Текст книги "Искры гнева (сборник)"

Автор книги: Павел Байдебура

– Как уголь.

– Так, может, это уголь?

– Из дерева.

– Но где ж оно, это дерево, здесь, б степи?..

– А и правда, откуда же оно взялось?.. – гадали удивлённые чумаки.

– Такой камень мы видели и в кузнице Данилы, – заявил Лукаш.

– Горит, раскаляет железо, – подтвердил Савка. – Да, точно такой, как в том обрыве.

– А может, возьмём на пробу?

– Надо бы…

– А кузнец Лаврин проверит.

– Давайте берите, – распорядился атаман.

– Пусть Савка с кем-нибудь мотнётся.

– Да, Савка знает, где его брать.

– Но много не набирайте, – предостерёг Мартын, – не перегружайте возов; берите только на пробу.

Обоз снялся с места, когда сгорел весь дотла чёрный камень. Золу залили водой, а для надёжности присыпали ещё землёй и затоптали ногами.

Возы, словно цепляясь друг за друга, выезжали на дорогу. Обоз вытягивался, выравнивался и постепенно, но беспрерывно двигался, будто разрезал пополам густой зелёный ковёр. Пахло рыбой, дёгтем. Лёгкий ветерок относил прочь эти запахи и пронизывал чумаков ранней прохладой, пьянил их степным душистым разноцветьем и придавал им бодрости.

– Гей, гей!

– Цоб, цобе, цоб!.. – слышалось иногда высокое, спокойное и таяло в степном раздолье.

На переднем атаманском возу вдруг поднялась тычка – жердь с пучком травы: условный знак. Чумаки забеспокоились, начали оглядываться вокруг, присматриваться и вскоре увидели: на лагерное место, которое они только что оставили, явилось четверо неизвестных с пиками и ружьями. Они недолго потоптались там и двинулись следом за обозом.

«Ночные гости. Подстерегали нас, но не осмелились напасть. Наблюдайте за задними возами», – передалось от чумака к чумаку.

– Пугните их из гаковниц, – приказал атаман. – Только не цельтесь, а так, для страха.

Прогремело два выстрела. Непрошеные гости свернули с дороги и словно растаяли в степи. Впереди через Чумацкий шлях промчалась перепуганная волчица с выводком волчат. А вверху, над самыми возами, закружились, устремляясь к земле, хищные, ненасытные кобчики.

– Вот в этих бы попасть.

– Не мешало б. Но надо беречь пули, ещё могут сгодиться.

– Да, дорога далёкая. И приключений нам не искать.

– Это верно. Приключений нам не искать…

Атаман убрал тычку. Разговоры прекратились. Обоз продолжал двигаться медленно, спокойно.

На Савкином возу кроме рыбы и соли лежало ещё два мешка чёрного камня. Парень набрал наибольших, наилучших плоских глыб, чтобы удивить кузнеца Лаврина. Кроме того, он хотел ублажить старика, чтобы тот позволил ему хотя бы немного поработать около его наковальни.

Присматривая за волами, Лукаш и Савка шли рядом. Они поглядывали в направлении Зелёного хутора, окидывали глазами разбуженную утренним солнцем, орошённую, будто укрытую фиолетовым цветом, дивно переливающуюся всеми цветами красок степь и думали: когда ещё доведётся им побывать здесь, в этих запомнившихся им местах. А ступить на эту землю, даже именно на этот Чумацкий шлях, одному из них доведётся очень скоро и по причине особо важных событий.

День закончился. Утомлённые изнурительным зноем и ходьбой чумаки лежали на привядшей траве, всматривались в редко усыпанное звёздами небо – отдыхали, вспоминали…

Дорога была трудная, вся в выбоинах и гористая; кроме того, донимало ничем не затенённое солнце. А передохнуть чумакам не довелось за день ни разу, атаман торопил поскорее выбраться из этой местности, изрытой оврагами, поросшей дубами и тёрном. Проезжать здесь было особенно опасно: не успеешь и оглянуться, как набегут ордынцы или разбойничьи шайки, которые где-то тут, а где – неизвестно, прячутся.

В этот день, уже недалеко от берегов Донца, произошло такое, что чумакам чуть не пришлось браться за оружие.

Из отдалённого небольшого оврага вдруг выскочило с десяток всадников и поскакало наперерез обозу. Приблизившись, всадники придержали лошадей, а потом и совсем остановились. Остановился и обоз. Атаман снял соломенную шляпу, поздоровался, но руку, под накинутым на плечи плащом, держал на пистолете. Весь обоз был тоже наготове – чумаки стояли около своих возов и будто отдыхали, небрежно облокотись на грядки возов, а у каждого в руке – пистоль или копьё.

Но тревожное напряжение продолжалось недолго. Всадники начали спешиваться и целоваться с атаманом. Чумаки тоже подошли к переднему возу. Оказалось, что всадники – это дозорные из Бахмутского караула. В степи появились мурзаки, вот дозорные и караулят, охраняют дорогу, проверяя, кто куда едет или идёт, и предупреждают об опасности. Чумаки угостили казаков рыбою, попрощались и вскоре снова тронулись в путь…

Известие о появлении татарской разбойничьей шайки встревожило чумаков. В лагере сейчас только и слышались разговоры об этом.

– Такое заварилось, что этой ночью, наверное, и задремать не придётся, – горевал Семён, прозванный Сонько за то, что умудрялся засыпать даже на ходу, держась за грядку воза или за ярмо, а некоторые шутя уверяли: бывает, что он спит, держась и за воловий хвост.

– Но ты, Семён, попробуй, ведь в татарской петле спать не придётся.

– Я из петли мурза ка выскользну. Видишь, тонкий, щуплый. А вот ты, Грыцю, костистый, с крючка не сорвёшься.

– Пугаешь, а у самого от страха уже гашник лопнул, – отпарировал Грыць.

Семён вскочил, и в это время штаны у него и в самом деле начали сползать. Чумаки громко захохотали.

– Да это он сам отпустил ремешок, – проговорил, улыбаясь, Гордей.

– Конечно, сам. Чтоб свободней лежать было, а то живот разбух.

– Эх, намять бы тебе бока!..

Вблизи что-то зашелестело. Чумаки притихли, а кое-кто вскочил на ноги.

На дорогу вышло двое караульных.

– Очень громкий гомон.

– Далеко слышно.

Сделав замечание, караульные снова спрятались в густых, высоких зарослях травы.

Вечер надвигался быстро. Степь всё сильнее укрывалась синеватым сумраком. После пережитого за день чумакам хотелось покоя, поделиться своими мыслями, услышать душевное слово товарищей-побратимов.

– Продолжай, Гордей, рассказывать про Сечь-матушку…

– И про Крымскую землю.

– Да побойтесь бога, хлопцы, я ж вчера и позавчера… Что ж это, одной тетери и на обед и к вечере…

– Даже после вечери…

– А как же, когда по вкусу!

– А может, послушаем Савку?

– А чего ж, давайте.

– Пусть кобзарскую.

Чумаки знали об удивительной памяти Савки. Услышав раз-другой песню или какой-нибудь рассказ, Савка мог и спустя большой промежуток времени пересказать всё слово в слово.

– Пусть споёт про Савур-могилу…

– Слышали уже, ещё когда ехали на Дон.

– Длинная и печальная.

– Давай тогда «Гомон по дубраве…».

– Тоже печальная.

– Что-нибудь весёленькое…

– Тогда про чумака и сено.

– Послушаем.

 
Ой, косит хозяин да на сенокосе…—
 

начал Савка высоким голосом и вдруг умолк. Вспомнив, наверное, как пели эту песню другие, он начал медленнее:

 
Ой, косит хозяин да на сенокосе,
Аж кровавый пот льётся,
А чумак сидит в прохладе под возочком
Да над хозяином смеётся.
– Ой ты, чумаче, молодой казаче,
Иди сено косити!
– Не сдюжаю, дядько,
Не сдюжаю, батько.
Да й косы волочити…
 

– Наверное, выбился из сил, бедняга, – послышалось сочувственное.

– Нет, тут иная причина…

А Савка продолжал:

 
Ой, сидит пугач да на могиле.
Да й кричит он «Пугу», «Пугу».
Ой, скорей спешите, хлопцы,
Ой, до тёмного до лугу!
Он, да те, что поспешили,
Те да в луге ночевали;
Ну, а те, что не спешили,
Те в степи попропадали.
Ой, хоть смейся,
Хоть не смейся…
 

– Тут уж, наверное, не до смеха.

– Конечно! Не до смеха. Но слушай, слушай…

 
Ой, пришла зима – пора лихая,
Как волам-то зимовать.
Ой, берёт чумак верёвку,
Идёт сено покупать…
 

– Вот это так… – кинул кто-то многозначительно.

 
Ой, идёт чумак дорогой
И зубами стук да стук.
Нету свитки, нет тулупа,
Весь раздет он и разут.
А в избе сидит хозяин И глядит в оконце.
У него тепло, уютно,
Над чумаком смеётся.
– Он, продай-ка ты мне, дядько,
Ой, продай-ка ты мне, батько,
Да хоть вязку сена:
Ой, худобина моя-то
Да в степи засела!
– А ты помнишь, вражий сыну:
«Иди сено косити!»
Ты ответил, что не сдюжишь
Да й косы волочити!
– Ой, продай-ка ты мне, дядько,
Ой, продай-ка ты мне, батько,
Хоть соломы, что ли.
А ко мне иди да с воза
Возьми себе соли.
– Не хочу я с твого воза
Твоей соли брати:
Заплати мне, помогу я
Волам зимовати…
 

Савка замолчал.

– Видал, какой! – послышалось негодование.

– А чем же оно закончилось?..

– Что стало с волами?

– И какая судьба чумака?

– А какая ж судьба, когда там поётся, – ответил Савка.

 
Ой, катилося да ясно солнце
Да над могильными плитами,
Ой, не буду я больше чумаковать
Да с вами, чумаками.
 

А завершается так:

 
Ой, да накосите, хлопцы, камышу,
Да наварим кулешу,
Да вкинем чебака,
Да помянем чумака!
 

– Чтоб ей чёрт, такой думе и такому концу!

– Спой лучше что-нибудь повеселей.

– Да, да, повеселее! Не нагоняй тоску, – вмешался атаман. – Припомни, хлопче, что-нибудь такое… Но тоже чумацкое.

 
Да идут волы дорогою,
Да все бедратые,
А за ними чумаченьки,
Да все женатые,—
 

начал Савка и в самом деле весело.

– Вот это наша! – послышалось одобрительное.

 
Да идут волы дорогою,
Да все круторогие,—
 

подхватило сразу несколько голосов, —

 
А за ними чумаченьки,
Да все чернобровые.
Да идут волы дорогою,
Да все половые,
А за ними чумаченьки,
Да все молодые.
 

Вскоре компания чумаков начала редеть. Лукаш и Савка тоже отошли к своим возам. Ребятам хотелось поговорить о чём-то своём, близком для них.

Тихо. Поблизости – никого. Савка стал рассказывать Лукашу о том, что услышал от Гордея той памятной ночью, когда они вдвоём с ним пасли волов.

Закончив рассказ, Савка задумался. Лукаш – тоже. Да, нм было над чем подумать.

– А вот то «высечем искры» – как это понимать? – спросил Лукаш. – Это что значит?..

– Это, наверное, что-то бунтарское, – проговорил Савка. – Давай-ка при случае спросим об этом самого Головатого, пусть растолкует… Высечем искры, высечем… – стал повторять он задумчиво.

– Если татары доходят до берегов Северского, – начал, будто говоря с самим собою, Лукаш, – то по дороге они могут наткнуться и на тот хутор…

– Могут, – повторил Савка. У него вдруг перехватило дыхание, он порывисто поднялся, казалось готовый куда-то мчаться, что-то делать.

– Оно так, как говорят, – тихо и с грустью продолжал Лукаш. – «Хотя и милая ты мне, да в далёкой стороне!»

– Если люба – далёкая сторона не помеха, – медленно произнёс Савка, может быть, не так в отпет, как для самого себя.

Лукаш засмеялся глухо, сдержанно.

Друзья понимали, что любят одну и ту же девушку, хотя имя её и не было названо. Но и после такого, молчаливого признания они не почувствовали ни вражды, ни отчуждения, ни даже настороженности друг к другу. Наоборот, это признание, казалось, ещё больше сблизило их…

Ночь постепенно светлела, словно таяла. На востоке стала заниматься бледная, несмелая заря, из долины, наполненной голубой мохнатою мглою, выкатилась большая красноватая луна. Поднимаясь выше и выше, она начала заметно бледнеть, серебриться, широко и весело улыбаться, и вскоре степь опять стала ровной, тихой, с неведомой, таинственной далью впереди.

Подойдя к своему возу, Савка развязал мешок с камнями, вытащил несколько глыб и загляделся на них. Сейчас они казались ещё более чёрными, чем днём. Облитые лунным сиянием, камни будто вспыхнули вдруг лиловым пламенем, а с тонких прожилок потекли густые фиолетово-синие лучи. Савке вспомнилось: именно такие глыбины лежали в кузнице Данилы. «Может быть, это обломки от тех? Те будет держать в руках Оксана, а я – вот эти», – Савка усмехнулся своей мысли и поднял в руке, будто взвешивая, плоский маслянистый камень.

К возу кто-то приближался.

Савка повернул голову и увидел атамана с группой чумаков, которые обходили лагерь и предупреждали, что отдых будет короткий: как только луна подберётся к середине неба, обоз отправится в путь.

– А ты, Савка, всё любуешься своей находкой? – спросил Мартын, запуская руку в мешок. – И откуда у него такая огненная сила? – Он вытащил несколько мелких чёрных осколков и подкинул их на ладони.

– Нужно было бы не спешить гасить тогда тот костёр…

– Верно, увидели бы, долго ли он горит.

– Ещё узнаем.

– Узнаем.

– Долго или не долго горит, а уже ясно: хорошо.

– Да, жарко. Пекуще. Это будет, наверное, большое добро для людей.

– Если только не попадёт к загребущим – жадюгам, как наш Кислий. Деревянный уголь для кузен уже в его руках.

– Всяк для себя старается как может… Вот и Саливон… – послышалось в защиту Кислия. Никто не обратил особого внимания на эти слова. А сказал их Карп Гунька.

Чумаки пошли дальше. Савка завязал мешок с камнями и задумался об услышанном: о добре, найденном в обрыве, и загребущих руках…

Проходили дни. Дорога стелилась дальше и дальше. Степной, раздольный, волнистый простор Дикого поля сменился песчаным равнинным грунтом с перелесками и глубокими оврагами, заросшими вербами, клёнами и лозняком. Дорога пролегала уже около сёл и хуторов. Вместо ночного волчьего воя и тонкоголосого брёха лисиц теперь слышался собачий лай. А на атамановом возу золотоперый чумацкий «будило» частенько перекликался с другими такими же горластыми петухами. Дорога тянулась полями, засеянными пшеницей и житом, которое уже выкинуло колос и цвело.

Но вот пришёл и конец этого долгого пути. На голубом горизонте замаячили избы Каменки. В последний раз чумаки остановились на отдых. Скорее даже не на отдых, а чтобы привести себя в порядок.

Чумаки внимательно оглядели возы, подмазали оси, чтобы не скрипели, почистили скотину. Атаман приказал всем вымыть головы, а старшим, кому следовало и кому хотелось, побриться. Одежда оставалась та же, чёрная от дёгтя, смолы, запорошенная, задубелая от степной дорожной пыли, по порванные места были залатаны и зашиты.

Над полями, лугами-сенокосами стояла тишина. Здесь, как видно, недавно прошёл дождь: земля была мокроватая, воздух – мягкий, а небо – высокое, чистое, сине-голубое. Солнце поднялось уже в зенит и основательно припекало. Над широкими низинами струилось мерцающее прозрачное марево. Всё окружающее казалось празднично обновлённым, торжественным.

О возвращении чумаков никто каменчанам не сообщал, но они всё же каким-то образом дознались об этом, и всё село вышло навстречу обозу.

– Здоровеньки булы!

– Добрый день вам!

– Со счастливым возвращением!

– Низкий поклон!

– Низкий земной!

– Атаману слава!

Возбуждённые возгласы, приветствия тонули в радостном гомоне большой людской толпы.

Особенное внимание всех каменчан привлекал в обозе передний, доверху нагруженный всяким добром воз атамана, на котором поверх полосатой ряднины лежали на виду большие серебристые рыбины, огромные куски соли, бочоночки и бутыли с винами, заморские сушёные фрукты – образцы того, что привезли сюда чумаки. По всему этому добру, умышленно небрежно разложенному, независимо и гордо, закатывая глаза, расхаживал огненно-цветистый петух – «будило».

Атаман Мартын, держа в одной руке над головою почерневшую соломенную шляпу, а в другой – длинное кнутовище, шёл впереди. Хотя ему немного нездоровилось – где-то простудился и донимала пронизывающая боль в пояснице, – старик старался ступать ровно, здоровался со встречными и всё время наблюдал за своими подопечными: всё ли у них в порядке, ведут ли они себя так, как следует вести путешественникам-рыцарям? Но чумаки помнили наказ атамана – шли бодро, уверенно.

У каждого из них в эти минуты разрывалось от радости сердце. Чумакам хотелось скорее кинуться в объятия родных, знакомых, которые были рядом. Однако поездка ещё не окончена, волы ещё в ярмах. И поэтому к голосам, выкрикам приветствия всё время присоединялось нарочито высокое: «Цоб! Цобе!.. Цоб!.. Цобе!..» – и старательное посвистывание да звонкое пощёлкивание кнутов.

Обоз продвигался теперь быстро. Между возов гурьбою, перегоняя друг друга, бежали дети и, как взрослые, радостно кричали:

– Здоровеньки булы!

– Со счастливым возвращением!

Атаман угощал малышей рыбой, бубликами, изюмом, всякой сладкой сушкою, специально купленной для детей на Дону.

– Берите. Это от зайца! – говорил расчувствовавшийся Мартын.

И не беда, что подарки пахли вяленой солёной рыбой и другими нездешними запахами. Они всё равно были желанные и казались детям очень дорогими, ведь их привезли из далёкого края, с полевых просторов, и им верилось, что гостинцы действительно от того пушистого, очень симпатичного, быстроногого зверька – зайца. Получив подарки, ребятишки спешили к своим матерям: показать, похвалиться, а на их место уже подбегали другие детишки. И так, пока не были одарены все мальчишки, у кого ещё штаны на помочах, и девчонки с ещё не заплетёнными косичками.

Около широко раскрытых ворот стоял Саливон, напыженный, самодовольный. Возы проезжали мимо него. Наймиты-чумаки здоровались с хозяином. Саливон небрежно, наспех отвечал им и внимательно, жадно присматривался к обозу, пытаясь охватить взглядом всё. Ему не терпелось узнать, что там, под ряднинами. Наконец он не выдержал, перестал наблюдать, торопливо прошёл вдоль обоза, пересчитал возы и начал покрикивать, чтобы чумаки поторапливались.

Мажары подкатывали под амбары, навесы. Волов выпрягали и отгоняли в загоны, а возы чумаки незамедлительно разгружали. Какую-то часть соли и рыбы бросали в лохани и ящики. Остальное же Кислий завтра или послезавтра прикажет отвезти на ближние и далёкие базары в Харьков, Полтаву или продаст здесь соседним богачам, которые часто наведываются к нему за товаром.

В тот же день Мартын Цеповяз отчитывался перед Саливоном о своей поездке. На длинном тонком шнурке, который он бережно хранил всю дорогу, было вывязано множество больших и малых, простых и хитромудрых узелков. Каждый из них имел своё особое значение счёта, меры или количества, а то и качества товара. Перебирая пальцами узелки, Мартын безошибочно говорил хозяину, сколько было на мажарах и по какой цене продано: полотна, смолы, воска… Сколько закуплено на Дону и привезено: рыбы, соли, вина… Назывались бочки, мерки, четверики, рубли, гривенники и даже копейки.

Саливон допытывался о ценах, а когда атаман высыпал перед ним из сумки золото и серебро, спросил, все ли здесь выторгованные им деньги.

Мартын оторопел от удивления.

– Я всегда был честным человеком, – сказал он с достоинством.

– Может быть, – буркнул, насупившись, Саливон, – только чужое добро и честные любят раздавать.

– Какое? Когда? – задыхаясь от волнения, спросил Цеповяз.

– Да хотя б сегодня! Рыбу!.. – крикнул Кислий.

– Так это же детям гостинцы… с дорога… от зайца. Ведь спокон веку так ведётся…

– Чужим поддабриваться можно, оно ж чужое, – кинул презрительно Саливои.

– Не чужим и не поддабриваюсь, – решительно возразил Мартын. – Той рыбы какой-нибудь десяток-полтора я отдал из своего пайка. По условию, как атаман, я должен получить определённую часть от всего, что привезено…

– Вот ты и раздал эту свою часть, – нагло отрубил Кислий.

– Как же это? – только и смог вымолвить оторопевший Цеповяз. Он стоял с перекинутым через плечо вывязанным узелками шнурком и с пустой сумкой в руке. Ждал.

Саливон втянул голову в плечи. Надулся. Молчал.

– Как же это?.. – повторил уже твёрдо старик. Ему хотелось кинуть слова укора, напомнить Саливону, что он, Мартын Цеповяз, весь свой век честно старался для рода Кислиев: из года в год ходил и ходил далёкими и всегда опасными чумацкими дорогами… Но вдруг, словно кем-то подсказанная, атаману стала понятна причина такого несправедливого отношения к нему: он уже ненужный для Саливона, старый стал. И вот, как собаку… Пекущая боль словно огнём охватила грудь… «Да ведь хозяин даже верного пса не гонит со двора, когда тот постареет… – шевельнулась мысль, – нет-нет да и кинет кость…»

Медленным движением старый атаман откинул сумку и потянул за шнурок. У него появилось желание размахнуться и со всей силы дать по физиономии этому своевольному наглецу. Но шнурок в руке повис, почему-то стал тяжёлым, ненужным. Мартын уронил его и в тот же момент, даже не глянув в сторону застывшего, настороженного Кислия, повернулся и направился к выходу со двора. Шёл медленно, как слепой: сутулый, сгорбленный. Не дойдя до ворот, вдруг повернул к возам около амбаров, забрал там свою бурку, пустую из-под пшена сумку, стоптанные, с порванными завязками постолы, петуха. И, выпрямившись, уже твёрдой, уверенной походкой вышел на улицу.

Всякое случалось в жизни Мартына Цеповяза. В далёкие годы, ещё будучи парнем, начал чумаковать. Каждый год с ранней весны, как только просохнет земля, он надевал вымазанную дёгтем одежду и до глубокой осени мерил с волами дорогу до Крыма и Дона, до Галича и Молдавии. Не раз бывал и в Москве с деревянными и железными изделиями местных умельцев, с клубками пеньковых и льняных ниток, с рулонами полотна, коврами, гончарными изделиями. А сюда, в Каменку, чаще всего привозил соль, рыбу и оружие. Ног так в чумачестве и миновали его годы. Дорога и дорога, в непогоду и в зной. Встречался с добрыми и злыми людьми, но раз был раней. Дважды попадал в ясырь: до сих пор на руках и на шее носит он багровые полосы от татарской волосяной верёвки. Спасибо запорожцам-понизовцам, которые освободили его… И что бы ни случалось и когда бы ни возвращался домой, он всегда входил о круг родных, друзей, А сейчас…

«Это будто ты, Мартын, нежданно-негаданно обломался, – сверлило и пекло, – обломался, и некому подсобить… Эх, Цеповяз, до чего ты доработался, достарался. Да имеешь ли ты хотя бы хороший очкур?[4]4
  Кожаный ремешок (обл.).


[Закрыть] Или только и того, что мотня дырявая… Ухватил, как тот шилом патоки… А может быть, это оттого, что носил ты голову только для шапки. Вот и вышло у тебя так – сеял гречку, а уродил мак…»

Изба Цеповяза находилась по ту сторону оврага, который делил село надвое – на слободу и старый посёлок. Изба стояла на вершине бугра. Дорога к ней была длинная, трудная – с горы на гору. Мартын шёл медленно. Да и к кому ему спешить? Дома его никто не ждёт, там – пусто. Выл сын, но ушёл лет десять назад на Запорожье – и ни слуху ни духу. А в этом году, ранней весной, умерла жена. После её смерти вышел Мартын из избы, запер на засов дверь и отправился с обозом в дорогу.

«Остались ли в избе хоть целыми окна да двери? – думал старик. – Впрочем, если развалились стены, то нужна ли крыша? А может быть, ещё рано тебе, Мартын, думать о тёмной норе? Может, ещё нужно посмотреть на белый свет? – начал он распалять сам себя. – Эх, Мартын, танцуй-ка до смерти, до последнего вздоха!..»

Встречные кланялись, приглашали зайти погостить. Мартын отказывался. Хотя после пережитого на дворе Кислия он не против был бы с кем-нибудь близким отвести душу, развеять жгучую обиду. «Но к кому сейчас ни зайди, начнут соболезновать, сочувствовать. Ведь на селе уже наверняка знают, что произошло со мной. А когда касаются больного, оно ещё больше болит. Да и то сказать, у людей праздник – воскресный день, прибыли дорогие гости – чумаки, – радость, а ты к ним – с горечью. Нет, нечего греть свои бока около чужого тепла… Да и заболит ли кому, когда у тебя, человече, ни в мешке, ни в горшке… Если уж так сталось, лезь плакать в лебеду, чем у мира на виду…» – раздумывал Цеповяз, ускоряя шаг.

Из переулка ему навстречу выбежали несколько ребятишек, послышалось радостное, звонкоголосое:

– Здоровеньки булы, дедушка!

– Добрый день вам!

– Добрый день! – ответил Цеповяз, хотя на дворе уже вечерело.

Дети окружили старика, начали тянуть к нему руки, цепляться за полы бурки. И Мартын, казалось, забыл о своих злоключениях, о горьком надругательстве над ним.

– Чумачки вы мои любимые, чумачки, – говорил растроганный Цеповяз. У него постепенно оттаивало сердце.

А впереди старика ждала ещё одна неожиданность.

Подходя к своему двору, он ещё издали с удивлением заметил, что двор его прибран, подметён, засажен цветами, изба, как видно, недавно побелена. Навстречу Мартыну вышли гурьбою мальчики и девочки. У одних в руках были тарелки с пирожками, варениками, у других – завёрнутые в лопуховые или буряковые листья комочки масла, кусочки сала или колбасы.

Перебивая друг друга, дети застенчиво, тихо, но сердечно, искренне защебетали:

– Это вам…

– Вам, дедушка Мартын…

– Мама прислала…

– Берите. Вкусно…

А во дворе под окном родной избы приветливо усмехались лопухастые, узловатые ярко-красные мальвы…

После захода солнца в корчму заглянул Гордей Головатый – побритый, переодетый в чистое. Он выглядел помолодевшим, бодрым. Гордея радостно приветствовали и подвыпившие и трезвые:

– Здоров, казаче-чумаче!

– Давай до гурту!

– Как чумаковалось?..

– Наверное, озолотился?..

– Ставь-ка оковитой.

– За возвращение!..

– Поставлю, а чего ж… – заявил с готовностью Гордей. – Эй, шинкарка! Добрую чарку!

– Ну, будем!

– Твоё здоровье!

– За встречу!

– По полной!.. – раздавалось в корчме весело, задиристо, громко.

Круг друзей около стола, за которым сидел Гордей, всё ширился. Нарастал и весёлый гомон. И никто из присутствующих не обратил внимания, что, угощая, Гордей сам не пьёт, а только пригубливает и всё время поглядывает то на окно, то на широко открытые двери и внимательно присматривается к каждому, кто входит в помещение.

Ожидание Гордея было не напрасным. Когда на дворе уже совсем стемнело, на пороге корчмы показался высокого роста человек, в чумарке[5]5
  Род мужской верхней одежды с отрезной талией и сборками сзади (обл.).


[Закрыть], шапке, вооружённый пистолетами и саблей: он быстро (углядел всех сидевших и столпившихся у столов, встретился взглядом с Головатым, незаметно кивнул ему и исчез.

Через некоторое время Гордей поднялся, разлил остатки водки в чарки и пошёл к выходу.

Встретились Головатый и Чопило неподалёку от гомонливой корчмы, посредине улицы.

– Гордей?

– Максим? – перекликнулись они вместо приветствия, затем крепко обнялись и поцеловались.

– Весь вечер выглядывал тебя, Максим! Даже надоело, чёрт бы его побрал! – стал укорять Гордей товарища с деланным возмущением, толкая его в бок.

– Весь вечер!.. – улыбаясь, воскликнул Чопило. – Да ещё потягивая чарку за чаркой, вот это беда!.. А вот один дурень уже в третий раз, как неприкаянный, наведывается в это село и в корчму на условленное место, а его мосьпана[6]6
  Сударь.


[Закрыть] будто черти ухватили… Понизовцы хотят знать, – проговорил уже серьёзно Максим, – выполнил ли ты их поручение и что из этого вышло.

– Да, кажется, всё так, как должно быть, – ответил Гордей. – Два раза имел разговор с доверенными людьми донского атамана. Пукалки, то есть гаковницы, сабельки и всякое такое прочее, что просит понизовское товарищество, братья донцы обещают. И просят соответственно препроводить им на Дон смолы, поташу и всякого хозяйственного железа.

– А как там у них? – тихо спросил Максим. – Мирно или пахнет смаленым?..

– Говорят, с Московии нагрянул с большим отрядом князь Долгоруков, – ответил Головатый. – Рыскает, вынюхивает, ловит беглецов – боярских холопов – и смертит. Не жалеет даже детей и стариков.

– Значит, будет буря! – твёрдо сказал Максим.

– Да, не потерпят, – согласился Гордей. – Не то что голытьба, а даже и домовитые казаки ропщут. Дон бурлит… А как на Запорожье и в других?.. – он хотел было сказать «местах», но лишь слегка кивнул головой.

– Ну, брат, спросил ты меня о таком, что не знаю, как и ответить, с чего начинать, – признался Максим Чопило.

Вопрос действительно был очень сложный, так как в эти дни тяжёлые и печальные события происходили на Украине. Разговор можно было начать и о тяжёлой доле на Правобережье, где гетман Дорошенко запродал людей в рабское ярмо, и разыгрался там панский произвол – гуляет плеть по спинам, заковывают в кандалы, пытают, сажают на колья. Да не лучше жизнь и на Левобережье, на гетманщине. Здесь Мазепа и его приспешники-старшины заарканили неимущих – ввели панщину. Произвол, разбой.

– Говорят, будто в Сечь прибывает много людей? – спросил Гордей.

– Много… – проговорил задумчиво Чопило. – Да, большое началось разорение. Вот люди и ищут спасения, зашиты. Одни бегут на Сечь. Другие хотят вписаться в реестровые казаки. А старшина выписывает их «берёзовым пером». Вот так…

– Вот так! – повторил с возмущением Головатый. – Значит, дело, за которое боролись при Хмеле, Степане Разине, за которое стояли при Иване Сирке, пошло прахом!..

– Будем надеяться, друже, на лучшее, – ответил успокаивающе Максим. – Когда небо нахмурилось – жди грозы…

– Скорей бы!.. – Головатый сжал и поднял над головою кулак. – Там у людей хмарится… А мы здесь сеем, косим, чумакуем, – словно жаловался на свою судьбу Гордей. – Бот привезли соли, рыбы… Чебак, скажу тебе, как из серебра вылитый, азовский. А ещё, если уж хвалиться, есть хорошая новость: в степи около Северского Донца, мы нашли чёрный горючий камень. Горит, как смола. На селе сейчас только и разговоров что про этот камень. Может быть, и понизовцы им заинтересуются?

– Горит, говоришь? – переспросил Максим.

– На диво! – подтвердил Гордей. – Как дерево, даже жарче. Как смола. Заночуй – посмотришь. Завтра будем пробовать в кузнице.

– Не могу, надо в дорогу.

– Тогда возьми на пробу.

– Хорошо, – согласился Чопило. – Наши чертомлыкские кузнецы знаешь какие толковые! А где ж он, этот камень?

– Близко. Вон там, у чумака Савки Забары, – показал Головатый вдоль улицы. – Его хата, кажется, четвёртая или пятая. Пошли.

Когда понизовец Максим приторочил к седлу узелок с углём и отъехал, Савка сказал, удивляясь:

– Вот какой спрос пошёл на этот камень. Уже несколько человек приходили посмотреть и брали с собой. А Карп Гунька даже несколько грудомах потащил. Догадываюсь, что взял он для Кислия, потому что сразу же туда и подался.

– Ничего, для кого взял – узнаем, – ответил Гордей, – узнаем. – И подумал: «Саливон, шельма, наверное, уже пронюхал о таком сокровище и замышляет добраться до него. Но понизовцы опередят. Нужно, чтоб опередили! А как же…»

– Теперь слово будет за кузнецом Лаврином, – проговорил Головатый. – Может, оно жаркое только там, в степи, а дорогой выветрилось. И в кузнице будет с него только пшик… Посмотрим. А пока что, – приказал он. Савке, – никому ни одной грудки! Понял? – И Гордей кинул размятую чёрную мелочь, что держал в руках, в мешок с камнями.

На другой день утром Савка принёс мешки с горючим камнем в кузницу. На необычные крохкие чёрные глыбы пришли посмотреть многие каменчане. Люди брали камин в руки, растирали их на ладонях, некоторые даже пробовали на зуб.

– Ни горькое, ни солёное.

– Ни воняет, ни пахнет.

– Какая-то слипшаяся сажа.

– Деревянный уголь.

– Промоченная дёгтем земля, – гадали каменчане и терпеливо ждали, что будет с тем камнем на огне.

И лишь кузнец Лаврин не удивлялся. Года три тому назад он уже засыпал в свой горн земляной уголь, который ему завезли проезжие чумаки, что возвращались с поклажею с Дона и останавливались в Каменке починить поломанный воз.

– Знакомы с ним. Только тот, кажется, был помельче, но такой же чёрный, как сажа, – сказал Лаврин. – А это гляди какие глыбищи! Вот посмотрим сейчас, как он себя покажет, посмотрим…