Текст книги "Искры гнева (сборник)"

Автор книги: Павел Байдебура

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 27 страниц)

Взволнованный, переполненный мыслями, шагая по комнате, Глушко увидел себя почти во весь рост в зеркале, вделанном в двери шкафа: коренастый, плечистый, продолговатое загорелое лицо, коротко подстриженный, с зачёсом на правую сторону, чёрные блестящие волосы, крепкие мускулистые руки. Глянул и перевёл взгляд на фотографию.

"А снимок этот, наверное, нужно оставить здесь, – подумал Григорий. – Да. Пусть он висит над кроватью, как висел. И вообще будет лучше, если ребята не заподозрят в первые минуты, что я ушёл совсем. И та моя прощальная записка тоже некстати".

На улице, где-то вблизи, послышались голоса и смех. Григорий повесил фотографию, выхватил из-под тарелки записку, порвал её и бросил в корзину для мусора. Потом подхватил чемодан, пошёл к дверям и остановился – идти было некуда. Коридор общежития полнился весёлыми голосами и топотом ног.

"Спрятать чемодан и выбрать более удобное время, – подумал Григорий, но тут же мелькнула мысль: – А почему бы не через окно?.." В одно мгновение он открыл рамы, выглянул на улицу – поблизости никого. Изловчился и выпрыгнул. Какой-то момент стоял у ствола клёна, прислушивался, потом перемахнул через палисадник и пошёл по направлению к вокзалу.

Войдя в вагон, Глушко поскорее засунул чемодан под полку и тут же осторожно выглянул в окно. Во время пребывания на вокзале и даже уже здесь, в вагоне, он боялся, что вот-вот явятся Гутяк и Сынявка, а может быть, и другие ребята, окружат его и начнутся уговоры, упрёки, угрозы – настоящая ловля. Да, ловля! Он слышал о ней на шахте, а раньше читал в какой-то книге – в степи, на вокзале, а то даже в поезде друзья, земляки и напарники по работе преграждают беглецам дорогу и возвращают их на шахту.

Но вот наконец раздался протяжный гудок паровоза, вагон дрогнул, прокатился перезвон, послышался мягкий перестук колёс на стыках рельс – поезд отправился. Григорий уже смелее стал против окна. Мимо проплывали фигуры людей на перроне, вдали, по ту сторону палисадника, а то и совсем близко – дома, деревья, и всё это тонуло в тихой вечерней солнечной позолоте. Но ничто сейчас не привлекало внимания Григория. Приблизилось, мелькнуло и исчезло.

Перестук колёс участился. Поезд набирал скорость.

Дорога стелилась на запад.

"А ребята сейчас, наверное, и не заметили, что я отсутствую, – перенёсся мыслью Григорий в общежитие. – Да и трудно заметить: постель в порядке и в комнате всё на своём месте. А там со временем кинутся туда-сюда, да только поминай как звали. Ну конечно, пошумят о "сенсации", ещё раз скажут "малодушный". Ну и пусть, пошумят да перестанут", – успокаивал себя. А на душе немного скребло, всё же как-никак, а понимал – пошёл кривой дорогой. "Если сам ушёл из дома, обратно не возвращайся", – вспомнил прибаутку. Теперь нужно планировать, как быть, как действовать, когда приедешь домой. Но думать сейчас о том, как будет завтра, не хотелось. Впереди ещё есть время… С такими упокоительными мыслями Глушко улёгся на полке и скоро заснул.

На другой день пути на станции Цветково Григорий пересел на поезд, шедший на юг. И за несколько часов оказался на станции Таланное. А отсюда каких-то десять или двадцать километров до села Теклиева. Это уж, как говорится, рукой подать. А всё же нужно продумать, как добираться.

Глушко вышел из вагона и остановился. Может, зайти в вокзал, вдруг встретится кто-нибудь из своего села? А может, не теряя времени, выйти на подъездную площадь и поискать попутную машину? Но нет! Не каждому из своих земляков он может показываться на глаза. Так что лучше пока побыть незамеченным, выждать и присмотреться. И Григорий повернул к пристанционному скверику под развесистые, тенистые тополя.

Здесь, под кронами деревьев, стояли скамьи, около них удобные круглые столики, и всё это рядом с широким газоном, на котором пестрели разнообразные цветы. Радовали глаз васильки, ослепительно белые ромашки, красовались ноготки, тянулись к солнцу смуглые гвоздики… Как поднятые факелы, пылали огненные канны. Григорий примостился под густолистым кустом сирени. Отсюда хорошо была видна пристанционная площадь и дороги, что вели к ней. К складам и амбарам всё время подъезжали машины, гружённые зерном, овощами. А возвращались с лесом, с цементом и кирпичом.

Через некоторое время подъехали две трёхтонки из теклиевского колхоза "Победа". Глушко узнал их ещё издали, по доточенным бортам – в таких кузовах перевозили солому. Борта доточили ещё весною, такими они и остались на всё лето. Люди на машинах были знакомые. На первой девушки из бригады садовников, на второй – из бригады овощеводов, несколько девочек – ученицы средней школы и… Да что же это? Неужели она?.. Григорий удивился и очень обрадовался. Ошибки не было: она, Валя Стоколос. Григорий готов был от радости крикнуть, позвать, побежать к машине. Но решено же, что лучше хотя бы несколько дней, после того как явится в родные края, ни с кем из односельчан ему не встречаться. Кроме, разумеется, своих домашних. А там со временем, когда всё уляжется, утрясётся, будет видно, что делать.

Девушки сгрузили с машин ящики и корзины, наверное с яблоками и грушами, и, не задерживаясь, поехали обратно в своё село. Машины проезжали мимо скверика. Прячась, Григории залез в кусты и прижался к земле. Когда поднял голову, трёхтонки были уже далеко, к тому же из-за пыли ничего не было видно.

Солнце садилось. Начинало вечереть. Григорий уже основательно заскучал, но скверик не покидал. От нечего делать кружил около газонов или бродил по дорожкам, а когда к вокзалу подходили поезда, считал вагоны.

Когда наступил вечер, он осмелел и вышел на дорогу. Ждать пришлось недолго. Подкатила попутная машина, и через полчаса, а может быть, и меньше Григории был уже около своего села. Вылез из машины около кукурузного поля и пошёл напрямик, в другой его конец. Отсюда можно было разглядеть местонахождение своей хаты. Хотя из-за деревьев выглядывала одна труба и верхушка крыши, а всё же глаза нашли родное гнездо, и от этого ещё больше не терпелось скорее добраться туда. Но нужно быть осторожным, чтобы в эти последние минуты не наткнуться на кого-нибудь. А чего, собственно, он прячется, словно за ним погоня? Да и вечер уже, начали появляться звёзды.

Вначале Григории, будто кем-то преследуемый, мчал во весь дух, а когда миновал полосу огородов, пошёл немного медленнее. В селе смело повернул на главную улицу и наконец подошёл к своей избе.

Идя по двору, ко всему внимательно присматривался, но никаких изменений, кроме того, что двор зарос густым спорышом, он не заметил.

Осторожно, тихо открыл двери в коридор, потом в комнату и переступил порог. В полутёмной комнате не было никого – на его приветствие никто не отозвался. Григорий сделал ещё шаг и поставил на скамью чемодан. Что-то случайно упало на пол и зазвенело.

– Кто там? – послышался голос матери, и тут же она вышла из боковой каморки с миской, наполненной мукой.

– Гриша?! – вскрикнула радостно, поставила миску на стол и обняла сына.

Скоро появилась и сестра Ольга. Она встретила брата сдержанно, наверное была удивлена его внезапным появлением. Даже несколько минут молчала. Искоса поглядывала и прислушивалась, о чём Григорий говорите матерью. Потом всё же постепенно разговорилась, сообщила школьные новости, между прочим сказала и о том, что сейчас у них старшей пионервожатой Валя Стоколос.

– А мы и сейчас жалеем, что она ушла из нашей бригады, – отметила мать. – Работящая, сметливая девушка.

– А о том, что Валентина Васильевна была на курсах в городе или в районе, я тебе написала в последнем письме, – добавила Ольга.

Теперь Григорий понял, почему от Вали долго не было писем, стало ясным и то, почему она сегодня с группой детей появилась на станции. Ему хотелось ещё что-нибудь услышать о девушке, но сестра замолчала. Собрав свои учебники, она сказала, что идёт к подруге готовить уроки.

Уже за ужином разговор пошёл спокойнее. Мать рассказывала о разных сельских новостях, о делах в колхозе и о своей огородной бригаде. Хвалилась, что Ольга у них старательная, понимающая, можно считать, что первая ученица в восьмом классе. И хваткая к работе. В это лето на школьной экспериментальной делянке вырастила со своими подругами какую-то на удивление большую свёклу. И будто бы её повезут в Москву на выставку.

– А это большая честь и школе и нашей семье, – радостно говорила мать.

Григорий слушал, изредка задавал вопросы, но о себе не говорил ни слова. А мать, взволнованная приездом сына, всё забывала спросить, почему он так скоро и неожиданно вернулся из Донбасса. Другие парни и девушки, уехавшие из села, являлись в гости не раньше чем через полгода, а то и через год.

– А мы только вчера получили от тебя письмо! – сообщила мать. – Ты писал, что, наверное, перейдёшь работать на другой участок, но на той же шахте, а сегодня вот и сам…

– По болезни, – будто поперхнувшись, глухо сказал Григорий. Хотя мать, собственно, ещё ни о чём не спросила, она только намекнула: "…а сегодня вот и сам".

Почти целые сутки думал Григорий над тем, что будет говорить, когда дома зайдёт об этом разговор. Много было придумано всевозможных ответов, но ни один из них полностью его не удовлетворял, так как к тем ответам, как он думал, могли придраться, не поверить. А это "по болезни" – чудесно. Григорий даже довольно улыбнулся, с облегчением вздохнул и сказал, что он хотел бы ещё чего-нибудь поесть.

Мать в третий раз положила в миску ароматных, со свежим творогом, выкупанных в масле вареников и здесь же рядом поставила другую миску со сметаной.

Чтобы не томить мать, которая вдруг опечалилась оттого, что её сын болен, Григорий вышел из-за стола, снял рубашку и попросил посмотреть "ушибленное" место. Скособочившись, будто у него и правда болело, он показал на правое плечо и начал рассказывать, как во время работы в шахте его ушибла каменная глыба, как он долго после того отлёживался, лечился. Плечо и правда было немного поцарапано, но очень давно. Григорий об этом знал, поцарапано оно было не в шахте. Балуясь около общежития с товарищами, он нечаянно задел плечом о штакетник.

– След есть, – вздохнула мать, внимательно осмотрев ушибленное место. – Но уже будто и зажило.

– А в середине болит, – сказал Григорий. – Бок тоже болит. – И он снова начал рассказывать о каменной глыбе, хотя мать и не допытывалась, что это за глыба такая в шахте, обдирающая бока.

От радости, что так хорошо обошлось с возвращением домой, Григорий отдал матери все деньги, которые у него были, оставив себе только на мелкие расходы. С мыслью, что всё идёт как нельзя лучше, он и заснул в своей постели, под крышей родного дома.

Утром сквозь дремоту Григорий слышал, как переговаривались мать и сестра, как кто-то посторонний заходил в избу, наверное соседи, спрашивали о его здоровье. Потом стало тихо. Когда Григорий окончательно проснулся, в избе всё ещё было темно. Он догадался – завешены окна. Подхватился, сорвал плотную материю, отворил рамы и выглянул: солнце поднялось уже высоко, шёл, наверное, девятый, а может быть, и десятый час.

"На утренний наряд опоздал, – пришло в голову шутливое. – Ребята из уступов, наверное, уже не одного "коня" выгнали. А вот и мне "пай выделили", – и Григорий с удовольствием окинул взглядом на столе целую гору пирожков, жареную, с румяным отливом курицу, кольцо надрезанной колбасы, свежие и малосольные огурцы, помидоры, а на другом конце стола – полную миску мёда в окружении яблок, груш и слив.

После завтрака Григорий снова улёгся в постель, но ему уже не хотелось ни спать, ни лежать. И он решил немного поразмяться. Несколько раз крутнулся посреди комнаты, прошёлся с подскоком, ногой ударил по дверям и очутился во дворе. Здесь, на раздолье, на густом, зелёном спорыше можно было бы вволю попрыгать и покачаться. Но по улицам проходили люди, того и гляди увидят и подымут на смех.

Прохаживаясь по двору, споткнулся о камень, нагнулся, поднял его и с размаха запустил в самый конец огорода. Потом поиграл немного со щенком Рудьком, перепрыгнул через плетень и наткнулся на кувалду. Ухватился за рукоятку и ударил по колу, торчавшему около сарая. После третьего удара кол сравнялся с землёю. Но хотелось ещё бить. И он бил, бил, изгибаясь вправо и влево, и гул ударов эхом покатился в самый конец села и по оврагам.

Григорий вытер пот со лба и оглянулся: на плетне, около сарая, сидело, наверное, десятка два ребятишек, они с любопытством наблюдали за его упражнениями с молотом, а немного дальше, на улице, опершись на палку, захлёбывался от смеха дед Семён, прозванный на селе Грушкою.

Григорий бросил молот, заторопился в избу, почти вслед за ним вошла мать, а за нею какой-то мужчина в дорожном плаще и с чемоданом в руках. Это был врач, которого вызвали к больному шахтёру Григорию Глушко из самого райцентра.

Но визиты на этом не закончились.

Через некоторое время после того, как ушёл врач, а за ним и мать, из сельсовета явился рассыльный с известием что к Глушкам должен зайти товарищ из района по очень важному делу. Это сообщение насторожило Григория. Он рад был бы куда-нибудь исчезнуть, так как неизвестно, по какому делу явится этот товарищ, да и вообще Григорию не хотелось ни с кем встречаться. День выдался какой-то жаркий, удушливый. И хотя солнце давно уже повернуло к западу, пекло всё ещё сильно.

В такую погоду было бы самое лучшее махнуть садами и огородами за село, на пруд, и хорошенько искупаться.

Это намерение Григорий уже хотел осуществить, но в избу нагрянул тот неизвестный товарищ. Оказалось – представитель районной газеты "Красная заря" Олекса Шаблий. Он вежливо поздоровался, спросил, как здоровье и как отдыхается в родных краях, искренне признался, что рад случаю познакомиться с настоящим шахтёром.

Григорий, смутившись, молчал. В этот момент он готов был шмыгнуть в двери или в окно и бежать куда глаза глядят, очертя голову. Но, "захваченный" в своей избе, должен был сидеть. Хотя чувствовал себя как на раскалённых углях, крайне ошеломлённый и обречённый.

"Скромность достойна подражания", – наблюдая за понуренным хозяином, констатировал Шаблий и повёл разговор о том, что в Теклиевке он сегодня с самого утра, побывал на ферме рогатого скота и в огородной бригаде, имеет интересные факты о трудовой колхозной жизни. А когда узнал, что в селе появился шахтёр из Донбасса, немедленно связался с редакцией своей газеты, и, конечно, ему поручили написать об этом стоящем внимания событии.

– Идя сюда, – признался корреспондент, нацеливаясь уже в третий раз фотоаппаратом на Глушка, – я собрал о вас уже все нужные мне материалы, Григорий Иванович: когда родились, где учились и прочее. Вот только нужно мне уточнить, на какой шахте вы работаете. А то, что вы забойщик, – знаю.

Григория даже в дрожь бросило от такого вопроса. Он вдруг побледнел, ему казалось, что у него началась лихорадка, и действительно зуб на зуб не попадал, он готов был надеть шубу, но неудобно, всё-таки лето, да ещё, чего доброго, корреспондент так, в тулупе, и сфотографирует.

– Прошу… – повторил Шаблий, держа наготове в левой руке блокнот, а в правой – ручку.

– Шахта "Капитальная", – едва слышно, заикаясь выдавил Григорий.

– Долго ли будете гостить у земляков?

– Несколько дней, – пробурчал Григорий.

– Ясно. На несколько дней приехал в гости, – записывал в блокнот, повторяя вслух, Шаблий. – Молодое пополнение шахтёрских кадров. Традиционная дружба. Общее задание. Хлеб. Уголь. Всё будет так, товарищ Глушко, как и должно быть в пристойной зарисовке. – Уже прощаясь, Шаблий сказал: – Через три дня, в воскресенье, будете читать в нашей газете под заголовком: "В гостях у земляков".

Выходя, Шаблий не очень плотно прикрыл двери. В избу зашёл Рудько, стал лапами на стол и потянул остатки колбасы и курицы. Однако Григорий не обратил на это внимания. Он всё ещё сидел ошеломлённый в полутёмном углу, ему не давала покоя одна и та же мысль: зачем сказал название шахты. Ведь можно было назвать не "Капитальную", а соседнюю с нею или даже какую-нибудь вымышленную, например шахту № 2 или № 4, но, может быть, ещё те поздно, может, корреспондент не уехал? Григорий выскочил из-за стола и опрометью выбежал на улицу.

Шаблий был уже далеко. Его приметная, в парусиновом костюме фигура маячила на площади около дома сельсовета. Там же сбоку дороги стояла грузовая машина. Григорий во весь дух пустился бежать по улице, ни на одно мгновение не упуская из виду нужную ему фигуру. Он видел: корреспондент заглянул в кабину, потом перемахнул через борт машины, и она тут же поехала. Догонять было бесполезно. Григорий остановился и от досады безнадёжно махнул рукой. Корреспондент заметил его, поклонился и тоже замахал рукой. Он, наверное, был уверен, что его новый знакомый и герой будущей зарисовки – вежливый человек и вышел проводить его в дорогу.

Возвратившись в избу, Григорий застал там мать. Она хозяйничала у стола, в печке пылал жаркий огонь. Длинные языки пламени обнимали горшки, чугунки, а на лежанке на сковородке красовалась серебристая и золотистая рыба.

– Как ты себя чувствуешь, сынок? – спросила мать.

– Да ничего, – ответил уклончиво Григорий.

– Вижу, что лучше. Уже посвежел и порозовел. Вот и хорошо. А в селе только и разговоров что о тебе, – радостно сообщила мать. – Меня все, кто ни встретит, поздравляют с гостем и тебе передают приветы.

– А кто передаёт? – спросил Григорий в надежде, что, может быть, мать назовёт и Валю Стоколос, ведь та, наверное, уже слышала о его приезде в село.

– Я же говорю тебе, все, кого ни встретишь, – повторила мать. – А когда возвращалась с огородов домой, встретила Карпа Ивановича, он поприветствовал и сказал: "Хорошо кормите своего шахтёра, чтоб набирался сил уголь рубить". Обещал завтра утром зайти за тобой, чтоб вдвоём поездить по полям, посмотреть, как идёт сбор проса и гречихи, и, разумеется, поговорить с тобою. Так и сказал: "Интересует меня, что сейчас нового на шахтах и как Григорию работается".

– Кто интересовался? – спросил, насторожившись, Григорий.

– Карпо Иванович – председатель нашего колхоза, – ответила сердясь мать, удивлённая такой невнимательностью сына к её словам.

– Добрый вечер в вашем доме! – послышалось вдруг в сенях громкое, весёлое.

– Добрый вечер, заходите, – радостно отозвалась хозяйка.

В избу вошли соседи Фёдор Ефимович Гнучкый и его жена Ганна Михайловна.

– Вот какой он, шахтёр, ничего себе, ей-богу, хороший, не сглазить бы, сто чертей ему в глотку! – воскликнул Фёдор Ефимович, обнимая Григория. – А ты, кума, говорила, больной, немощный…

– Да, да, и доктор тот, что приезжал из района, говорил: Глушко парень здоровый, – не утерпела Ганна Михайловна. – Сама слышала. – Она хотела добавить, что доктор ещё говорил: "На парня, наверно, лень напала или сонная муха укусила, вот он и отсыпается, вылёживается", но промолчала.

– Жалуется, что бок болит, вчера даже скособочило, – заговорила хозяйка. – А сегодня под вечер ему будто стало легче.

– И ещё легче будет, – заметил Фёдор Ефимович. – Мы его полечим святыми капельками, да-да, капельками, сто чертей ему в глотку! – и поставил на стол бутылку водки.

– А мы, чтоб всё было ладком, сладеньким медком, – сказал кто-то певучим женским голосом. – И другие лекарства имеем.

В избу вошли четыре женщины, все из той же, что и мать Григория, огородной бригады. Приветствуя, поздравляя хозяйку с дорогим гостем, а Григория с приездов, каждая из них ставила на стол крынку мёда или бутылку вина.

За каких-нибудь полчаса изба Глушков наполнилась гостями. И вдруг явилась группа учеников из средней школы, во главе со старшей пионервожатой Валей Стоколос. Они начали просить, чтобы шахтёр Глушко пришёл завтра к двум часам дня в школу на встречу с учениками старших классов и поделился своими впечатлениями о Донбассе, о своей шахте и рассказал, как он работает. Григорий решительно отказался от этой встречи, но гости начали уговаривать:

– Дети же просят…

– Что ж здесь такого сложного?

– Расскажешь, что видел, что знаешь.

– Нужно учесть, что это школа, в которой ты учился…

И Григорий наконец согласился. Возможно, на него подействовали не так уговоры, как присутствие Вали. Григорий был рад случаю встретиться с девушкой и даже условился о свидании с нею сегодня, когда стемнеет, в десять часов вечера.

Во время застолья Глушко, увлечённый большим уважением и почётом гостей, иногда забывал, кто он теперь есть, и начинал кичиться званием шахтёра. С гордостью рассказывал разные истории и случаи, участником или свидетелем которых якобы он был. Начал с того, что шахта, в которой он работает, самая большая на Донбассе, что он забойщик, а это – наиважнейшая профессия среди всех шахтёрских профессий. А главное, как только он, Григорий, прибыл на шахту, его сразу же там заметили и он горячо взялся за дело и сейчас находится в большом почёте…

Да, чего только тот или иной не наговорит, когда захмелеет голова и есть склонность к хвастовству. Так было и с Григорием. А когда он встретился с Валей, здесь уже говорило хмельное сердце от нежного взгляда любимой. Он рассказывал, что с ним было в дороге, когда ехал на Донбасс, что увидел в угольном крае, и в частности на шахте "Капитальной". Рисуя картину за картиной, Григории многое повторял из того, о чём говорил уже час или два назад за столом в своей избе. Он не скупился на красивые слова.

– Ты видишь это звёздное небо, – увлечённо показывал рукой вверх Григорий, – так и в том крае. Только огней разлито гораздо больше и они ярче, чем небесные. Плывут от шахты к шахте, от селения к селению. Они везде, даже под землёю, в штреках, забоях. А какие удивительные сооружения, какие из породы насыпаны горы!.. – И он отыскивал сравнения: громады деревьев, которые вздымались в небо у оврага, становились горами-терриконами, тополя – копрами шахт…

Когда речь зашла о шахтёрах, с которыми он жил, дружил, назвал Миколу Гутяка и Петра Сынявку – чудесных ребят, верных друзей. Не забыл Григорий рассказать и о своей работе в шахте. Только никак не мог хорошо объяснить, что такое уступ. Зато решительно и красиво нарисовал картину, как он отбойным молотком стремительно валит угольную стену – и будто с вершины высочайшей горы вниз, к штреку, низвергается угольный поток…

Сердце девушки расцветало буйной нежной радостью. Она гордилась Григорием. Когда он умолкал или запинался, затрудняясь подобрать нужное слово, она в своём взволнованном воображении дорисовывала картину. Она никогда не видела ещё того удивительного шахтёрского края, но зато много читала о жизни шахтёров, об их тяжёлом, но почётном труде. И вот один из тех победителей подземных недр…

До этого времени Валя ни разу не думала о своих взаимоотношениях с Григорием. Знала его давно, училась в одной школе, а последние годы даже в одном классе, дружили. Потом заметила, что приглянулась парню. Это было приятно. Да и Григорий вроде ей нравился. Когда ехал в Донбасс, провожала, желала удачи. Обещала писать письма, а когда услышала, что прибыл в село, рада была встретиться. И вот он сидит рядом – шахтёр…

Может быть, это "он", тот, о котором она мечтала, которого создала в своём воображении и который даже снился в девичьих снах. Если бы в эти минуты околдованной луною ночи вдруг слетел вопрос, любит ли, – она, наверное, ответила бы: да.

Рука Григория будто нечаянно коснулась руки Валентины. Она не отняла её, не запротестовала. Он приблизился, она почувствовала шальное биение сердца, перехватило дыхание, губы ожёг поцелуй, и послышалось нежное, страстное: "Милая моя…"

Счастливые, радостные, взявшись за руки, они ходили по улицам села. И в эти минуты для них не существовало ничего на свете, кроме их самих и их расцветшей любви.

– Ой, да мне пора уже домой! – вскрикнула Валя, когда они проходили около её дома. Заглянув ещё раз в глаза Григорию, она мягко, неохотно освободила свою руку из его руки, сказала "спокойной ночи" и побежала по дорожке, что вела через заросли вишняка к дому.

Вдруг вернулась, взволнованная, радостная.

– Ты же смотри не забудь завтра про школу и чтоб рассказал о Донбассе так хорошо, как сегодня… – предупредила она, затем обвила руками шею Григория, коснулась губами его щеки и исчезла.

– Завтра… – тихо прошептал оторопевший Григорий.

Да, завтра должны произойти важные события.

Утром зайдёт Карпо Иванович. Разговор будет о шахте. Кто-кто, а он знает горное дело, и не как-нибудь. До войны Карпо Иванович работал в Донбассе бригадиром проходческой бригады. Не один подземный ход прорубил он со своими товарищами. Из рядов Советской Армии он тоже возвратился в шахту и принялся за свою любимую работу. Но его попросили поработать на другом, тоже важном участке – направили в село поднимать сельское хозяйство. И вот с того времени он и налаживает порядок в теклиевском колхозе "Победа".

"А о чём же говорить с Карпом Ивановичем и с другими?" – подумал раздражённо Григорий. Он представил себя в большом школьном зале, где всегда проходят сборы нескольких классов. Вокруг него, куда ни посмотри, знакомые, свои сельские мальчики и девочки; ему даже кажется, что он слышит разноголосый гомон. Сейчас он должен выступить. Да, ещё раз повторить – и на этот раз уже перед детьми – выдуманное им о шахте, о себе…

Григорию стало стыдно. Он вдруг до подробностей вспомнил всё, что происходило с ним в последние сутки: встреча с врачом, разговор с корреспондентом газеты, несуразица, которую он нёс, хвастаясь своими мнимыми шахтёрскими заслугами. Вспомнился и дед Грушка, высокий, сутулый, в белой сорочке, в белых широких шароварах, на голове какая-то старинная с высокой тульёй фуражка; стоит опершись на палку, даже сморщился от смеха. Григорию показалось, что до него и сейчас доносится тот въедливый смех, и он ускорил шаги.

Комнату заливало неровное лунное сияние. Причудливые узоры устилали земляной пол, покрывали стены, домашние вещи и, казалось, обезобразили их. Какой-то момент Григорий стоял, прислушивался. Но нужно спешить. Исполнение задуманного он начал с того, что взял с полки шкафчика фотографию – групповой снимок шахтёров, который вчера снял. В ящике стола разыскал тетрадь со своими записями и положил в карман. Подошёл к спящей матери, поцеловал ей руку, затем поцеловал в висок сестру. Всё делал осторожно, чтоб не потревожить, не разбудить ни мать, ни сестру. Хотел было написать записку – сообщить, куда выбывает. Но передумал. Решил, с дороги даст телеграмму, а уже когда прибудет на шахту, напишет подробно обо всём в письме. Напишет и Вале, или лучше пусть она приедет к нему в Донбасс, и там он ей расскажет всю правду про эту нехорошую историю, которая произошла с ним. Подхватил чемодан и вышел из избы.

Село утопало в серебристой мгле. Тихо. Слышно, как в саду на землю падали яблоки, осыпались сливы, казалось, что кто-то едва слышно шевелит листьями деревьев. Вдруг из степной дали долетел нарастающий рокот мотора.

"Попутная. Наверное, грузовая, – подумал Григорий, – не прозевать бы". Он решительно прибавил шаг и вскоре очутился на дороге, что вела к станции.

1950