Текст книги "Искры гнева (сборник)"

Автор книги: Павел Байдебура

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 27 страниц)

Хрыстя загляделась на первые дары весны. Они были такие же чистые, доверчивые, как и тогда…

В тот день они шли лугом в зелёную бесконечность, среди тонкостебельной овсяницы, клевера, навстречу им плыли и плыли фиалки, плёсы кустистых одуванчиков.

– Видишь, как огненно всё вокруг цветёт, – сказал, задумавшись, Семён. – Вот так и мы зажжём огни, только настоящие…

Он доверчиво, с увлечением рассказывал о своих побратимах из бахмутских солеварен, крепостных из Ясенева. Недавно они вырвали из когтей царских приспешников десятка два беглецов, которых гнали в панские имения, и напугали нескольких здешних дукачей-богачей, что угнетали бедняков. Но это, говорил Семён, только начало. Компания у них пока ещё небольшая, однако она быстро растёт. Скоро они заимеют хорошее оружие и махнут по городам и сёлам. Будут собирать всех обездоленных, будут сеять искры гнева – бороться за волю.

С замирающим сердцем слушала Хрыстя тот рассказ. Она была уверена: если бы Семён жил в дни походов Богдана Хмельницкого или Кондрата Булавина, когда бушевал бунтарский дух бедноты, он бы наверняка был среди них и стал одним из прославленных героев.

Когда Семён со своими побратимами проучил лиходея Синька и попал в лапы панских приспешников, Хрыстя без колебания стала на его защиту, а потом принялась освобождать его из тюрьмы.

И вот Семён свободен. Он рядом с нею. Казалось, должно бы теперь прийти то, о чём мечталось, что спрятано глубоко в сердце. Должно бы… Но…

Началось, а вернее сказать, выяснилось всё в пути, когда добирались сюда, к Азовскому морю. В один из вечеров они остановились, как всегда, на отдых. Мохнатая чёрная тень густела и густела: Землю окутывал сумрак.

В степном буераке паслись их стреноженные лошади. За ними присматривал Гасан. Хрыстя и Семён сидели под терновым кустом. Они были начеку и при малейшем шорохе настораживались. В степи, вдали от людского жилья, всегда будь настороже – вокруг рыскают волчьи стаи, могут подкрасться и добытчики чужого добра, а то, глядишь, налетят внезапно татары. Они прислушивались ко всему и потихоньку переговаривались.

Хрыстя уже в который раз советовала, настаивала вернуться в родной край, она согласна была поселиться не в Ясеневе, а в Торе или в Бахмуте – разыскать бывших Семёновых побратимов или собрать других смельчаков и проучить лиходеев…

– Пусть теперь кто-нибудь собирает, бьётся. А с меня довольно, – обронил тогда, будто неохотно, Семён.

Хрыстя оцепенела. Может, ей показалось?.. А может, он сказал эти слова не подумав, лишь бы что-то сказать?

– Как это "кто-нибудь"? – спросила она, стараясь говорить спокойно. Ответа ждала, затаив дыхание: напряжённая, притихшая.

– Пусть другие попробуют, – процедил глухо Семён. – Пусть пробуют…

Крайне ошеломлённая, Хрыстя смутилась, а придя в себя, выговорила твёрдо:

– А мы что, немощные, калеки или не хотим добра людям?

– Пробовали. Перехотелось, – кинул коротко, равнодушно Семён.

Хрыстя не могла поверить сказанному. Как же так?.. Неужели Семён стал таким? Неужели это его слова?..

Они долго молчали. Будто не о чем было больше говорить. Наконец Хрыстя порывисто поднялась и, забыв, что её может услышать кто-нибудь посторонний, нежелательный, заговорила громко, на полный голос. Она напомнила Семёну о тех, кто защищал бедняков, кто боролся с угнетателями. Упомянула и отца Семёна – Лукьяна, и своего отца – сотника Ивана Калача, которые пали в бою с царскими войсками в отрядах Кондратия Булавина у города Тора.

Когда Хрыстя замолчала, Семён продолжал лежать на траве лицом вниз. Он был неподвижен, дышал тяжело, с натугой.

Хрысте хотелось запустить свои пальцы в его волнистую шевелюру, поднять голову, прижать своё лицо к его лицу, взорваться беззаботным, весёлым смехом, растормошить Семёна – и он станет снова таким же, как прежде…

– Семушка, – позвала тихо Хрыстя и положила свою руку на его плечо, – Семушка…

Он повернулся, что-то недовольно пробурчал, отполз в сторону и снова засопел.

Хрыстя поднялась, медленными шагами отошла от Семёна. Потом побежала, сама не зная куда, упала на траву и зарыдала.

…На рассвете оседлали лошадей и снова двинулись в том же направлении, на юг. Торопились. С тревогой заговорили о том, что доедут до моря и дорога их оборвётся. А найдут ли они там, на берегу Кальмиуса, то, что ищут? Вспоминали своё Ясенево, родных и знакомых, давние происшествия, пережитое, виденное. Только ни словом не обмолвились о том досадном разговоре ночью, около степного буерака.

Хрыстя решила, что разочарование Семёна в борьбе – это временное явление. Он просто устал, утомился, обессилел от пыток в Торской и Изюмской крепостях, от одиночества. Побудет теперь в кругу своих людей на воле, и всё пройдёт. И они ещё при каком-нибудь удобном случае вновь продолжат этот незаконченный разговор.

И такой удобный случай представился.

Поздней осенней порой на территорию крепости прибыли беглецы из Ясенева.

Рассказывая, как они убегали, как живётся в Ясеневе крепостным людям, сообщили и об ужасном событий, которое произошло недавно в их селе.

Ясеневский помещик Синько приказал мужу и жене одного семейства выходить на работу в его овчарню. Но те отказались: они, мол, от деда-прадеда вольные казаки-поселенцы. Надсмотрщики передали им приказ Синька во второй раз, затем в третий. Однако те по-прежнему стояли на своём. Во двор непокорных явился сам Синько. Он потребовал, чтобы муж и жена немедленно выходили на работу в его овчарню. Видя, что они всё так же упрямятся, Синько приказал своим гайдукам отвести непокорных силой. Тогда те заперлись в хате, подпёрли двери кольями, а сами с вилами и камнями стали около окна. Осада продолжалась двое суток. А на третьи Синько, рассвирепев, поджёг своими руками хату. Сгорело всё семейство: муж, жена и трое детей…

– Кто же они такие? – спросила Хрыстя, услышав этот печальный рассказ.

– Ленюки. Остап и Одарка с детьми, – ответил Тымыш Тесля. – Похоронили их панские угодники в одной яме, не оплаканных, без гробов, без креста. Так приказал Синько, – добавил глухо Тымыш.

Собравшиеся люди стояли молча. Услышанное гнетущей болью сжимало их сердца. Расходились хмурые.

– Ленюки были нашими соседями, – сказал, словно раздумывая, Семён, – хорошие соседи, добрые, открытые душой…

– Из таких непокорных могли бы быть хорошие боевые побратимы, – умышленно вставила Хрыстя. При слове "непокорных" она хотела добавить: "Которых ты называешь "другие". Но тогда следовало бы продолжать тот ночной разговор в степи. Хрыстя же думала, что к этому разговору возвращаться ещё рано.

Но Семён сам как бы вернулся к нему, сказав, что "святое дело" вершат смелые люди.

– И высекают искры, – добавила тут же Хрыстя. – А высекать их нужно! Чтобы такие, как Синько, знали: кары им не миновать. – Хрыстя замолчала и, глянув в глаза Семёна, тихо сказала: – Поедем, любимый, там нас ждут…

Семён не стал возражать, как раньше, но и от прямого слова тоже уклонился. Сказал, что сейчас, в такую непогоду, когда в степи грязь, нечего и думать куда-нибудь выезжать.

– И нужно как-то собраться мне с духом, – признался он.

Услышав такой ответ, Хрыстя подумала, что непогода – это всё же не причина. Другие же люди добираются сейчас отсюда к берегам Донца и Дона, чтобы привезти железо, лес, всё, что требуется для строительства. Однако она ничего не сказала. Её радовало, что Семён признался: "Нужно как-то собраться…" Но когда же он соберётся?..

…Зима в этом году была, как говорят, сиротская. Ударят морозы, дней несколько пощиплют, и снова оттепель. И так всё время, пока не запахло весной. Земля уже просохла. Ночами, особенно на рассвете, когда тает сумрак, а синева поднимается выше и выше, будто раздвигая низкий горизонт, с неба доносятся пронзительные крики, посвист и клёкот. Это птицы, преодолев огромное расстояние, радостно приветствуют родную землю и словно зовут за собой.

Хрыстя просыпалась, разбуженная птичьими криками, прислушивалась к ним, волнуясь, представляла, как летят птицы туда, к Дикому полю, к Ясеневу, и готова была прямо сейчас тоже мчаться к родному краю…

Со строительством крепости росло, раздавалось вширь и рыбацкое селение. Появлялись новые избы, землянки – что кому по нраву или кто на что способен. Стал возводить себе избу и Семён Лащевой: большую, с пристройкой-крыльцом. Как-то при встрече с Хрыстей он, будто между прочим, стал рассказывать, что им уже сделано, какой отгородил себе огород и что именно посадит на нём.

– А земля здесь, – сказал Семён с восторгом, – хорошая, будет расти всё, что посадишь.

– Наша, около Донца и Луганки, наверное, лучше, – умышленно возразила Хрыстя. – Только там ту землю нужно защищать.

Слова её, кажется, не смутили Семёна. А может быть, он просто сделал вид, что не понял намёка, – беззаботно усмехнулся, вздохнул и весело-поучающе произнёс:

– Везде, Хрыстя, нужно защищать: и там и здесь. Но пока что здесь…

Девушка молчала. В глазах её была тоска. Из мыслей не выходило: "Изба… огород… грядки…"

Ещё с первых дней их встречи Хрыстя думала, что Семён избранник её сердца. Покойная мать при случае всегда говорила, что лучшей пары своей дочери, как Семён, она и не хотела бы. Соседи, знавшие о дружбе Семёна и Хрысти, тоже считали их достойными друг друга.

Хрыстя действительно мечтала всю жизнь находиться рядом с Семёном. Но жить с ним под одной крышей – ей было мало. Ей хотелось ещё рядом с ним, вместе с боевыми побратимами, о которых он иногда рассказывал, защищать и свою свободу.

Под предлогом, что ей необходимо проверить, как там подходит тесто, Хрыстя поспешила тогда к себе домой. А наедине стала упрекать себя: почему не излила Семёну в лицо всей горечи, не сказала ему, что было на сердце: "Трус, нытик… Никчемный…" Но неужели он такой и есть на самом деле?.. Ей было до слёз больно.

Семён тоже упрекал себя, что преждевременно заговорил об избе. Построил бы, привёл всё в порядок, тогда бы в новой, уютной и своей можно сыграть и свадьбу. Его беспокоили и язвительные слова Хрысти: "Только там ту землю нужно защищать". Он хорошо понимает, на что она намекает. Но стоит ли говорить ей сейчас, когда она только и думает о возвращении в родные края, что те его бывшие ночные налёты, пугание богачей было просто юношеским увлечением, как игра в разбойников. Да и что они, несколько человек, могли сделать против силы царя, силы помещиков? Разве что немного напугать их, раздразнить, и только. Он, разумеется, не против того, чтобы при случае по-настоящему схватиться с врагами. Но чтобы из этого был какой-то толк. "Ничего, впереди ещё будут дни стычек с богачами, – успокаивал себя Семён. – А пока что нужно набираться сил, пожить хоть немного по-человечески для себя. Хрыстя настаивает на возвращении в родные места. Но быть там сейчас опасно. Нет, лучше пока находиться здесь, на Кальмиусе. Хрыстя же сама не решится выезжать. А пройдёт немного времени, и она угомонится. Привыкнет. Да, надо пока побыть здесь…"

В душе же Семён ощущал терпкую горечь. Он понимал, что не прав, что хитрит, хочет обмануть сам себя, потому и старается ухватиться за спасительное: "Впереди ещё будут дни стычек… А пока набираться сил…"

Проходили дни. Хрыстя часто виделась с Семёном, беседовала с ним. Однако во сне к ней стал являться уже другой. Он чем-то был похож на Семёна. Но в отличие от него – решительный, отчаянный, дерзкий – такой, каким был раньше и Семён. Они садились на лошадей и мчались степью, знакомыми и незнакомыми местами.

Где-то впереди стояли вражеские войска, их ожидал бой…

Хрыстя просыпалась, вскакивала с постели, ходила нервно по комнате и снова ложилась. Ей хотелось одного – не сидеть здесь, в рыбачьем посёлке, сложа руки, а действовать, вести борьбу с богатеями, но как? С чего начинать?.. С кем посоветоваться?..

…Головатого Хрыстя нашла на валу крепости, где на дубовых опорах устанавливали пушки, прилаживали их, прицеливали так, чтобы посланные ими ядра ложились под правый или левый берег Кальмиуса. А когда нужно, то и долетали бы туда, где воды реки вливаются в море. На волнах, где должны, по расчётам, падать ядра, покачивались плоты с камышовыми парусами, с чучелами из соломы и тряпок. Когда пушки установят, прикуют железными обручами-скобами, их начинят порохом, ядрами, и над рекой раздадутся прицельные выстрелы по этой искусственной флотилии. А из-за частокола в степь будут посылать дробь трескотливые янычарки и дальнобойные гаковницы.

Ждать, пока Головатый отойдёт от работающих людей, пришлось долго. Но вот, когда одну из пушек укрепили обручами, он внимательно осмотрел её, всё ли хорошо, – и зашагал по дорожке, что вела к сараю, из которого работные люди выкатывали две неуклюжие, толстенные, как колоды, зеленоватые пушки.

Хрыстя подошла к Гордею:

– Я к вам, хочу поговорить.

– Говори.

– Я бы хотела с глазу на глаз, – кивнула она на людей, кативших пушку.

– Что там у тебя такое спешное? – спросил Головатый, когда они сошли с дорожки и сели на колоде неподалёку от крепостной вышки.

Хрыстя наклонила голову и искоса посмотрела на Гордея. Он показался ей очень утомлённым. Хрыстя стала жалеть, что пришла его беспокоить. Но ведь, кроме него, у неё нет никого, с кем можно было бы посоветоваться, и раз уж пришла и заговорила, то надо продолжать.

– Говори откровенно, дочка, – словно угадывая её мысли, произнёс Головатый, – не стесняйся.

– А я с вами, дядя Гордей, всегда откровенна, – начала девушка и замолчала. Потом твёрдым, даже каким-то сердитым голосом сказала: – Вы, дядя Гордей, наверное, и сейчас будете мне говорить, как и раньше, что мы здесь находимся, работаем, потому что эта крепость нам очень нужна. Может, оно и так. А басурманы уже являлись. Только не из Крыма. Вы, наверное, слышали, что в Тор, в Бахмут и в те края набегали царские приспешники из Воронежа, из Харькова, из каких-то других городов и ловили, забирали даже тех, кто не был крепостным.

– Слышал, – кивнул головой Гордей, вспомнив, как об этих налётах говорил ему Оверко, который побывал недавно в придонецких поселениях.

– А в Харькове и Изюме завели даже торговлю людьми. – Хрыстя передохнула и таинственно, понизив голос, добавила: – Ходят слухи, что там, в нашем краю, собираются смельчаки… Собираются, а наши здешние, – сказала пренебрежительно, – в тихом уголке строят, плотничают…

Головатый слушал Хрыстю молча и будто совсем не обращал внимания на её укоризненные слова! Девушка не называла имён, но словами "а наши здешние" бросала камешки, разумеется, и в его огород.

"Нужно бы разъяснить ей, – подумал Гордей, – что сооружают здесь не только преграду для татар. Но она же знает всё. Мы уже говорили с ней раньше об этом… Что же она снова?.."

– Так что же нам, дочка, делать? – спросил Гордей, догадываясь, куда клонит Хрыстя.

– Раньше, бывало, дядя Гордей советовал высекать искры… – Хрыстя улыбнулась и замолчала. Улыбка её, казалось, должна была бы смягчить упрёк. Но она, наоборот, ещё больше уязвила Гордея.

Головатому понравилась такая откровенность девушки, её смелость.

– Молодец! – сказал он. – А те, которые высекали бы эти искры, есть? – спросил будто между прочим, а сам насторожился, так как несколько дней тому назад он посоветовал Оверке собирать на случай какой-нибудь каверзы Балыги и Сторожука хотя бы небольшой отряд смельчаков из работных людей. Но об этом, пожалуй, ещё никто не знал.

– Найдутся. Было бы благословение? – Хрыстя поднялась. – Беглецы, работные люди. Нужно только оружие. И того, кто бы повёл… – Голос Хрысти окреп. – Так благословите!

– Хорошо. Собирай надёжных, – сказал Головатый. – Боевое побратимство – большое дело.

О том, что он тоже присоединится к группе, промолчал. Поднялся и зашагал по двору. Хрыстя пошла рядом.

– Оружие, лошадей найдём, – добавил после долгого раздумья Гордей. – Наш разговор, дочка, это наша тайна. Ясно?

Хрыстя кивнула головой и, довольная, радостная, побежала к воротам.

Головатый направился к крепостному валу. Встретившись со строителем Маслием, он повёл с ним разговор, как лучше установить пушки, и будто между прочим, но очень настойчиво посоветовал ему скорее завезти хорошее оружие, особенно сабли, гаковницы, пистолеты и припасы к ним. После этого разговора покинул двор крепости и пошёл наугад. Обходя кустарниковые заросли, свернул ближе к морю. Но, не дойдя до берега, направился к редколесью. Это уж с давних пор вошло в привычку Гордея: когда нужно решать что-то важное или когда что-то вдруг глубоко взволнует, оставаться наедине и "очищать душу".

"А она, чёртова девка, кое в чём права, – стал размышлять Головатый. – Не вижу ли я только то, что у меня под носом? Убедил себя поехать сюда, к Кальмиусу, строить эту крепость. Это ладно. Это не плохо. Только нужно было бы с первого же дня собирать тех, которых называют смельчаками. Именно на такую затею меня и наталкивал, сам того не понимая, своим гонором и поступками полковник Балыга. Правда, тогда не с кем было затевать. Маловато было людей. Но со временем, когда их стало больше?.. Прибывают и сейчас, и не только из ближних хуторов, а едут даже издалека, из Слобожанщины. Правда, не все оседают. Нет пристанища… Но люди бегут, бегут от неволи куда глаза глядят, даже за море, на Кубань, на берега реки Ей. Хотя земля там, как и алешковская, захвачена турками. Чужая. И это как из огня да в полымя…"

Головатый остановился. Сесть было не на чем. И он опёрся на стволы двух дубков, которые росли от одного корня. Но вдруг оттолкнулся от них и быстро пошёл к селу. Сначала решил сходить в конюшню, чтобы встретиться с Семёном Лащевым и узнать, сколько у него в конюшне пригодных под седло лошадей, затем ещё раз поговорить с Маслием, напомнить ему об оружии. А чтобы всё было наверняка, решил на всякий случай проводить на днях кузнеца Оверку, а с ним ещё кого-нибудь из рабочих к Чумацкому шляху: пусть встретятся с Остапом Кривдой и с его помощью раздобудут на Дону всё необходимое…

Под вечер в субботу Балыга и Сторожук побывали во дворе крепости, поинтересовались, что там делается. Придя в канцелярию, решили отослать начальству свою реляцию.

– Пишите, – сказал полковник писарю Олесько и стал неторопливо ходить по канцелярни из угла в угол. – Стараемся делать как можно лучше. И сделали уже много. Ров выкопали вокруг на триста тридцать саженей, в глубину – полторы сажени, а где нужно – и глубже. А вал над тем рвом насыпай в полторы сажени.

– Над валом, – добавил Сторожук, – вбиты колья.

– И частокол тот, – подхватил Балыга, – в высоту будет две сажени. А между теми кольями на фундаментах поставлено… – он метнул взгляд на судью, но тот не ответил на его немой вопрос, – поставлено три пушки… – выговорил с заминкой Балыга.

– Это надо вписать обязательно, – подхватился и тоже зашагал по канцелярии Сторожук, – поставили и уже стреляли, попадают очень хорошо.

– Стреляли только из одной. Как же это…

– Ну и что же! Поставили и стреляли из одной, а пока дойдёт это написанное, поставим и будем стрелять из четырёх, – успокоил Балыгу Сторожук.

– Из пяти, как задумано, а то и из шести! – произнёс, повысив голос, Балыга.

Если будет на что приобрести, – согласился, усмехаясь, Сторожук. – Пишите, пишите, писарь. Живём в очень трудных условиях. Пусть немедленно шлют деньги на оружие и на всё остальное.

Ходить по небольшой канцелярии двоим было неудобно, тесновато, и при встрече Балыга и Сторожук сторонились, пропуская друг друга.

Немного утихомирившись, наверное считая, что о самом важном уже сказано, они спокойно стали диктовать Олеське: сколько построено изб, сараев, сколько приобретено различного имущества, какие здесь, в Приазовье, поселения и сколько на строительстве крепости всяких пришлых, беглецов и приазовских поселенцев, привлечённых сюда Головатым.

– Прозвище этого бунтовщика не будем вписывать. Чёрт бы его побрал. В печёнке сидит! – запротестовал Балыга. – Не следует, наверно, писать и про здешних людей. Что когда-то было, начальство знает. А что сейчас делается – скажем потом. Да и неизвестно ещё, где будут те работные люди, когда закончат строить, – при этих словах Балыга прищурился и многозначительно переглянулся со Сторожуком.

Олесько заметил это, но сделал вид, что ничего не видел, и продолжал усердно вписывать всё, что ему говорили.

Когда уже в своей избе он сел, чтобы переписать реляцию начисто, то отдельно в потайные листочки внёс всё, о чём говорили Балыга и Сторожук.

Вести такие записи ему было приказано начальством Алешковского коша.

Темнело. Гасан зажёг в канцелярии несколько свечей, а в сенях – плошку. Сторожук, чувствуя себя утомлённым, уселся около стола. Молчал. Балыга всё ещё продолжал мерить шагами канцелярию, раздумывая, всё ли, что нужно было сказать, изложили они в письме кошевому. Оба ждали, когда писарь перепишет начисто реляцию и принесёт им на подпись.

– А как вам, Марьян Саввич, ездилось? – спросил вдруг Балыга. Ему, видимо, надоело это затянувшееся молчание.

– Хорошо. Даже очень хорошо, – сразу оживился Сторожук. – Облюбовал, скажу вам, милейший, чудесный уголок, – он чмокнул от удовольствия губами. – Представьте себе: широкая долина, речка, густой ракитник. На пригорке, на солнечной стороне, можно заложить хуторок, да и не маленький. Сейчас там с десяток хатёнок беглецов из Черниговщины. Так что пока ещё ничьи. К тем, которые поселились, можно будет присоединить, как мы с вами, господин полковник, условились… – и он хитро подморгнул Балыге.

– Да, думаю, будет так, – сказал полковник.

– Конечно, отберём из тех, кто у нас сейчас на строительстве, которые покрепче и попокорнее. Заберём как своих, которые уже будто были у нас крепостными…

– Нужно иметь от канцелярии здешнего полка или от кого-нибудь из владетельных особ воеводства подтверждение, что те люди наши и будут крепостными из поколения в поколение, – проговорил, задумавшись, Балыга.

– А если повести так, будто они сами изъявили желание, чтоб даже поклялись на кресте: мол, хотим к такому-то хозяину…

– Что ж, и такой крючочек не помешает, – согласился полковник. – А где это вы, интересно, Марьян Саввич, нашли такой уголок?

Сторожук вытащил из кармана плотный, разлинованный, усеянный пометками лист и, разглаживая его, расстелил на столе.

– Вот оно, сударь, благодатное.

– Позвольте, позвольте, – забормотал поражённый Балыга. Он поспешно извлёк из ларца, что стоял около стола, такого же размера, как и у Сторожука, только с другими пометками, лист. – Да на этом же месте и моя метка. Вот тут должен быть мой хутор. Вот!..

– Ваша метка, господин полковник, немного в другом месте, – глянув на бумажку, взволнованно сказал Сторожук. – Ваша ближе к речке Берестовой. А моя метка – к берегу Кальмиуса.

– Да нет! В одном и том же месте! – возразил Балыга. – Я хочу округлить луга, рощи и также заложить хутор, – и он острым ногтем решительно очертил на бумаге широкий круг. – Вот так. Это будет моё!

– Я раньше облюбовал, раньше! – запротестовал Сторожук, пытаясь говорить сдержанно, но твёрдо.

– А может быть, я раньше?

– Я, милостивый сударь, приметил те места, ещё когда ехали из Каменки.

– Да будет господину судье известно, – повысил голос Балыга, – я подал на это место уже заявку в изюмскую и белгородскую канцелярии.

– Когда подал? С кем? – воскликнул удивлённо Сторожук. – Все бумаги отсюда идут через мои руки.

– Это моё дело и моё право! – гневно проговорил полковник. – Будет так, как я хочу!

– Будет так, будет так, – передразнил Балыгу, хихикая, Сторожук. – Ещё нужно доказать, оправдать своё право перед кошем.

– Докажу! – Задыхаясь от гнева, Балыга выхватил из рук Сторожука листок, в тот же момент кинул его в ларец, наступил на крышку коленом и сжал кулаки, готовый к отпору.

В это время с улицы послышалось тарахтение воза, топот конских копыт. Под окнами канцелярии раздались чьи-то голоса. Вошёл Гасан, поклонился, замахал руками, показывая, что в сенях стоят гости.

– Пусть заходят, – сказал Балыга. Он снял ногу с крышки ларца, но не отходил от него.

Почтительно приветствуя, кланяясь то Балыге, то Сторожуку, в канцелярию вошёл среднего роста, полноватый, уже немолодой, с чёрной густой бородкой человек.

– Дворянин. Помещик. Отставной ротмистр Синько, – негромко, но чётко проговорил гость, наклоняя голову. Когда умолк, вытянулся, а потом снова склонился и даже скрестил на груди руки.

– Просим!

– Просим! – сказали почти одновременно Балыга и Сторожук и тоже слегка поклонились.

На какую-то секунду гость застыл в скромной позе. Будто ещё ждал приятных слов приглашения или приветствия, но не дождавшись этого, заговорил с достоинством грудным, хриплым голосом:

– Я, господа, ваш хотя и далёкий, но сосед. Я из Ясенева, – вновь склонился в поклоне Синько и, хитровато щурясь, елейным голосом продолжал: – Извините за смелость, собираясь проведать вас, как соседей, я для знакомства кое-что захватил. Поверьте, от чистого сердца. – И тут же, не дождавшись разрешения, крикнул на улицу: – Эй! Где вы там?! Давайте скорей!

В канцелярию начали вносить мешки, сумки, горшки, оплетённые лозою бутыли, бочонки…

– С дороги, наверное, не помешает? – ухмыляясь, раскинул руки Синько, будто взвешивая на них что-то тяжёлое.

– А чего ж… Не помешает, – довольно заулыбался Балыга.

Вскоре стол был заставлен бутылками, всевозможными закусками.

Ужин начали молча. Синьку было непонятно, почему хозяева такие хмурые, неразговорчивые. Подумал, что из-за него: недовольны его внезапным, а может, и нежелательным появлением. Но он решил не обращать на это внимания.

Строя из себя чистосердечного, добродушного человека, Синько принялся угощать хозяев, и те вскоре повеселели.

– Я, господа, – прикидываясь скромным и в то же время рисуясь, заявил Синько, – владею людьми и овцами. Чего-чего, а шерсти у меня много. Но она, господа, вам, знаю, не нужна. А посему не шерсть, а вот это, тоже "настриженное" с овечек, от чистого сердца я жертвую для крепости, – и он положил на стол один пузатый от червонцев кошелёк около Балыги, а другой, такой же, – около Сторожука.

Хозяева довольно заулыбались. Поблагодарили за подарки.

Поднялись наполненные чаши. Синько, вздыхая, как бы между прочим стал сокрушённо жаловаться:

– Овечки у меня, друзья, смирненькие, пасутся, держатся одна около другой. А вот люди – беда! Есть такие, что так и норовят отлучиться, улепетнуть куда-нибудь. С десяток таких непокорных, неблагодарных прибилось и сюда, к крепости, к вам, господа. А закопёрщик у тех бродяг Тымыш Тесля. Такой из себя худощавый, высокий, длиннобудылый.

– Тесля? Кажется, есть такой. Да, да, есть, – подтвердил Балыга.

– Он работает плотником, – подтвердил и Сторожук. – Беглец. Только мы не знали, откуда он.

– Если на таких у вас не большой спрос и не жалко, то просил бы, господа…

– Одна птаха отлетит, другая – прилетит.

– Плотники, слава богу, прибывают.

– Были бы лопаты да топоры, а рук хватит.

– Работных у нас достаточно.

– Обойдёмся и без тех ваших…

– Обойдёмся, – спокойно, дополняя одни другого, заговорили Балыга и Сторожук.

– Вот спасибо! – не скрывая радости, воскликнул Синько. – А может, вместе с моими разрешите, господа, изъять и людей изюмского полковника Шидловского? Наш владетельный, глубокоуважаемый Фёдор Иванович очень просил меня передать вам об этом и даже дал на подмогу несколько своих гайдуков.

Балыга и Сторожук внимательно прислушивались к тому, что говорил Синько, и в знак согласия кивали головами.

– Извините, – входя с листом бумаги, проговорил Олесько.

Писаря пригласили к столу, но он отказался, учтиво поблагодарил и подал Балыге реляцию. Полковник пододвинул поближе к себе свечу, перечёл написанное, сделал несколько пометок и приказал немедленно отсылать реляцию нарочным. Олеську удивило: такая важная бумага – и пойдёт в Алёшки, минуя судью. Странно. Это впервые…

Сторожук насупился и недобрым взглядом смотрел, как Балыга передаёт реляцию писарю.

Заметив нелады между хозяевами, Синько наполнил чарки, предложил выпить. Сторожук отказался. Он встал, сунул в карман кошелёк с деньгами, попрощался с Синьком и вышел следом за Олеськой из избы…

В ту ночь судья не сомкнул глаз. Запершись в своей хате, он долго сидел над разостланным на столе чистым листом бумаги и чертил на нём, восстанавливая по памяти, место расположения облюбованного им уголка.

На рассвете Сторожук со своим слугою-оруженосцем и ещё с двумя верными ему казаками-алешковцами тайно, не предупредив никого, куда отбывает, выехал в Изюм, в полковую канцелярию, в отдел, который ведает распределением поместий.

Где-то в полночь, когда хорошо подвыпивший Балыга улёгся спать, Гасан решил разыскать Головатого. Вышел на улицу и задумался, куда же идти: во двор крепости или в избу, где Головатый должен отдыхать?

Ночная тишина. В густой, синей мгле купается щербатый месяц. Узенькая улочка, стиснутая между избами, сараями, казалась Гасану ущельем. Высокие ветвистые деревья своими очертаниями напоминали ему уголок Кафы. Вон медресе, а там дальше – низкий, длинный, затенённый кустами дворец бея. А вон тот высокий тополь – минарет. Издали долетает такой знакомый, тревожно приятный плеск волн. Гасан, забыв обо всём на свете, помимо воли заслушался, закрыл глаза…

И вот он уже плывёт в прозрачной вышине, затем опускается снова на землю. Ночная мгла постепенно тает, светлеет, и перед ним появляется озарённая лучами солнца Фатима. Она закутана в дымчатую паранджу, стройная, хрупкая, милая, протянула руки, но почему-то не приближается.

"Фатима, – произносит мысленно Гасан и чувствует, как сердце, переполненное радостью, замирает. – Фатима!.."

Он тоже протянул руки ей навстречу, ступил шаг, другой…

Кто-то накинул ему на голову мешок, сильно сжал протянутые руки.

– Туда, в тень, – услышал Гасан татарскую речь.

Его втащили в глухой закоулок под какой-то навес.

Сняли с головы мешок. Даже в темноте Гасан сразу же узнал таган-бея и драгомана, хотя они и были в одежде рыбаков.

– Ты до сих пор не выполнил поручение! – проговорил тихо, но гневно таган-бей. – Ты напишешь, как очутился здесь, среди гяуров. А также о том, что было тебе приказано, всё, что видел там, в Изюмской крепости.

Гасан уверен: татар интересует и эта, Кальмиусская крепость, – наверное, именно поэтому они и прибыли сюда. Но почему не спрашивают о ней? Он не знает, что уже несколько дней таган-бей и драгоман живут здесь, на берегу Кальмиуса. Под видом рыбаков они вертятся среди рабочих, заглядывают во все уголки и уже разведали и потайные ходы, и где стоят или будут стоять пушки, и куда могут попасть их ядра.

– Завтра, – сказал всё так же гневно таган-бей, – от полковника никуда не отлучайся. Жди его, – указал на драгомана. – Он принесёт рыбу и подаст тебе знак. Ты придёшь на пристань, туда, где привязаны отдельно от других два чёлна с белыми парусами. Знай – это наше последнее предупреждение. Если не сделаешь так, как приказано… – Он дотронулся до рукоятки кинжала. – Запомни. Завтра… Пусть помогает тебе аллах. – И таган-бей с драгоманом тут же исчезли.