Текст книги "Подтяжка"
Автор книги: Патрик Санчес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 24 страниц)
– Церкви полезны, Джоди. Это место, где люди поклоняются Господу…
– Да уж, поклоняться Господу и распространять ненависть ко всему, что отличается от их лицемерной веры.
Ну вот, началось. Чтобы узнать о том, как прошел школьный день, мне надо тянуть ее за язык, но дай Джоди единственный шанс напасть на лицемерие религии или на «чистое зло» республиканской партии, как ее не остановить.
– В любой организации есть свои хорошие и плохие стороны. Но это не значит, что все до одной церкви – обязательное зло. Тебе ведь не хотелось бы, чтобы люди обобщали свое мнение о тебе или о том, что ты любишь. Разве не следует также отнестись к церквям? Кстати, я подумываю о том, чтобы вновь начать ходить в церковь, и думаю, что тебе было бы полезно делать это со мной.
…Я действительно собиралась вернуться в церковь Святого Тимофея, которая располагается всего в паре километров от нашего дома. Я не самый религиозный фанатик на планете, но люблю спокойствие и умиротворение религиозных служб, а также некую связь, которую иногда ощущаю с чем-то, что выше и сильнее меня. Конечно же, мы ходим в церковь на Рождество и Пасху, но регулярно утренние воскресные службы я не посещаю уже несколько лет. На неделе каждый день приходится вставать в пять тридцать утра, так что утром выходного меня хватает лишь на то, чтобы выбраться из постели и занять место у окна в курительном кресле с «Санди пост», кофе и, если Джим съездит и купит, коробкой пончиков «Данкин Донатс» в руках.
– Я не собираюсь ходить ни в какие церкви и слушать, как злодеи используют свои библии для дискриминации других людей.
– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я, хотя уже знаю, что она ответит.
– Взять, к примеру, споры вокруг гей-браков. Так называемые христиане яростно борются против голубых, которые хотят пожениться, потому что пара отрывков в Библии это запрещает. Однако они же без проблем игнорируют те главы, где запрещается обогащаться, когда въезжают на церковную парковку на «мерседесах». Они же забывают, что Библия говорит о контроле беременности, слушая проповеди с сумочками, полными презервативов. Что-то я не припомню дамочек, которые ходят в церковь и считают себя принадлежностью своих мужей, как на то указывает Писание. Для них легко настаивать на соблюдении заповедей там, где правило не касается их жизни, но как только Писание затрагивает их существование, они забывают о собственной греховности. Легко игнорировать библейские истины, которые противоречат их образу жизни, а еще легче соглашаться со всеми, кто оправдывает то, как они живут. Люди не меняют свою жизнь в соответствии с религиозными убеждениями. Они меняют религию так, чтобы она не мешала им.
Джоди кривляется, растягивая слова, как делает всегда, когда имитирует кого-либо.
– О-о-о, я, конечно, хочу помочь бедным голодающим детям, но знаете, мне было видение Иисуса, который сказал, что вместо этого мне надо купить тот диван в «Поттери Барн»! – Она перестает кривляться и продолжает пламенную речь: – Они готовы быть христианами до тех пор, пока это им не мешает. Меня тошнит от двойной морали. И что прикажете на это ответить? Тирада ссыпалась с ее губ так быстро, что я даже не уловила всего сказанного. К тому же, каждый раз как я слышу слово «гей», то жутко нервничаю. Наверное, то, что она рассуждает о гей-браках, не значит, что она… ну, знаете. Причин ее возмущения множество, может быть, она, как обычно, защищает слабых. Но почему-то эти объяснения меня не успокаивают.
С самого начала было понятно, что с воспитанием Джоди возникнут трудности. Думаю, первые признаки этого появились, когда ей было три года. Дайте-ка вспомнить… Однажды мы обедали в ресторане, Джоди то и дело вскакивала и бегала вокруг стола, так что пришлось озвучить одну из тех пустых угроз, которые родители часто используют, прежде чем дети, поумнев, осознают, что взрослые ничего подобного не сделают. Я сказала: «Если ты не угомонишься и не сядешь за стол, как воспитанная девочка, мы уйдем до того, как принесут еду». Большинство детей в этот момент успокоились бы и сели на место. Джоди же ответила: «Хорошо, пошли». Она сказала это с блеском в глазах – стало понятно, что хитрость раскрыта, и, несмотря на свои три годика, дочь поймала меня на слове. Через пару лет, помню, ей запретили идти в «Браунис» на собственный день рождения, пока не будут сделаны уроки. Что ж, она ответила: «Вот и прекрасно, все равно я терпеть "Браунис" не могу». Я пыталась пригрозить, что Санта ей, нехорошей девочке, не принесет подарков, а она ответила: «Подумаешь. Мне все равно». Слова дочери всегда звучали уверенно и упрямо. И вот приехали: столько лет спустя Джоди верна себе и по всякому поводу имеет собственное суждение, как правило, довольно категоричное.
– Хорошо, ты высказала свое мнение, но это не значит, что все прихожане такие, какими ты их представляешь. Мир не черно-белый. Полагаю, что храм посещает много людей, которые одобряют гей-браки. Я, например, будучи вовсе не против однополых браков, стараюсь ходить в церковь при первой возможности.
О боже! Неужели я это сказала? Я что, действительно за однополую любовь? Скорее всего, данная проблема меня не касается в принципе. Если два человека любят друг друга и хотят пожениться, какая разница, двое мужчин они или две женщины? Наверное, это было сказано для того, чтобы Джоди доверилась, почувствовала мое смирение, если… не то чтобы она… а все-таки… в общем, на всякий случай мне бы хотелось, чтобы она знала – ее мать не против… даже несмотря на то, что против, конечно же, на самом деле – против. Господи, я запуталась.
Джоди молчит и не отвечает. Повисает неприятная тишина, хочется молиться о том, чтобы никогда не услышать признания дочери в том, что она… та самая. Спешно меняю тему, чтобы разговор не зашел в дебри, не открылось нечто, принять которое я пока не готова.
– О поэзии, кстати. Ты Эмили Дикинсон читала? Вот это скучно по-настоящему.
9. Нора
Что ж, вот и наступил мой сороковой день рождения, мой проклятый сороковник. Felizчертов cumpleacos [22]22
Счастливого дня рождения (исп.).
[Закрыть]мне! Как я, скажите на милость, дотянула до сорока? Помнится, в мои двадцать лет тридцать казались глубокой старостью, а сороковник и вовсе грозил дряхлостью. Выбравшись утром из постели, я поняла – все, чего мне хочется, это снова спрятаться под одеяло и притвориться, что сегодняшнего дня не существует. Чуть позже, перед зеркалом, и вовсе захотелось заплакать. Спросонья я представляю собой жалкое зрелище. Помню, когда я была моложе, то могла выскочить из постели, затянуть волосы в хвост и без всякого макияжа выглядеть свежей и привлекательной с самого раннего утра. Теперь же, когда я просыпаюсь, лицо мое выглядит припухшим, иногда приходится опускать его в миску со льдом, чтобы снять отек и хотя бы слегка придать тонус коже. Хвала господу за крем от мешков под глазами от «Ланком» – пока не намажусь им, выгляжу, как помятый енот. После тщательной процедуры наложения макияжа и приведения волос в порядок я относительно довольна тем, как выгляжу, но первые минуты после пробуждения в последнее время кажусь себе развалиной. Это удручает.
Может, если бы я осталась в постели, то все еще была тридцатидевятилетней. Печально, не правда ли? Надо быть действительно старой, чтобы желать оставаться тридцати девяти лет от роду. Но вместо того чтобы зарыться в подушки, я оказываюсь в офисе и вот уже направляюсь в конференц-зал на какую-то бесполезную встречу, где придется вести разговор об улучшении имиджа наших продавцов. У меня нет времени на это. На столе ждут прочтения два выпуска «Вог» и новый номер «Латина», на мониторе моего компьютера, подключенного к Интернету, открыта страница моего банка, с которой я оплачиваю счета, и мне надо позвонить и заказать два места на семинар по пластической хирургии.
Подойдя к конференц-залу, я обнаруживаю, что дверь закрыта. Снова опоздала, думаю я, как и всегда, в общем, и они начали без меня. Я потихоньку толкаю дверь, намереваясь проскользнуть внутрь, чтобы присоединиться к собранию, не привлекая внимания и действуя как можно тише. Джилл мне ничего об опозданиях пока не говорила, но с каждым разом ее лицо становится все строже. Знаю, знаю, не так уж трудно успевать вовремя, но это удается крайне редко. Может, потому что я так ненавижу подобные встречи. В девяти из десяти случаев это пустая трата времени. Каждый говорит, только чтобы услышать собственный голос, придумывает любую чушь – лишь бы казаться занятым, знающим все о предмете (в котором на самом деле ни хрена не понимает). Короче, им лишь бы за умных сойти.
Я поворачиваю дверную ручку, толкаю дверь и в этот момент все находящиеся в зале кричат: «Сюрприз!» Черт подери! – думаю я, оглядывая зал, – здесь толпа народа из нашего департамента. И все сгрудились вокруг стола. Пожалуйста, скажите мне, что это все неправда, что это происходит не со мной…
Я еще раз быстро окидываю помещение взглядом и пытаюсь изобразить некое подобие невинного величия. Наконец встречаюсь глазами с Брендой, которая улыбается мне. Становится ясно, что все это затеяла она. Убью гадину, покалечу за то, что она организовала это сборище. Так и быть, оставлю жить, если только подружка не растрезвонит миру о том, сколько мне исполнилось лет.
– Ребята! Спасибо вам! – говорю, стараясь поддать голосу энтузиазма, в то время как все, чего мне действительно хочется, это забраться под стол, словно пятилетней девочке, и решительно не вылезать до тех пор, пока кошмар не развеется. – Это так мило.
Между своими лучезарными улыбками я бросаю на Бренду такой взгляд, что она должна понять – за содеянное придется заплатить.
– С днем рождения! – восклицает Бренда, поднявшись со стула, чтобы пододвинуть поближе к себе еще один, и приглашает меня сесть рядышком. Устраиваясь, я приказываю себе крепиться. Я выдержу. Все, должно быть, уверены, что мне тридцать пять. Ставлю десять к одному – ни у кого не хватит смелости спросить, сколько мне стукнуло. Только я убедила себя в том, что этот праздник не так уж плох, как с новым ужасом я увидела его, занимающего заметное место на столе. Он – дешевый магазинный пирог, украшенный двумя свечками. Одна в виде четверки и вторая – ноль. Нет! Не может быть! Бренда не могла так со мной поступить! Она не рассказала всем о моем возрасте!
Я смотрю на Бренду, и та, если честно, в не меньшем отчаянии. Снова перевожу взгляд на пирог и вижу Гретчен, которая наклонилась над ним с горящей спичкой. Она зажигает четверку, затем ноль, поднимает на меня глаза и улыбается такой ухмылочкой, знаете, словно говоря: «Получи свое, сука!» Это мне причитается за то, что я рассказывала о том, будто наша секретарша носом обслужила анальное отверстие Тори Спеллинг, и о том, как она массировала грудь Памелы Андерсон, предварительно ее облизав. Черт подери! Не стоило недооценивать возможностей разъяренной сплетницы.
Гретчен поднимает пирог и направляется в мою сторону. Две свечи сияют прямо перед моими глазами. Все заводят офисную версию «С днем рожденья тебя». Дымок от свечей льнет к лицу Гретчен, которая подходит все ближе и ближе, а пение коллег, кажется мне, отдаляется и отдаляется. Как ни стараюсь скрыть дрожь, чувствую, что вот-вот упаду в обморок.
Когда пирог опускается передо мной, умолкает пение, я нахожу в себе силы собраться. Сейчас так дуну на эти свечи, чтобы они улетели, чтобы все прекратилось… чтобы цифра сорок пропала. Но когда я набираю полную грудь воздуха, коллега из бухгалтерии Говард Глик, появляющийся на всех мероприятиях, где раздают бесплатную еду, толкает ко мне маленькую девочку. Я о детях ничего не знаю (и знать не хочу), но этой девчушке по виду около десяти. Наверное, его дочь. Я гадаю, что она делает здесь, в офисе, на работе отца. Это все же место для ведения бизнеса, а не детсад. Я слышала, как по радио говорили о том, что школы сегодня будут закрыты из-за снегопада, и догадываюсь – он не хотел оставлять дочь дома. Но разве так трудно было найти няньку или забросить дитя в супермаркет на детскую площадку? Клянусь, однажды я притащу на работу своего кота и объявлю, что не смогла найти ему гувернантку на день.
– Ты не будешь против, если Хели поможет тебе задуть свечи? – спрашивает он. В глазах этой Хели светится надежда, словно возня со свечами – мечта ее жизни. Хочется ответить: «Да, я буду против. Это мой праздник, а она пусть на свой чертов день рождения делает, что пожелает». Но вместо этого я притворяюсь, что не услышала заботливого папашу, вдыхаю поглубже, задуваю ужасные символы этого «праздничного» дня и моментально вытаскиваю свечи из пирога, стараясь спрятать их подальше. Кто-то вручает мне нож, я начинаю резать пирог. Раздавая всем по кусочку, надеюсь, что, занимаясь набиванием собственных желудков, никто не обратит внимания на то, что сама я не ем. Не то чтобы мне не хотелось слопать здоровенный кусок дешевого, обмазанного жиром куска именинного пирога, но мне сорок лет удавалось сохранять фигуру не в силу того, что я позволяла себе тащить в рот все подряд. Если бы это был торт из низкоуглеводного шоколадного теста по рецепту Аткинса, может, тогда я и съела бы маленький кусочек.
Пока я раскладываю куски пирога по бумажным тарелочкам и раздаю их окружающим, мои нервы вроде начинают успокаиваться. Может, мне и сорок, но, оглядев толпу в зале, я понимаю, что выгляжу лучше всех. Ладно, у заместителя одного из менеджеров по продажам Лорен Миллер тело лучше моего, но ей еще и тридцати нет, а бюст, сильно подозреваю, у нее не настоящий. У веб-дизайнера Бритни Джордан лицо милое, но если она будет поглощать пирог и дальше с таким аппетитом, к тридцати годам ее тяжеловатые бедра раздуются донельзя. В общем, я держусь неплохо и к тому же знаю, что следует сделать, чтобы взять реванш, – пусть даже придется пойти на крайние меры. Ставлю сто к одному, при помощи пластического хирурга я сброшу пять, а то и десять лет и составлю достойную конкуренцию девочкам вдвое младше меня, всем этим Бритни и Лорен. Чем больше я над этим размышляю, тем мягче воспринимаю идею лечь под нож. Мы живем в таком прекрасном мире, думаю я, глядя на всех этих людей, которые безвольно пожирают пирог, – можно пойти к врачу, избавиться от морщин, подтянуть все, что обвисло, и снова выглядеть молодой. И так – почти бесконечно. Да, пластическая хирургия – вещь прекрасная. И как люди без нее обходились?
10. Бренда
– Привет, – входя в дом, говорю я. Джоди сидит за кухонным столом и ест хлопья с молоком. – Прости, что опоздала. Сегодня пришлось работать допоздна.
Мне ужасно неловко, что моя дочь ест «Фростед флейкс» на ужин. Сейчас почти восемь вечера. Обычно я возвращаюсь к шести тридцати или семи, но сегодня после обеда я почти час извинялась перед Норой за то, что организовала небольшой праздник. Кажется, что она не столько огорчилась из-за праздника, сколько из-за выдавших ее возраст свечей, которые Гретчен водрузила на пирог. Я поклялась Норе, что у меня и в мыслях не было никому даже намекнуть на ее сорок лет. Гретчен тайком украсила пирог свечами. Когда я это заметила, было уже поздно что-либо предпринимать. Однако, если вы меня спросите, я отвечу, что Норе досталось по заслугам. Мне Гретчен противна не меньше, чем другим, но ведь Нора не обеднела бы, если бы хоть чуточку была с ней вежлива. Кроме того, Норе полезно преодолеть панику сорокалетия. С этим ничего не поделаешь, это просто очередная цифра. Подруга выглядит лучше большинства женщин ее возраста, она и в семьдесят будет привлекательна…
– Где твой отец? – спрашиваю у дочери.
– Звонил пару часов назад. Сказал, что задерживается на работе.
– Он и на прошлой неделе перерабатывал.
Как только я произнесла эти слова, тут же пожалела, что сделала это в присутствии Джоди. Не хочу посвящать девочку в то, что эти задержки на работе заставляют меня сомневаться в Джиме. Быстренько меняю тему:
– Ну и ладно. Может, съездим куда-нибудь и поужинаем?
– Не-е. Это уже вторая тарелка. Я больше ничего не хочу.
– Хорошо.
Я прохожу на кухню и открываю холодильник, словно ожидая, что какой-нибудь добрый волшебник спрятал там изысканный кулинарный шедевр, которого утром, когда я в последний раз заходила на кухню, там не было. Как известно, волшебников не существует; внутри холодильника я обнаруживаю пакет несвежего молока да какие-то приправы на дверной полочке.
– В школе сегодня все было в порядке? – Боже, пора бы придумать другой вопрос.
– Да… нормально.
– Делали какие-нибудь новые опыты по химии?
– Нет, до конца недели просто лекции.
– А что там с контрольной по истории? Вернули уже?
– Получила «В» [23]23
В школах США оценки выражаются не в цифрах, а в буквах, от А до Е, что соответствует нашим 5–1 соответственно.
[Закрыть], и это страшно бесит. Я должна была получить «А». Я дала правильный ответ, но мистеру Хиггсу он не понравился. Уж простите, что я не верю пропаганде, которую школьная система округа Лаудон пытается вбить в наши головы. Началось.
– Что же ты ответила?
– Вопрос состоял в том, почему, мол, США во Второй мировой войне сбросили на Японию атомную бомбу. Надо было ответить, что Трумэн решил спасти жизни американцев быстрым завершением войны, тра-ля-ля. Конечно же, на уроках дебатов не было, и никто не сказал, что бомбу сбросили потому, что на нее были потрачены огромные деньги, а она простаивала. Что надо было запугать Советский Союз, что вторая бомба была сброшена тогда, когда Япония не успела отреагировать и на первую, и наше правительство убило сотни тысяч гражданских лиц.
Я задумываюсь о правоте дочери. Понятия не имею, верно ли она трактует события. История никогда не была моим коньком.
– Ты имеешь право высказывать разные точки зрения, и это не должно влиять на твою оценку, покуда ты верно излагаешь факты. Хочешь, я позвоню в школу?
Надеюсь, что она откажется. Ненавижу скандалы и недостаточно хорошо знаю историю, чтобы защищать точку зрения Джоди.
– Нет. Все равно не поможет. Люди верят в то, во что хотят верить. Они стремятся демонизировать своих врагов и забыть о том, что наше собственное правительство уничтожило сотни тысяч ни в чем не повинных граждан… Все забыли, что мы поработали целую расу на несколько поколений вперед, что одежда, которую мы носим, производится в странах третьего мира детьми, которые трудятся в ужасных условиях, что гомосексуалисты у нас на родине считаются людьми второго сорта.
И как это мы снова перешли от истории к геям? Интересно.
– С этим ничего не поделаешь, – говорит она, поднимается из-за стола, ставит пустую тарелку в раковину и направляется в гостиную. Я слежу за ней и думаю, зачем девочке размышлять обо всем этом? В ее возрасте я интересовалась только своими прическами и оценками, не помышляя о детском труде в странах третьего мира или справедливости того, что мне преподают на уроках истории. Она же бесится из-за каждой мелочи. Вот если бы девочка расслабилась, поддавшись течению уютной обыденности, разве ее жизнь не стала бы лучше?
Услышав, что Джоди включает телевизор, я возвращаюсь к холодильнику. Нахожу в морозильнике креветки «Лин Квизин» и пасту «Энджел Хейр», достаю всю эту снедь из коробок, пробиваю несколько дырок в пакетах, засовываю в микроволновку и рассеянно наблюдаю, как внутри печки полуфабрикаты поворачиваются на подносе. Когда соус начинает закипать, достаю, снимаю пластик и ставлю еду на стол. Беру вилку, наливаю себе стакан воды и усаживаюсь перед своим ужином. Паста какая-то дряблая, креветки не крупнее ногтя и в горячем виде похожи на клейстер. Я замираю при мысли о том, как можно было докатиться до того, чтобы сидеть за кухонным столом в одиночестве и поглощать ужин из морозилки. Подношу вилку ко рту… Но вместо того, чтобы продолжить есть, резко встаю из-за стола и выбрасываю еду в мусор. Беру тарелку и ложку, кладу себе «Фростед флейкс» и заливаю молоком.
Когда ужин-полностью-лишенный-чего-либо-полезного закончен, я направляюсь в гостиную к Джоди.
Она смотрит «Однажды в Калифорнии», что удивляет меня – сериал пропагандирует ценности, которые она ненавидит. Джоди не из тех, кто смотрит сериалы про «красивые белые богатые тоже плачут», но через какое-то время я понимаю, что она не столько смотрит, сколько издевается над происходящим, комментируя каждый эпизод. Мне же… мне это напоминает то, как в колледже я сама смотрела «Беверли Хиллс 90210».
– Слава богу, она хотя бы красивая, – говорит Джоди, когда актриса, играющая Мариссу, старается отработать сцену так, чтобы не показаться биороботом. – Деревянная кукла сыграла бы лучше.
Я смеюсь.
– Да, она немного неестественна.
– Немного неестественна? Да она манекен, – отвечает Джоди. – И если честно, неужели кто-нибудь умрет, если в сериал ввести афроамериканца?
И так большую часть фильма. Она указывает на то, что студентов играют двадцатилетние актеры, а их родителей – тридцатилетние. Она глумится над одной актриской, которая переборщила с коллагеном в губах, затем над другой, которая непостижимым образом нарастила грудь на два размера с прошлого сериального сезона. В конце концов, втягиваюсь и я – издеваюсь над Питером Галлахером и его бровями (лучшее, что смогла придумать… ну, не умею я насмехаться). Обожаю мгновения, когда мы с дочерью можем просто поболтать, ничего не делать, а просто побыть вместе. Хотелось бы, правда, чтобы и Джим был с нами.
Около половины одиннадцатого я ложусь, примерно в полночь просыпаюсь от того, что пришел муж. Когда он забирается в постель, мне кажется, что я улавливаю запах женских духов – ничего отчетливого, так, легкий намек. Неужели у него действительно роман? С чего бы он завел любовницу, которая душится, когда сам настаивает, чтобы я никогда не пользовалась парфюмом? Мне не верится, что он способен затеять любовную интрижку. Не такой он человек. Нет, это смешно, убеждаю я себя и снова предаюсь сну. Всему должно быть логическое объяснение, и оно будет найдено.
