просто... – я оглядываюсь по сторонам, оценивая, кто из взрослых находится достаточно близко и может услышать разговор.
Если твой отец – менеджер бейсбольного клуба «Чикаго Кольтс», а сама стоишь рядом с женой основного кэтчера, окружающие почему-то проникаются внезапным интересом к любому твоему слову. К счастью, большинству интереснее смотреть, как их отпрыски ловят мыльные пузыри и прыгают в мешках по траве.
– Дело в том... что я ни с кем не встречалась с тех пор, как родилась Хейзел.
Лейтон удивленно приподнимает брови.
К затылку подступает жар.
– Не то чтобы совсем... ну, ты понимаешь. Но серьезных отношений я не искала. Не хотела ничего, что отнимало бы время у дочери.
Я не лгу. Скорее уж... сглаживаю острые углы.
Ведь нашелся бы один мужчина, которого я впустила бы в замкнутый мирок для двоих, окажись он к этому готов.
– Похоже, Хейзел липнет к Деккеру, – Лейтон многозначительно играет бровями.
Я тихо стону. Ну разумеется, она упомянула именно его.
Кажется, все в компании в курсе, что нас связывает общее прошлое. К несчастью, известно и о былых отношениях с его братом-близнецом – а эту историю я с большим удовольствием оставила бы похороненной под тем самым валуном, под которым пряталась последние десять лет.
– Ну, этому точно не бывать.
– Почему? Он же с тебя глаз не сводит.
Я издаю короткий, сухой смешок.
– Вовсе нет. А если бы и не сводил, это ровным счетом ничего не значит. С Хейзел он ладит просто потому, что обожает детей. Посмотри, как возится с твоими. Он просто... славный парень.
Лейтон шумно вздыхает, словно пытаясь сдержаться и не надавить. Вдруг выражение ее лица меняется: взгляд цепляется за что-то у меня за спиной. На губах играет медленная улыбка.
– Материализовали его силой мысли.
Внутри все обрывается еще до того, как успеваю обернуться.
Глава 3
Пенелопа
Деккер проходит через калитку – высокий и расслабленный, как всегда. Он даже не смотрит в мою сторону. Вместо этого прямиком направляется к Хейсу. Они о чем-то разговаривают, склонив головы, словно обсуждая нечто серьезное.
– Это ты попросила его прийти? – в голосе Лейтон звучат дразнящие нотки.
– Нет, – я пытаюсь что-нибудь прочитать по губам Деккера и Хейса через весь двор, словно главная сыщица в шпионском фильме.
Хейс указывает на одну из игровых зон, направляя туда Деккера, но тот не успевает сделать и пары шагов, как его перехватывают Хейзел и Монро. Они бросаются на шею так, будто он звезда канала «Дисней», а тот говорит что-то такое, от чего девчонки со смехом разбегаются.
Хейзел убегает выполнять поручение, а затем оглядывается через плечо. Ее глаза находят мои. И она улыбается так широко, что в груди болезненно сжимается что-то такое, что предпочла бы не трогать.
Это проблема.
И не потому, что Деккер здесь. И даже не потому, что улыбается моей дочери так, словно та для него что-то значит.
А потому, что Хейзел счастлива его видеть.
Потому что мне знаком этот взгляд.
Точно так же смотрела на меня в годовалом возрасте, когда я думала, что мы наконец-то избавились от всех пустышек – торжественно упаковали их для «зубной феи», устроили целую церемонию, – а потом, заглянув к ней перед сном, я обнаружила, что та преспокойно сосет соску, которую, как оказалось, прятала неделями как главное сокровище.
– Почему вы с Деккером не можете... – Лейтон понижает голос. – У вас же общее прошлое, и я знаю, что у него к тебе чувства.
Я не хочу обсуждать это в месте, где школьные мамочки в два счета распустят сплетни. К тому же нужно пресечь разговоры на корню, иначе позволю надежде просочиться внутрь. Ее слова приоткрывают дверь, в которую не хватает смелости войти.
– Ну... у нас большая история. Дружбы.
Лейтон хмурится.
– Дружбы, в которой не общались почти десять лет?
– А разве ты в межсезонье не вышла замуж за брата лучшей подруги, в которого была влюблена еще со школы?
Она усмехается.
– Туше.
Я пожимаю плечами.
– Все сложно.
Ее губы кривятся в ухмылке.
– А когда было иначе?
Я могла бы поверить в версию Лейтон: что Деккер все это время страдал по мне, что сталкерил соцсети так же, как я его, что молчание было вызвано не безразличием, а страхом. Но что толку?
Надежда – это риск, на который я перестала идти в тот самый миг, когда отец Хейзел ясно дал понять: он не желает участвовать в ее жизни.
– Думаю, пора начать ходить на свидания, – эти слова странно горчат на языке.
– Да! – в карих глазах Лейтон вспыхивает радость. – И первым будет Деккер.
Ее дерзкая улыбка творит предательские вещи: заставляет хотеть поверить, что между нами что-то возможно, заставляет хотеть обернуться и поймать его взгляд.
Но у Деккера были годы. Годы на то, чтобы сделать первый шаг. Годы, чтобы изменить то, кем мы стали друг для друга.
И он ничего не сделал.
Я качаю головой.
– Не хочу разрушать иллюзии, но мы с Деккером не созданы друг для друга.
Деккер направляется к зоне с хулахупами и сменяет папашу, который выглядит счастливым до одури от того, что спихнул обязанность на кого-то другого. Вот только папаша никуда не уходит. Вместо этого он остается поболтать с Деккером – наверняка о «Кольтс».
Лейтон поднимает руки в сдающемся жесте.
– Ладно. Снимаем Деккера с повестки. Но почему именно сейчас?
Я не свожу глаз с Хейзел, пока та скачет от одной станции к другой. В этом году она наконец вылезла из скорлупы, но все еще держится за Монро и слишком часто позволяет подруге говорить вместо себя.
– Ради Хейзел. Ради себя самой. Я готова впустить в жизнь партнера, – горло сжимает спазм. – Знаю, на поиски уйдет немало времени. Очереди из мужчин, которые тянут руки и умоляют позволить стать отцом для ребенка, как-то не наблюдается.
Лейтон фыркает.
– Еще как наблюдается. Куче парней нравятся горячие мамочки.
Я закатываю глаза, но не могу сдержать улыбку, дернувшую уголки губ.
– Ты всегда умеешь сказать комплимент.
– Я просто говорю правду.
Хейзел подбегает к стойке, хватает хулахуп и пытается раскрутить его на талии. Обруч тут же падает на землю, и плечи дочери поникают.
Деккер мягко, без лишней суеты подходит и показывает, как правильно задать движение. Затем берет обруч сам, и его бедра начинают двигаться с такой нелепой уверенностью, а хулахуп крутится так ловко, словно он выступает в профессиональном цирке.
Лейтон издает впечатленный звук.
– Кто бы мог подумать, что Деккер так умеет двигаться?
Знала бы ты...
– Хотя Келли упоминала, что он умеет танцевать.
– Его научила мама, – я стараюсь, чтобы голос звучал непринужденно.
И благоразумно умалчиваю о том, что тоже приложила к этому руку.
К Лейтон подходит другая мамаша и втягивает в быстрый разговор о перекусах, списках волонтеров или чем-то не менее эпохальном в мире начальной школы, а я заставляю себя смотреть куда угодно, только не на Деккера.
Но взгляд все равно соскальзывает.
Я то и дело ловлю себя на том, что наблюдаю за ним и Хейзел, и в голове проносится альтернативная версия жизни – словно жестокий трейлер к фильму, созданный лишь для того, чтобы меня пытать. И я ненавижу себя за то, что хочу этого.
У меня не было бы Хейзел, если бы осталась с Деккером. Те мимолетные отношения, которые ее подарили – лучшее, что когда-либо случалось в моей жизни.
Когда Хейзел было три года, она спросила, что означает слово «папа», так, словно это какой-то бренд. Словно то, что можно просто взять с полки в супермаркете, если зайти в нужный отдел.
– А у меня должен быть папа, мам?
Помню, как я улыбнулась сквозь тугой ком в горле.
Словно вселенная решила пошутить, наконец-то появляется папа. Он машет мне рукой и целенаправленно идет прямо к Деккеру. Отец пожимает ему руку, хлопает по спине, а затем приседает, ловя Хейзел, которая с разбегу бросается в объятия.
Деккер дает Хейзел «пять», коротко машет Хейсу и затем – наконец-то – разворачивается. Но вместо того чтобы покинуть территорию школы, он направляется ко мне. Пульс резко и быстро подскакивает; тело реагирует быстрее, чем мозг успевает напомнить, что он ничего для нас не значит.
Деккер останавливается прямо перед нарисованной на асфальте линией, словно это та самая пресловутая черта, которую он не смеет пересечь.
– Привет, – он проводит рукой по темным волосам.
– Привет, – кажется, попытка изобразить непринужденную улыбку с треском проваливается. Выходит неловко и вымученно.
– Твой отец задерживался и кинул сигнал SOS нескольким парням, – он дергает большим пальцем в сторону улицы. – Я оказался ближе всех.
– Тебе не обязательно было приходить.
Он пожимает плечами, но медлит – на секунду дольше, чем нужно, словно хочет сказать что-то еще.
Вот так мы теперь общаемся. Как двое незнакомцев, которых связывает лишь общее прошлое, а не как люди, которые когда-то понимали друг друга без слов через всю комнату.
Куда делся тот парень, который когда-то был моим самым близким человеком?
Куда делся тот взгляд, которым он на меня смотрел?
– Пора возвращаться, – его взгляд скользит мимо меня, в сторону поля. – У меня тренировка.
– Да. Конечно, – голос звучит ровно и вежливо. Слава богу. – Спасибо, что пришел.
Он издает короткий смешок и переводит взгляд на моего отца.
– Предпочел бы не загреметь на скамейку запасных.
Грудь болезненно сжимается. Вот и вся причина его появления.
Он пришел ради моего отца.
Не ради Хейзел.
И уж точно не ради меня.
– Увидимся, – Деккер уже делает шаг назад, слегка взмахнув рукой на прощание.
– Пока.
Лейтон возвращается ко мне с виноватым видом.
– Прости. Джейд, мама друга Линкольна, загнала меня в угол.
Я киваю, но желудок уже скрутило в тугой болезненный узел, от которого невозможно избавиться.
Никакого будущего с Деккером Дэвисом не светит.
– Пенелопа, – Лейтон машет рукой у меня перед лицом. – Что я пропустила?
– Мне пора начать ходить на свидания, – выпаливаю я. – Ведь так? То есть... я должна это сделать ради себя и Хейзел.
Лейтон слегка отшатывается, но затем ее лицо смягчается.
– Я всегда проголосую за то, что пойдет тебе на пользу. Просто... это может быть непросто осуществить.
– И что теперь? – я выуживаю телефон из сумки. – Скачать приложение для знакомств? Это сейчас лучший вариант?
Она морщится.
– Даже не знаю. Я уже пару лет как удалилась оттуда, – она забирает у меня мобильник. – А как насчет того, чтобы я свела тебя кое с кем? В больнице есть один врач. Он милый, забавный... настоящий.
– Приложения кажутся более безопасным вариантом, – не то чтобы я действительно в это верю, но, по крайней мере, избавит от ожиданий со стороны окружающих.
Лейтон фыркает.
– Ты хоть раз там регистрировалась?
– Нет.
Она крепче сжимает телефон.
– Тогда давай сначала попробуем старый добрый способ. Если искры не будет, перейдем к приложениям.
Я делаю глубокий вдох, собираясь с духом.
– Ладно.
Она возвращает телефон, и я убираю его в сумку, стараясь игнорировать давящее чувство в груди.
– Просто я думаю, что пора двигаться дальше.
Взгляд Лейтон скользит куда-то мне за плечо.
Я не оборачиваюсь. Уверена, Деккера уже и след простыл.
Только хочется, чтобы у нее не было этого выражения лица – словно уже оплакивает тот сказочный финал для нас с Деккером, который сама же и придумала.
– Завтра я работаю, – ее голос становится тише. – Спрошу, встречается ли он с кем-нибудь.
– Идеально, – я через силу выдавливаю улыбку, хотя внутри все переворачивается.
Деккер Дэвис никогда не сделает первый шаг.
А значит, пришло время поставить на первое место Хейзел и наше с ней будущее.
Глава 4
Деккер
– Еще раз, Дэвис, – Мерсер направляет очередной удар под правую руку, прекрасно зная мою нынешнюю слабину.
Я стискиваю зубы, заставляя лицо оставаться абсолютно бесстрастным.
Прежде перехват мяча вдоль боковой линии гарантировал попадание в нарезку лучших моментов, теперь же за счастье просто зацепить его перчаткой. И сильнее всего задевает за живое не сам промах, а то, что Мерсер ничуть не удивлен.
– Опять не твой день, Дэвис? – поддразнивает Мерсер.
Я глубоко вдыхаю, силой подавляя вспышку гнева: если сорвусь на менеджера прямо во время тренировки, лучше никому не станет. К несчастью, я властен только над собственным самообладанием.
– Бей, – я твердо намерен уйти так, чтобы у Мерсера не возникло и мысли, будто больше не гожусь для этой работы.
– Золотой, остынь, – окликает Истон. – Шел бы передохнуть. Дай Харкинсу принять пару мячей.
Я оборачиваюсь и перевожу взгляд на парня, которого руководство спит и видит на моем месте. Вслух подобные вещи не звучат, но они и так очевидны. Если перестану справляться со своими обязанностями, руководство запросто сделает ставку на новичка вроде Харкинса: финансовые аппетиты у него куда скромнее.
– Еще, Мерсер, – я до скрежета сжимаю челюсти.
– Извини, Харкинс, надо было соглашаться на предложение «Троянцев», – смеется Истон, ловя пущенный Мерсером мяч так чисто и легко, словно выполняет дежурное упражнение. Однако все прекрасно понимают: тренер вовсе не катает легонькие плюхи. Он вколачивает мячи на бешеной скорости, целясь точно по уязвимым местам.
Истон бросает мяч на первую базу и самодовольно ухмыляется, обставляя все с ленивым изяществом. Этот парень никогда не лажает. Я же на его фоне выгляжу новичком, который впервые вышел на поле в высшей лиге с дырявой перчаткой. И в голове уже вовсю звучат голоса спортивных боссов.
Дэвис потерял хватку.
Дэвис уже не тот.
Дэвис – отработанный материал.
Мерсер посылает очередной мяч, причем на сей раз проявляет великодушие: бьет так, что даже не приходится срываться с места. Я подхватываю его и отправляю на первую базу, но бросок выходит слишком низким, и мяч пролетает мимо Доннелли. За глазами разливается жгучая волна ярости, от которой поле зрения мгновенно сужается до одной точки. Я никогда не мажу при бросках: безупречная точность составляет саму суть моей работы.
– Черт! – ору я, пока Мерсер кладет биту на плечо, дожидаясь, когда утихнет короткая вспышка гнева. Поле на мгновение замирает: парни старательно делают вид, будто ничего не замечают.
– Передохни, Дэвис, – роняет Мерсер, и спорить бессмысленно.
Ругань на поле считается обычным делом для любого игрока, кроме меня. Я никогда не позволяю раздражению взять верх. Я кремень. Самый надежный. Тот, кто никогда не теряет самообладания. Так почему же меня разрывает на части из-за одного-единственного имени, которое не произносил вслух целых три года? За три года можно было похоронить любые воспоминания, и казалось, я справился. Как выяснилось, закопал их недостаточно глубоко.
Из-за нее множество команд обошли меня на драфте, выбрав парней, которые и в подметки не годились. Так чему удивляюсь, когда она снова ворвалась в мою жизнь, а концентрация полетела к чертям? Пенелопа тут ни при чем, но грудь сдавливает от одних лишь воспоминаний о том, как имя сползало все ниже и ниже в списках. Помню, как наступал на горло собственной гордости, делая вид, будто мне плевать. Будто на нее все равно не меньше.
В притворстве я изрядно набил руку. И хватку до сих пор не потерял.
Скрывшись от чужих глаз в дагауте, я со всей силы швыряю перчатку в стену. Хлесткий удар эхом отзывается от бетона; я стою, тяжело вздымая грудь, и ненавижу себя за вспыхнувшую ярость, за потребность обязательно во что-нибудь врезать. Я ведь не такой. Вот только в последнее время все чаще приходится напоминать себе, кто я на самом деле.
– Очередной паршивый день? – Фостер выходит из раздевалки в дагаут.
Вид брата-близнеца до сих пор порой заставляет замереть: поразительное, тихое чудо, что мы оказались в одной команде, в одном городе, словно вселенная решила дать еще один шанс все исправить.
– А тебе разве не пора в буллпен? – бурчу я, падая на скамейку и ведя себя как капризный младенец, а не взрослый мужик, каким являюсь. С тем же успехом мог бы провалиться сквозь землю к самому центру планеты.
– Уже иду, – бросает он, на секунду всматриваясь в мое лицо, перед тем как перевести взгляд на поле. – Тебя из-за Харкинса так кроет?
Я бросаю взгляд на поле и замечаю, как Харкинс плашмя падает на газон, перехватывая мяч у самой линии. Он вскакивает на ноги и все равно успевает сделать передачу Доннелли. Не так чисто и молниеносно, как хотелось бы, но вполне достаточно, чтобы доказать: место в основе может достаться ему.
Цокая шипами бутс по бетону, Фостер подходит ближе. Прежде его приближение предвещало неминуемую ссору, теперь же он опускается на скамью рядом. С тех пор как в жизни появилась Келли, Фостер изменился. Вечная обида на весь мир и закипавшая внутри ярость угасают с каждым днем.
– Невозможно знать наверняка, что у них на уме.
Мы молча наблюдаем, как Харкинс отрабатывает розыгрыши, которые должны быть моими. Розыгрыши, за которые отвечать положено мне. Которые заслужил.
– Бита удержит тебя в составе, да и играешь чертовски хорошо. Сколько там у тебя «Золотых Перчаток»?
– У каждого бывает день, когда темп игры становится слишком бешеным, – хмурюсь я. – Я на спаде.
– Ты же раскрылся позже остальных, забыл? – усмехается он. – А значит, в запасе еще есть пара-тройка лет.
– Не думаю, что все устроено именно так, – для контрактов важны только цифры.
– Собираешься решать более насущную проблему? – спрашивает Фостер, скрестив руки на груди, отчего татуировки на предплечьях натягиваются.
Внутри все обрывается. Я не отрываю взгляда от поля, словно ища спасения: посмотри я на брата, и он сразу увидит все, что так усердно пытаюсь похоронить.
Мы могли бы попасть в Книгу рекордов Гиннесса как самые непохожие разнояйцевые близнецы на свете. Но вопреки различиям, у Фостера есть все, о чем я могу только мечтать: девушка, смотрящая на него сияющими от любви глазами, и дочка, льнущая в поисках защиты. Беда лишь в том, что я жажду того же самого, причем с единственной женщиной, которая мне никогда не достанется.
– То, что руководство даже не заикается о продлении контракта? Говорят, мол, посмотрят, как пойдет сезон, – разговоры о месте в составе – самый простой выход. Безопасная тема. Единственная, способная не разнести в щепки все то, что мы с таким трудом пытаемся восстановить.
Фостер с минуту молчит, прежде чем произнести:
– Надо было позволить мне врезать отцу.
– Не думаю, что тот случай лег несмываемым пятном на мою репутацию. И уж точно не из-за него не продлевают контракт. К тому же я испытал чертовски приятное облегчение, – мечты о том, как приложусь к его физиономии, я вынашивал годами.
Фостер усмехается.
– Лишний повод позволить мне ему врезать.
– Он наш отец, – отзываюсь я. Не могу отрицать: где-то глубоко в душе я по-прежнему питаю слабость к человеку, который никогда меня не любил. Он видел ценность лишь в самом Фостере и его талантах. Ненавижу себя за то, что до сих пор чего-то жду. Хотя бы простого «прости, что бросил». Он не заслуживает ни единой моей мысли.
– Чушь собачья, нормальным отцом он не стал ни одному из нас.
Вся та хрень, что приключилась в прошлом году с отцом, сблизила нас с братом, так что злиться я не могу. Но прекрасно понимаю: пока меня растила мама, Фостер безропотно сносил жестокие отцовские требования быть безупречным на питчерской горке. Каким-то чудом он выстоял. А расклеиваюсь в итоге я.
– Но из-за происходящего, из-за того, что творится на горке и непоняток по поводу продления контракта, дуться не стоит. Делу это не поможет. Ты ведь и сам знаешь, что способен на гораздо большее. Так что наведи порядок в голове.
Его слова бьют наотмашь, точно толчок в грудь. Без жестокости, но с той предельной честностью, которой раньше мы никогда себе не позволяли.
Фостер поднимается, но на секунду задерживается рядом, не сводя с меня глаз. В затянувшемся молчании чувствуется тяжесть, и я не представляю, как долго мы сможем делать вид, будто истинной проблемы не существует.
– Что?
– Дело в ней? – хмыкает он, приподняв бровь.
Горло сжимает спазм. Я молчу: меньше всего на свете хочется начинать едва наладившиеся отношения с вранья. Стоит произнести правду вслух, и между нами вырастет еще одна преграда.
– В Пенелопе? – уточняет он, и от одного ее имени, слетевшего с губ, хватка внутри сжимается еще крепче.
Пальцы впиваются в край скамьи. Я стараюсь сохранить бесстрастное выражение лица – так научился делать всякий раз, когда она оказывается поблизости.
– Не держи меня за идиота. Уж догадаться, о ком ты говоришь, я в состоянии.
На его губах играет самодовольная улыбка.
– Ты не ответил на вопрос. Я ведь знаю...
– Нет. Между нами все давным-давно кончено.
Три года назад, если быть точным. А если положа руку на сердце, то, пожалуй, и того раньше.
Фостер приподнимает брови.
– Уверен?
Слегка наклонив голову, я смотрю брату прямо в глаза: мне слишком дорого примирение. Я грезил о нем годами, хотя втайне и считал несбыточной мечтой. Разрушить его способно лишь одно: если я вдруг решу вернуть Пенелопу Рипли.
– Да. Все дело в контракте и в игре за команду, которая, возможно, не ценит меня по достоинству.
Ненавижу то, с какой легкостью срывается ложь с языка, но видит бог, репетировал я достаточно долго.
Фостер задерживает на мне взгляд, и между нами повисает неловкое напряжение. Он не верит. Или просто решает не давить. Как бы то ни было, грудь сдавливает так, будто я задерживаю дыхание.
Ведь пусть брат и начал жизнь с чистого листа рядом с Келли, влюбившись в нее сильнее, чем я мог вообразить, Пенелопа до сих пор служит напоминанием о том, что разрушило наши отношения много лет назад. И пусть она прочно привязана к общему кругу друзей, начни я лелеять мысли о возрождении романа, и все, что мы с Фостером выстраиваем заново, полетит к чертям.
– Ну ладно, – бросает он. – Пожалуй, мне пора, пока руководство не решило в следующем году избавиться сразу от обоих братьев Дэвис.
Фостер выходит из дагаута, но, ступив на поле, задерживается прямо передо мной.
– Хватит валять дурака, тащи задницу на поле. Ты лучше Харкинса. Покажи им.
Усмехнувшись, он трусцой направляется к буллпену.
Я изо всех сил сдерживаю улыбку: то, что зарождается между нами – как бы ни назывались эти новые отношения, – большее, на что я когда-либо рассчитывал. Наглядное доказательство: шанс мы не упустили. У нас все еще может быть совместное будущее – будущее двух братьев.
Но следом приходит горькое осознание: как же отчаянно хочется, чтобы все сложилось иначе. Чтобы Пенелопа Рипли не оказывалась тем единственным желанием, которое способно лишить меня всего, что с таким трудом заново обрел.
