Текст книги "Нарушитель правил (ЛП)"
Автор книги: Пайпер Рейн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 22 страниц)
Глава 10
Пенелопа
Насмотревшись в видеороликах подсказок от ребят лет на двадцать моложе, я все-таки умудряюсь вывести видео с телефона на экран телевизора.
Хейзел стоит посреди гостиной с обручем на талии, а на губах застыла испуганная полуулыбка. Уверена, дочка вовсю заражается моим беспокойством. Нас ждет грандиозный провал, и тут уж никаких сомнений нет.
Всю мебель я заранее сдвинула к стенам, чтобы освободить побольше места. Тем более что вечером Лейтон с детьми, Келли и крошка Эллис собираются на ужин и посиделки. Эту традицию мы завели на время долгих разъездов команды.
– Мы точно справимся, – я нажимаю кнопку воспроизведения на экране телефона и подбираю обруч, лежащий рядом с хулахупом.
– Мам, может, лучше вообще этого не делать? – вздыхает она.
– Тебе нужно немного потренироваться, да и мне не терпится попробовать.
Делая одолжение, Хейзел поднимает обруч до уровня талии; я послушно повторяю движение.
Видео запускается, и на экране появляется женщина в кричаще яркой одежде и с пышным хвостом на макушке, чьи уроки явно рассчитаны на малышей. Стоит она посреди игровой площадки, пестротой ничуть не уступающей собственному наряду.
Искренне надеюсь, что именно этот ролик поможет Хейзел, ведь при одной мысли о том, чтобы попросить о помощи Деккера, кожа начинает зудеть, будто от крапивницы. Вполне естественная реакция, когда адресатом просьбы оказывается мужчина, к которому ты питаешь крайне запутанные и до сих пор не угасшие чувства.
Женщина на экране, Рия, рассказывает о правильной постановке рук, объясняя, как нужно прижать обруч к спине, запустить и начать покачивать бедрами.
Мы честно пытаемся повторить движения. Результаты у обеих, прямо скажем, плачевные.
К счастью, Рия быстро меняет тему, и мы переходим к другим трюкам с хулахупом. Совсем не то, на что я рассчитывала, судя по названию ролика: «Крутить обруч может каждый, сейчас я научу, как».
По крайней мере, Хейзел нравится прыгать сквозь него, точно через скакалку.
– А здорово получается, мамочка!
Я уже тянусь к телефону в поисках другого ролика, но замираю, видя, как дочка улыбается и искренне радуется процессу. Возможно, все сложится и без обязательного кручения на бедрах. И ровно в тот миг, когда во мне расцветает надежда, Хейзел спотыкается.
Хейзел летит вперед; я выпускаю из рук телефон и бросаюсь через всю комнату, пытаясь ее перехватить. Дочка успевает сгруппироваться, но колено с размаху врезается в угол журнального столика, и по дому разносится пронзительный рев.
Великолепное начало, ничего не сказать.
Я прижимаю ее к себе, опускаюсь на пол и усаживаю на колени. Я не тороплю события. Теперь, с уже подросшей Хейзел, минуты, когда позволяет себя утешить, случаются все реже. Я научилась ловить мгновения и задерживаться в них до тех пор, пока она позволяет.
Приподняв штанину, я замечаю уже проступающий синяк, но ни царапин, ни крови нет.
И на том спасибо.
– А вдруг не получится? – шепчет она мне в шею, заливая слезами воротник футболки.
Я глажу ее по спине.
– Все получится. Я лично за этим прослежу.
Даже если придется нанять личного тренера по хулахупу.
Раздается звонок в дверь, и Хейзел вскакивает так резко, что с размаху бьет меня головой в подбородок до лязга зубов. Я тихонько стону, но дочь не слышит: ее маленькие ножки уже шлепают к двери.
– Погоди, – я опускаюсь на четвереньки и, оперевшись о стул, заставляю себя подняться.
– Там Монро! – кричит она, выглядывая в боковое окно.
– Открывай, – разрешаю я, когда подхожу ближе.
Хейзел распахивает дверь, и Монро, не дожидаясь приглашения, шагает через порог.
– Монро, – одергивает Лейтон, удерживая в руках две коробки с пиццей, – мы в гостях. Дождись приглашения.
Однако та и ухом не ведет. Они с Хейзел дружно несутся в гостиную, откуда тут же доносится грохот пластиковых обручей.
– Прости, с хорошими манерами, судя по всему, пока туговато, – виновато морщится Лейтон.
Следом заходят Линкольн и Лейк. Махнув рукой и бросив мимолетное «привет», они сбрасывают обувь и устремляются к дивану, на ходу уткнувшись в телефоны.
– Пиццу-то зачем купила? Я как раз собиралась что-нибудь заказать, – я забираю у Лейтон коробки.
– Да по дороге захватили. Келли прибудет с минуты на минуту.
Как раз в этот момент у обочины притормаживает такси, и из него выбирается Келли, аккуратно извлекая с заднего сиденья автокресло с Эллис. Келли всегда выглядит сногсшибательно, и на мать шестимесячного ребенка она похожа меньше всего.
– Придется поговорить с Фостером: нам срочно нужно жилье попросторнее, чтобы устраивать посиделки и не приходилось никуда ездить! – смеется она, лавируя автокреслом и сумкой – судя по всему, с подгузниками – между двумя припаркованными перед домом машинами.
Лейтон спускается по ступенькам крыльца и перехватывает автокресло с Эллис.
– Но вообще, тут очень уютно, – Келли улыбается вслед Лейтон, поднимающейся по ступенькам. – Девочки, скажу положа руку на сердце: мне позарез нужна передышка, а у парней до возвращения домой еще целая серия игр.
Мы заходим в дом, и я прикрываю дверь.
Лейтон хлопочет в гостиной, пристраивая автокресло и расстегивая ремни Эллис. Лейк уже воркует над малышкой, и обе принимаются сюсюкаться, уверяя кроху, что прекраснее младенца на всем белом свете не сыскать.
Линкольн страдальчески стонет.
– Обруч крутите? – интересуется Келли, бросая сумку с подгузниками в угол. – А ведь когда-то я была в этом деле мастером.
– Возьми мой, – Хейзел протягивает обруч.
Даже у Монро не получается подолгу его крутить.
Келли пристраивает обруч на талии, но тот, прокрутившись раза три, с грохотом падает на пол.
– Значит так: материнство лишило меня пресса, сна, а теперь, судя по всему, еще и гибкости в бедрах?
Линкольн прыскает со смеху.
– Да ты крутишь ничуть не лучше Хейзел.
– Линк! – Лейтон награждает мальчишку уничтожающим взглядом, после чего велит Лейк сесть, чтобы переложить Эллис к ней на руки. – Ты не против, если мы ненадолго оккупируем кухню?
– Разумеется, нет, – я кивком указываю направление и забираю коробки с пиццей, освобождая ей руки, чтобы увести Линкольна.
– А тут мило, – отзывается Келли. – Планируешь делать ремонт?
Тут вообще-то нужен капитальный, но я пока даже не думала, с какого боку подступиться.
– Со временем, – отвечаю я. – Купила дом лишь из-за района, а ввязываться в ремонт сейчас нет никакого желания.
Эллис на коленях у Лейк начинает капризничать; Келли тут же выуживает пустышку и передает подруге.
С их стороны очень мило принять нас с Хейзел в компанию. Но стоит Лейк улыбнуться Келли через всю комнату с таким пониманием, словно уже ведомо, каково это – быть матерью, как я вновь чувствую себя чужой. Не то чтобы мне не рады. Просто мы пока говорим на разных языках.
Из кухни с надутым видом плетется Линкольн; Лейтон подглядывает из дверного проема, проверяя, извинится ли он перед Хейзел. Мальчишка бурчит извинения и плюхается на диван.
Келли забирает у меня из рук пиццу.
– Время девичника, – она кивком зовет меня на кухню. – Лейк, если устанешь держать, сразу говори!
– А мне совсем не дали побыть с Эллис, – канючит Лейтон.
Мы берем что-нибудь выпить и болтаем о том, у кого как идут дела.
– Фостер вчера звонил. Клянусь, если он доиграет сезон и не сбежит прямо посреди матча, случится настоящее чудо.
– Так тяжело дается разлука? – Лейтон забавно морщится.
– Не то слово.
– На днях он отподавал просто блестяще, – замечаю я, открывая коробки с пиццей и доставая бумажные тарелки.
– Его просто гложет, что находится вне дома, без малышки.
– И без тебя, – добавляет Лейтон.
Келли со вздохом кивает.
– Скучает-то он по обоим, но по Эллис – сильнее всего. Стоит вернуться со сборов, Фостер тут же укладывает ее на ноги и давай сокрушаться: мол, прости, маленькая, что папе пришлось уехать на работу, я думал о тебе каждую минуту. Потом пересказывает все анекдоты, которые выкинули дяди. Ну и под конец непременно признается в любви. – Келли смеется, качая головой. – Кто бы мог подумать, что если снять всю шелуху, внутри обнаружится такой нежный, беззащитный персик?
Мы дружно смеемся.
– В следующем году станет полегче, – замечает Лейтон. – Прошлый год дался Хейсу со скрипом, но теперь, когда этап уже позади, стало чуть проще. Хотя он все равно расшибается в лепешку, пытаясь делать для детей абсолютно все в первый же день после возвращения.
Слушая, как они обсуждают расписание матчей и как умудряются выстраивать жизнь вокруг мужчин, которых в разгар сезона чаще нет дома, я чувствую, как в груди колышется нечто такое, куда совсем не хочется заглядывать. Когда-то я и сама представляла, каково это. И даже предвкушала подобное будущее. Но то оставалось в совсем другой жизни. Я сделала свой выбор, он – свой. И нет никакого смысла сидеть и оплакивать несбывшееся.
– Я умираю с голоду! – доносится из гостиной крик Линкольна.
У Лейтон аж челюсти сжимаются.
– Ума не приложу, кто переживет его вступление в переходный возраст: Линкольн или я, – она поднимается и подходит к арочному дверному проему. – Давайте сначала покормим ораву, а потом продолжим разговор? – позвав всех к столу, она забирает Эллис из рук Лейк и напутствует: – Оставляю тебя за главную. Мы будем в гостиной.
Лейк страдальчески вздыхает, но тут же приструнивает Линкольна, веля взять лишь один кусок, чтобы всем хватило.
Я уже собираюсь наложить еду Хейзел, но Лейтон мягко перехватывает руку.
– Лейк сама справится.
Девчонка кивает и забирает у меня тарелку.
– Тебе сырную или с пепперони, Хейзел?
До чего же приятно.
Лейтон посмеивается.
– Без нее я бы пропала.
Лейк закатывает глаза, и мы втроем, прихватив Эллис, перебираемся в гостиную.
Стоит только опуститься на диван, как Лейтон и Келли устремляют на меня многозначительные, полные любопытства взгляды.
– Ну что, звонил уже? – допытывается Келли. Ее так и хочется прозвать Калико: ухмыляется точь-в-точь как сытая кошка, только что сцапавшая канарейку.
Одно то, что первой мыслью становится встречный вопрос: «С какой стати Деккеру звонить?», лишь доказывает: попытки оставить все в прошлом продвигаются, мягко говоря, со скрипом.
Глава 11
Деккер
Я поднимаюсь по ступенькам в командный автобус, и на меня наваливается такая усталость, какой не чувствовал уже несколько недель. Я изо всех сил стараюсь не обнадеживать себя. По моему опыту, матчи, которые кажутся переломными, на деле таковыми не оказываются.
Но, по крайней мере, это правильная усталость. Та, что приносит больше умиротворения, чем тревоги. Конечно, это не гарантирует, что перед следующей игрой мое тело снова не сожмется от напряжения. Когда вообще все это началось? Может быть, если я смогу понять «когда», то смогу разобрать и «почему», распутать клубок и снова стать тем уверенным в себе игроком, каким некогда был.
Несколько игроков кивают, вставляя наушники в уши, пока я прохожу мимо.
Дрю молча кипит от злости.
– Впереди еще долгий месяц. Может, вы нас и догоните.
Он показывает мне средний палец.
Обычно я не из тех, кто ведет себя дерзко, но чувствую необходимость поставить Дрю на место. Единственный из нас, кто этого не делает, – это Хейс, что объясняет, почему он наш лидер.
Я нахожу свое место – второй ряд с конца, у прохода – и падаю в кресло, все еще на адреналине от победы. Откидываю голову назад и закрываю глаза, чувствуя облегчение от того, что провел хорошую игру.
– Эй, – говорит Хейс, и я приоткрываю один глаз. Он стоит в проходе.
Истон прямо за ним.
– Заблудился, Зверюга Хейс? У меня ноги отваливаются, нужно сесть, – он пытается протиснуться между мной и Хейсом, но тот упирается рукой ему в грудь.
Истон опускает взгляд на руку, а затем поднимает глаза на Хейса, приподняв брови.
– Не возражаешь, если я займу твое место? – Хейс кивает в мою сторону. – Мне нужно поговорить с Золотым.
Истон хмурится.
– Ну так говори со своего места.
Хейс пристально смотрит на него.
– Оно через проход.
– И что? Наклонись.
– Я не собираюсь висеть над проходом всю дорогу, – говорит Хейс. – Просто займи мое место на одну поездку и сядь с Фостером.
– Чего застряли? – ворчит Фостер из-за спины Истона.
– Карлайл тут пытается устроить перестановку. Говорит, ему нужно поговорить с Деккером.
– И? – Фостер уткнулся в телефон, держит его на вытянутой руке и делает селфи с дурацкими лицами. Похоже, рождение ребенка и правда меняет людей.
Ненавижу то, что лицо Пенелопы – первое, что приходит на ум после этой мысли.
Истон обреченно вздыхает.
Я сдвигаю ноги, и Хейс пробирается на место у окна.
Истон поворачивается к Фостеру.
– Ты садись первым.
Фостер скрещивает руки на груди и качает головой.
– Нет уж, я сижу с краю.
Истон наклоняется ближе, словно способен понизить голос настолько, чтобы мы его не услышали.
– У них там какие-то секреты. Я хочу подслушать.
– Мы тебя слышим, – говорю я.
– Это не твое дело, – добавляет Хейс. – И мы едем только до аэропорта. Расслабься, Зверюга.
– Садись, – голос Фостера звучит твердо, он кивает на место у окна.
Торрес и несколько других игроков позади них недовольно стонут.
– Погнали уже! – кричит Торрес.
– У Зверюги задеты чувства, – напевно тянет Фостер высоким голосом.
Истон пыхтит и плюхается на привычное место Хейса.
– Ну вот, теперь он надулся. Спасибо, Карлайл, – Фостер садится рядом с ним и бросает взгляд на меня.
Пока мы боролись за лидерство в восьмом и девятом иннингах, я и забыл, что Хейс хотел со мной поговорить.
– Я просто говорю: мы – четыре всадника. Между нами нет секретов, – Истон смотрит в окно, как подросток, которого не позвали на вечеринку, которую он сам же и спланировал.
– У меня есть секреты с Карлайлом, – я пожимаю плечами.
Истон резко поворачивает голову.
– Серьезно?
Хейс и Фостер синхронно смеются.
– Расслабься, Зверюга, это разовая акция.
– Разовая, – Истон поднимает палец и вставляет в уши наушники.
Никто ему не отвечает, и это правильное решение. Оставить за Истоном последнее слово – самый быстрый способ закончить любой разговор.
Автобус трогается с места, и салон наполняется привычным фоновым шумом после игры. Парни залипают в телефоны. У кого-то из наушников пробивается музыка.
Я жду, сгорая от любопытства: что же такого важного стряслось, что Хейсу понадобилось сесть рядом со мной. Истон в чем-то прав – мы вчетвером мало что скрываем друг от друга. Мы и правда сплотились в ту самую четверку, какой Джаггер хотел нас видеть два года назад, когда Хейс перешел в «Кольтс».
Мы уже выезжаем на шоссе, когда Хейс поворачивается ко мне насколько позволяет сиденье.
– Что случилось?
– В общем, есть один врач, Элиас.
Мои глаза расширяются, а желудок ухает вниз.
– Черт, ты заболел? Лейтон? Дети?
Он что, собирается попросить у меня почку или типа того? Я бы отдал. Без вопросов. И, конечно же, он бы пришел с этим ко мне, а не к Истону или Фостеру. Учитывая мое чистое питание, я был бы лучшим кандидатом.
Хейс качает головой.
– Он работает с Лейтон.
Я мотаю головой, стараясь не дать мыслям скатиться к худшему сценарию, как это обычно бывает.
– Она тебе не изменяет, чувак. Лейтон тебя любит.
– Еще бы она изменяла, но я не поэтому тебе говорю. Он одинок, – голос Хейса звучит тихо. Ровно настолько, чтобы я мог услышать. В чем бы ни было дело, он явно хочет сохранить это в тайне.
– Ты ведь в курсе, что я гетеросексуал, да?
Хейс со стоном выдыхает.
– Я не пытаюсь свести тебя с ним.
– Тогда с какого хера меня должен волновать этот врач Элиас, который работает с Лейтон?
Он закусывает губу и выглядит так, словно только что получил мячом, летящим со скоростью сто миль в час, по внутренней стороне бедра. Но я до сих пор в упор не понимаю, к чему он клонит.
– Лейтон дала ему номер телефона Пенелопы.
Нанесенная рана оказывается быстрой и точной: блеск лезвия ножа, а затем вспышка боли – прежде чем я вообще успеваю осознать, что произошло.
– Оу... понятно, – я смотрю мимо него в окно, наблюдая, как проносятся мимо фонари на шоссе, изо всех сил стараясь сдержать свою первую реакцию.
– Я просто подумал... не знаю... что ты должен знать.
Автобус набирает скорость в унисон с моим сердцебиением, пока образ Пенелопы в объятиях другого мужчины наносит мне безжалостные удары.
Нет смысла как-то реагировать, пока я сам не разберусь, что на самом деле чувствую. Прямо сейчас я чувствую нечто близкое к злости, нечто близкое к горю и еще штуки четыре разных эмоций, которые я не собираюсь называть, потому что легче от этого не станет.
– Это Лейтон предложила, или Пенелопа сама попросила? – не знаю, зачем я вообще спрашиваю. Это не меняет ровным счетом ничего, кроме того факта, что она двигается дальше, а я все еще буксую на нейтралке.
– Она сказала Лейтон, что готова начать ходить на свидания, – он делает паузу. – Лейтон намекнула, что это как-то связано с Хейзел, – он пожимает плечами. – Но я точно не знаю.
Вот и та самая единственная причина, по которой я не могу с этим спорить. Единственная причина, имеющая смысл, но от которой внутри все скручивается, словно в яйца прилетел мощный лайн-драйв.
Я вспоминаю Хейзел в день спорта. То, как она оглядывалась на Пенелопу, пытаясь раскрутить хулахуп – потому что первым инстинктом было найти глазами маму. А Пенелопа уже смотрела на нее с гордой материнской улыбкой и хлопала в ладоши.
Она поступает правильно. К этому выводу я прихожу снова и снова, сколько бы раз ни прокручивал все это в голове. Пенелопа поступает правильно ради себя и своей дочери, и не существует такого сценария, при котором я имел бы право из-за этого злиться.
– Буду честен: был момент, когда я ревновал Лейтон к этому парню. Но он кажется хорошим мужиком. Вечно смешит персонал своими историями. Тебе не нужно ничего делать с этой информацией... я просто решил, что ты захочешь узнать это от меня, а не от кого-то еще.
Я с трудом сглатываю, заставляя свой голос звучать нормально.
– Нет, все верно. Я ценю это.
Он кивает и откидывается на спинку сиденья; больше мы об этом не говорим. За это я всегда и уважал Хейса. Он вываливает на тебя новости, а потом дает время их переварить.
Через проход от нас Истон уже спит, прислонившись головой к стеклу. Фостер читает что-то в телефоне, притворяясь, будто ничего не слышал, но я сильно сомневаюсь, что он не уловил хотя бы часть разговора.
Врач. Человек, у которого график получше, чем у меня во время сезона, у которого есть постоянное парковочное место и нет агента, названивающего по поводу обменов и перспективы обустраивать жизнь в другом городе. Человек, чья карьера не висит на волоске в конце каждого сезона. Я позволяю себе повариться в этих мыслях ровно столько времени, сколько требуется автобусу, чтобы проехать под одной эстакадой. А затем заталкиваю их подальше.
Я мысленно повторяю правила, которые установил для себя много лет назад. Они существуют не просто так, и именно они не давали мне сломаться, когда обстоятельства пытались сбить меня с ног.
Правило номер один – не бери то, что тебе не принадлежит.
И хотя она никогда не была моей, если Пенелопе понравится Элиас и она станет его девушкой, я не стану пытаться все испортить.
Я следовал правилу номер один, когда она переехала в Чикаго. Я следовал ему, когда она начала появляться на каждом ужине в кругу друзей и на каждой игре. Я следовал ему сегодня вечером, когда Портер распускал язык на второй базе, и мне хотелось сделать с ним то, что потом транслировали бы по всем каналам.
И я собираюсь следовать ему и дальше.
– Ты в порядке? – спрашивает Хейс чуть позже.
– Да. Отличная игра сегодня.
Он смотрит на меня на мгновение дольше, чем того требует мой ответ. Затем отпускает ситуацию и кивает.
– Да, отличная.
Я смотрю в спинку сиденья перед собой.
Еще три игры, и мы поедем домой. Я сосредоточусь на том, чтобы сохранить свое место в этой команде, бросать мяч туда, куда нужно, и не делать ничего такого, что могло бы стоить мне брата или контракта.
Пенелопа Рипли идет на свидание с врачом, и я не стану пытаться ее остановить. Это будет самое трудное из всего, что я делал за весь сезон. Что забавно, учитывая, что я уже три недели не могу поймать простейшие граундеры.
Глава 12
Пенелопа
Я стучу в дверь, и из-за нее приглушенно доносится голос отца.
– Войди.
Переступив порог отцовского кабинета, я первым делом замечаю, что фотографий Хейзел на столе раз в пять больше, чем моих. Следом взгляд выхватывает маркеры для магнитной доски – и я мгновенно возвращаюсь в свои девять лет.
Удивительно, как запах маркеров для доски умудряется дарить ощущение домашнего уюта. Все мое детство прошло в подобных кабинетах: пока мужчины у белой доски спорили о проценте отбивания, я делала уроки на диванах, точь-в-точь похожих на тот, что стоит у стены.
Понятия не имею, зачем я понадобилась отцу, да еще и на работе, но совсем забыла, как спокойно и уютно чувствовала себя в его любимом убежище. Наверное, так всегда и бывает: когда маме достается дом, а папе – выходные.
Он поднимается из-за стола и роняет очки для чтения на лежащую рядом папку с таким видом, словно этот день его уже вконец вымотал.
– А вот и она.
Отец широко раскрывает руки, и я тут же ныряю в его объятия. От знакомого запаха лосьона после бритья я зажмуриваюсь и вдыхаю глубже. Именно этого лишена Хейзел, и я остро ощущаю ее потерю при каждом объятии отца. Чувство защищенности, которое дарит самый первый мужчина в жизни, любящий тебя, сколько бы глупостей ни натворила. Хочется, чтобы и моя дочь знала это ощущение безопасности и абсолютного принятия.
В студенческие годы я уже испытывала его любовь на прочность и больше никогда так рисковать не стану. Я слишком хорошо помню те чувства.
– Привет, пап, – я подхожу к дивану, присаживаюсь и закидываю ногу на ногу.
Он стоит, уперев руки в бока и слегка откинувшись назад, на край стола.
– Хочешь чего-нибудь выпить?
– Нет, спасибо, все хорошо.
Отец кивает и меняет позу, скрестив руки на груди. Искренне надеюсь, что разговор, ради которого меня сюда выдернули, никак не связан с близнецами Дэвис. Я потратила три года на то, чтобы бережно выстроить жизнь, текущую параллельно их жизням и нигде не пересекающуюся, и меньше всего сейчас нужно, чтобы отец ненароком втянул меня в драму.
– Меня вызывали к Шейну Уитакеру. Знаешь генерального менеджера?
Я усмехаюсь.
– Знаю, пап. Мы виделись далеко не один раз.
Обычно отец при мне не нервничает. Впрочем, лукавлю. Мандраж охватывает его лишь тогда, когда нужно сообщить дурные вести, и сейчас он напряжен точно так же, как в тот день, когда объявил, что уезжает из Филадельфии.
В груди сдавливает, дышать становится чуть тяжелее, но никаких картонных коробок поблизости не видно.
– Пап? – отец быстро качает головой, и я с облегчением опускаюсь на диван, радуясь, что его хотя бы не уволили. – Вот и славно. Тогда почему бы тебе не присесть?
Отец отталкивается от края стола и пересаживается в кресло.
– Точно не хочешь выпить?
– Нет, пап. Выкладывай уже, в чем дело.
Молчание затягивается, истончаясь до прозрачности.
– Шейн недоволен, что у нас нет клуба жен и подруг. Говорит, «Троянцы» вовсю завоевывают сердца горожан.
Под именем «Троянцев» выступает вторая в Чикаго профессиональная бейсбольная команда.
– Ладно... – я решаю, что отцу просто необходимо излить душу по поводу закулисных интриг руководства профессиональным бейсбольным клубом, а потому не допытываюсь, какое отношение эта история имеет ко мне. – И кто возглавляет дамский комитет «Кольтс»?
Отец коротко, горько усмехается.
– Всего двое игроков состоят в серьезных отношениях.
– Да ладно? Не может быть, – поражаюсь я. Настоящее безумие, тем более что этих двоих я прекрасно знаю.
– У нас молодая команда. Шейн вместе с руководством как раз обновлял состав, когда я пришел, а при такой перестройке ставка обычно делается на молодежь. Посуди сама: наши аутфилдеры – самые юные в лиге.
Парни в команде зовут аутфилдеров ДИКами – по первым буквам имен: Дрю, Йен и Кэмден. Я неравнодушна к аббревиатурам, хотя от Дрю, признаться, не в восторге: он подкатывал хорошую дюжину раз.
– По мне, так разбираться с этим должен сам Шейн.
– Он благополучно спихнул эту проблему на меня, – хмурится отец.
– Но ведь у тебя есть Лейтон и Келли.
Он качает головой.
– Лейтон всего год назад стала опекуном троих детей, а Келли до сих пор кормит грудью.
Я накрываю его ладонь, покоящуюся на подлокотнике, и сочувственно сжимаю.
– Мне жаль, пап. А нанять кого-нибудь нельзя?
– В том-то и загвоздка, чемпионка...
Я морщусь от старого прозвища. Сейчас последует просьба, причем выполнять ее мне, скорее всего, очень не захочется. Решив не тянуть кота за хвост, я спрашиваю в лоб:
– Что от меня требуется?
Карие глаза на мгновение устремляются к столу, после чего отец смотрит мне прямо в лицо.
– У Шейна появились кое-какие идеи. Хочет стимулировать парней обзавестись парами.
– Он что, хочет устроить экспресс-свидания прямо на поле во время традиционной разминки в седьмом иннинге? – смеюсь я, но отец ухмылку не разделяет.
– Он подкидывал мысль насчет аукциона холостяков.
– Шейн вообще понимает, что корень проблемы совсем в другом: игроки просто-напросто не хотят остепеняться?
Отец запрокидывает голову и тяжело вздыхает, словно вся ситуация вконец его измотала.
– Божится, что нынешняя жена полностью его изменила. Я, разумеется, не напоминаю, что брак этот уже четвертый, но он клянется: теперь-то уж точно все по-настоящему. Мол, едва увидел, сразу понял: она – та самая.
– Флаг им в руки, но речь ведь идет о двадцатилетних профессиональных спортсменах, у ног которых девчонки буквально стелются. Шейну-то сколько? За пятьдесят?
– Так, полегче на поворотах, – ухмыляется он.
– Ты-то в совсем другой категории. Знаешь, сколько постов приходится пролистывать, где женщины зовут тебя «Папочкой Рипли» или «Папочкой-Качком»? Пап, тебе правда пора завязывать с привычкой вытирать лицо подолом футболки, когда вспотеешь.
От этих слов его аж передергивает, однако я не настолько наивна, чтобы верить, будто отец обделен женским вниманием – по крайней мере, в межсезонье. Во время игрового года он слишком занят, чтобы размениваться на интрижки, если дамы не жаждут поболтать о бейсболе.
– Как бы то ни было, он хочет, чтобы я нашел человека для этого дела, и, если честно, доверяю я только тебе.
– Мне? – я изумленно тычу пальцем себе в грудь, непроизвольно приоткрыв рот.
– Ты идеальный кандидат. Клуб, разумеется, все оплатит.
Я спускаю ногу на пол и тут же снова закидываю ее на другую ногу, выигрывая секунду-другую: я ведь отлично понимаю, к чему клонится разговор, и заранее знаю, что не смогу отказать.
– Идеальным кандидатом стала бы законная супруга или постоянная девушка кого-то из сорока игроков основного состава.
– Несколько лет назад вы с мамой организовали потрясающий благотворительный вечер для больницы. А прошлогодняя мамина свадьба? Ты ведь там практически все на себе тащила.
– Пап, ну тут совсем другое дело. Я же к команде, по сути, никакого отношения не имею.
– Еще какое имеешь. Ты моя дочь. К тому же Хейзел говорила, что вы дружны с Лейтон и Келли и частенько собираетесь вместе.
Я тяжело вздыхаю.
– И все же...
Отец примирительно вскидывает ладони.
– Знаю, что прошу о многом. Я, конечно, могу пойти и заявить Шейну, чтобы он искал человека со стороны, но очень бы хотелось решить своими силами. Парни ведь мне не чужие, команда отличная. Им бы не помешало сплотиться, скрывать не стану. ДИКи вечно меряются силами с инфилдерами. Разумеется, здоровое соперничество – штука хорошая, вот только ребята еще совсем молоды, и спеси у каждого столько, что в дверях застревают. А чужой человек неизбежно принесет ненужные драмы. К тому же, если за дело возьмешься ты, развитием событий буду рулить я, а не Шейн. Наемная сотрудница станет подчиняться напрямую ему, и одному богу известно, что Шейн заставит пацанов делать, – он глубоко вздыхает и косится на стол. – Команде все под силу. Ребята могут взять главный трофей, и я просто... ну... Шейн в любом случае доведет задуманное до конца, так что хочется держать руку на пульсе. Не хватало еще, чтобы он дергал парней туда-сюда и сбивал с курса на победу.
Я разглядываю потолок, изучая водяной потек, очертаниями напоминающий штат Мичиган, и цепляюсь за него взглядом, пока пытаюсь подобрать нужные слова.
– Даже не знаю, справлюсь ли я.
Пожалуй, лишь отцу способна признаться в подобной слабости. Но истинная причина глубже, и о ней я умалчиваю: согласие бросит меня в самую гущу команды, где играет тот самый человек, от которого тщательно пытаюсь держаться подальше.
– Любой чужак будет смотреть на игроков с придыханием, – замечает отец. – Именно поэтому я и прошу тебя. Ты прекрасно знаешь расписание игр. Да и перед парнями робеть не станешь, ведь все детство прошло в раздевалках.
И ведь он прав. В детстве я столько времени провела в дагаутах и на тренировочных базах, что к восемнадцати годам всякая загадочность профессиональных атлетов окончательно улетучилась.
– О каком клубе жен и подруг может идти речь, если женщин всего две? – отзываюсь я. – Придется искать другой подход. Пожалуй, стоит направить усилия на благотворительность для болельщиков, для всего Чикаго, чтобы сплотить город вокруг «Кольтс», а не «Троянцев».
– Я думал точно так же.
– В Чикаго потрясающие болельщики. Одни из лучших.
Отец кивает.
– Твоя правда, но Шейну кажется, будто мы воюем с «Троянцами». Он жаждет безраздельно владеть городом.
Я лишь пожимаю плечами, прекрасно осознавая: Чикаго приходится делить с еще одной командой Главной лиги.
Отец поднимается и тянется к краю стола за папкой. Подготовился заранее – значит, ни секунды не сомневался в моем согласии.
– У меня будет полная свобода действий?
Он кивает.
– Да, но Шейн требует встречи. Я уже присмотрел тебе помощника. Так что соберемся вчетвером, обсудим графики, сроки и набросаем идеи.
– И кто же будет помогать?
– Пока прикидываю варианты.
Я недоуменно наклоняю голову.
– Ты только что сказал, что человек уже на примете?
Он морщится и делает вид, словно мне послышалось.
– Согласие еще не получено, но уж он точно обеспечит явку игроков на любые мероприятия, которые ты состряпаешь.
И как по мне, именно тут кроется главная трудность. Управлять тридцатью восемью холостяками – задача не из легких. Совершенно не та работа, о которой я мечтаю.
– Ладно, – сдаюсь я без особого восторга, но деваться некуда.
– Спасибо, чемпионка. Если что понадобится – я всегда подставлю плечо.
Я одариваю его максимально скучающим взглядом. Отец расплывается в улыбке, знакомой мне с семилетнего возраста, – означающей, что он заранее празднует победу.
