Текст книги "Подтяжка"

Автор книги: Патрик Санчес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 24 страниц)

62. Бренда

Около девяти вечера я вернулась домой из больницы, где навещала Камиллу.

– Привет, – кричу прямо из прихожей. В гараже машины Джима не было, но Джоди, возможно, уже вернулась.

– Привет, – доносится ответ Джоди сверху.

– Я пришла, – кричу я, словно это не ясно.

– Ага, – кричит она. – Папа задерживается.

«Ну конечно, он задерживается».

– Ты ела?

– Да, пиццу.

Дочь явно не собирается спускаться вниз, и я, устав кричать, направляюсь к ней сама. Поднявшись наверх, я вижу, что Джоди стоит у дверей своей комнаты, а рядом с ней та школьница, что приходила в наш дом пару недель назад – Кайли. Девочки не сразу меня заметили, и я успела увидеть, что Кайли передала Джоди деньги.

– Привет, – говорю я, и они вздрагивают от неожиданности.

– Привет, – отвечает Джоди. – Кайли уже уходит.

– Ага, – подтверждает Кайли и шмыгает мимо меня прямиком к входной к двери. – Спокойной ночи.

– Что здесь происходит? Чем вы занимались? – спрашиваю я, стараясь говорить спокойно.

– Ничем. Тусовались… уроки делали и вообще.

– А почему она дала тебе деньги?

– Я одалживала ей пару долларов на обед теперь она вернула долг. Слушай, что за допрос?

– Простое любопытство. Странно, я уже дважды видела эту девочку у тебя в гостях, но ты никогда не рассказывала о Кайли, даже не упоминала ее имени, и, кстати, она похожа на тех, кого ты называешь «Барби».

– У нас совместная работа над проектом в классе экономики. Мы занимаемся вместе, чтобы узнать друг друга получше. Оказалось, что она не так уж плоха. Немного легкомысленная и самовлюбленная, но вообще-то нормальная девчонка.

– Что же, если так, хорошо, – я собралась было выразить радость по поводу того, что Джоди завела, наконец, подругу, но, подумав, решила не поднимать столь щекотливую тему. Ведь тогда моя девочка справедливо решит, что я считаю ее обделенной друзьями. – Как вообще дела? Прости, я задержалась. Заезжала в больницу проведать коллегу.

– Нормально. Все так же, как раньше. А что с коллегой?

– Ей делали операцию, возникли осложнения, но сейчас ей уже лучше.

– Ты в последнее время поздно домой приходишь… почти как отец. У тебя тоже роман?

«Тоже?!»

– Что? – я притворяюсь, что эти слова меня не тронули, но румянец, заливший щеки, выдает мое волнение. – Что значит тоже?

– Мам, я знаю, что до тебя многие вещи доходят не сразу, но ведь даже ты не настолько тупая, правда?

Она говорит это так, словно читает прогноз погоды: завтра будет облачность и легкий дождь.

– Ты о чем? – я продолжаю притворяться. Поверить не могу – моя дочь знает об измене отца.

– Ну, сколько можно прикидываться, что ты не знаешь, мам? Как долго ты это собираешься делать? Всегда?

– Довольно дерзить! – я, не выдержав, кричу. – Как ты можешь быть такой бессердечной?

– Мам, папа регулярно дважды в неделю задерживается на работе. А раньше, если такое и случалось, то раз в два месяца. На выходных он постоянно отлучается на непонятные встречи. Даже я почуяла запах духов, которым несло от него несколько недель назад. Какие еще нужны тебе доказательства? Если кто-то выглядит, как утка, переваливается на ходу, как утка, крякает, как утка, – то он кто?

Не знаю, как выкрутиться из этого неприятного разговора. До чего же я глупа и наивна – думала, что Джоди не заметит поведения своего папочки, не начнет подозревать его, не сделает выводов. Мне как-то не приходило в голову, что для дочери могут быть очевидны проблемы родителей. Это совсем не тот разговор, который я хотела бы вести с Джоди.

– Ты говоришь глупости, – произношу я, но она видит, что я лгу. – Даже если бы что и происходило, то решали бы эту проблему мы с отцом, а не ты.

– Как скажешь, – говорит она, закатывая глаза.

– Полежу в ванной, а потом пойду спать, – я пытаюсь сменить тему беседы и прекратить неприятный разговор.

– Ладно.

– Не засиживайся.

– Не буду.

– Спокойной ночи.

Выхожу из комнаты Джоди, спешно добираюсь до спальни и, едва войдя, плотно закрываю дверь. Сажусь на постель и стараюсь успокоиться. Так дальше жить нельзя. Было глупо надеяться, что все это безобразие не отразится на дочери. Она не может расти, глядя, как ее отец изменяет ее матери. Более того, она не может расти, глядя, как ее мать мирится с изменой. Надо отослать Джоди из дома и, в конце концов, сделать это – поговорить с Джимом о его предательстве. Пусть он примет окончательное решение. Выберет он Жизель? Решит остаться с нами?

63. Нора

– Действительно, заживление прошло великолепно. Выглядишь потрясающе! Если решусь еще раз лечь под нож, то пойду к твоему хирургу, а не к тому, который оперировал меня, – говорит мне Оуэн. Мы зашли в кофейню при книжном магазине. До этого пришлось час просидеть на полу того же магазина, потому что Билли слушал, как читают сказки. И если честно, это был не худший час в моей жизни. Женщина, которая читала детям книжки, делала это с такой живостью и выражением, что я тоже увлеклась волшебными историями о кроликах, которые живут в домиках и готовят мармеладные конфеты, и забавными приключениями сосиски-детектива.

– Лечь под нож? – переспрашивает Билли, отрываясь от книжки-раскраски, которую ему дали после чтения сказок.

– Не волнуйся, папа не собирается «под нож» в ближайшем будущем, – успокаивает сына Оуэн.

– Согласна с тобой. Не думаю, что в обозримом будущем задумаюсь о пластике.

Не могу поручиться, что никогда в жизни, больше не прибегу к услугам пластической хирургии, но теперь, когда мне известно, как мучительно протекает процесс послеоперационного восстановления, я семь раз отмерю, прежде чем подпишу согласие на операцию. Сейчас, когда синяки сошли и опухоль исчезла, когда меня больше не тошнит, можно с уверенностью сказать, что мучения были не напрасны. Но стоило только вспомнить первые дни реабилитации, как я проклинала себя за опрометчивый поступок и сожалела, что повелась на это. Удивительно, уже сейчас я довольна результатами операции, но доктор Редклифф говорит, что пройдут месяцы, прежде чем все эффекты проделанной им работы проявятся окончательно.

– Как бы то ни было, выглядишь ты великолепно. Хотя мне никогда не казалось, что тебе нужна операция.

– Спасибо, ты очень мил.

– Я правда так думаю. Ты красивая женщина, Нора. И внешне, и внутренне.

– Ты хочешь вогнать меня в краску?

– Кваску? – спрашивает Билли.

– Это когда ты заставляешь кого-нибудь почувствовать себя неловко, тогда лицо этого человека краснеет.

– Квасное! Классно, – говорит он. – Папа, сделай ей кваску! Сделай ей кваску! Хочу, чтоб ее лицо стало квасное.

Я смеюсь.

– Ну, оно не становится очень красным. Скорее розовым.

– А-а, – разочарованно вздыхает мальчонка.

– Могу поклясться, что тебя-то легко заставить покраснеть, – говорю я и начинаю щекотать его живот. Билли хихикает. За ним начинаем хихикать и мы с Оуэном.

– Ты с ним очень ладишь, – говорит он мне.

«Разве? Никогда бы не подумала, что услышу подобное».

– Правда?

– Да. Сначала, кажется, он тебя стеснялся. Но по сравнению с тем, что было, когда мы навестили тебя, он становится все смелее. Он к тебе привык.

– Ничто не сближает так, как вытянутый из горла комок ваты, – ухмыляюсь я.

– Тебе нвавица моя кавтинка? – спрашивает Билли, указывая на книжку-раскраску.

– Красивая. Если ты подаришь мне эту страничку, я повешу ее на свой холодильник.

«Неужели я это сказала?»

– Ладно! – отвечает Билли с такой радостью, словно без этой моей просьбы его день не удался бы. – Подожди… подожди! Я еще одну ласквашу. Если ты повесишь на холодильник, я посталаюсь ховошо.

– Спасибо, Билли, буду очень рада.

Идиллическая сцена: Билли раскрашивает картинку, Оуэн с улыбкой наблюдает за мной, а я чувствую, как он рад, что мы с его сыном поладили. Признаюсь, я тоже рада этому. Не знаю, как далеко зайдут мои отношения с Билли и Оуэном, но с этими ребятами я решила держаться до последнего, сделать все возможное, чтобы остаться вместе с ними. Я, конечно, до сих пор не готова стать матерью (или как там… мачехой?), но меня пока никто об этом и не просил. Я познакомлюсь поближе с Оуэном, узнаю Билли, и поглядим, что получится. Билли уже подрос, и возиться с грязными подгузниками, к счастью, не придется – ужас, какая это гадость! Может, у нас троих ничего и не выйдет, но я узнаю что-то новое о детях, открою что-нибудь необычное в себе. Да я уже узнала. Оказывается, можно получать удовольствие от общения с детьми, и жертвы, на которые ты идешь, соглашаясь на это общение, возмещаются сторицей.

Когда я с Оуэном и Билли, то пятно на диване из «Поттери Барн» не кажется мне такой уж бедой. Да, хорошей матери порой приходится накладывать макияж второпях, понимая, что важнее собрать и проводить ребенка в школу, чем привести в порядок себя, любимую, но это тоже, в сущности, ерунда. Рисунок, который подарил мне Билли, висит теперь, как я и обещала, на моем холодильнике – картинка не вписывается в интерьер, но радует глаз. Мне просто хорошо с моими парнями. Я задумываюсь над тем, чувствовала ли моя мать то же самое рядом с отцом и всеми нами – детьми. Возможно, именно мы делали ее такой счастливой, и не нужна была ей точеная фигура, дорогая мебель в идеальном состоянии и всякие там морские круизы. Какой бы тяжелой ни казалась жизнь моей мамы, она всегда выглядела жизнерадостной. Кто знает… может, мне передались ее черты характера.

64. Камилла

– Привет, – говорит Бренда, заходя в мою палату. – Готова сбежать отсюда?

– Ты даже не представляешь, насколько.

Я торчу здесь уже три дня. Ну, не смешно ли? Проваляться в больнице три дня и не получить чертовы имплантаты в зад!

– Как ты себя чувствуешь?

– Вообще-то неплохо. Хочу вернуться домой.

– Не сомневаюсь, – говорит Бренда. – Выглядишь ты великолепно.

– Спасибо.

Я принимаю комплимент, хотя и не верю ему. Я бы хорошо выглядела, но тупица-врач испоганил всю операцию. Ну и что, что сердце на пару секунд остановилось? Они ведь меня оживили. Ох, как же меня бесит тот факт, что они не продолжили операцию, когда появился пульс. И если они думают, что я заплачу им хоть цент, то сильно ошибаются. Я, может, и передумаю судиться, если доктор Клейн засунет мне имплантаты бесплатно.

– Я уже подписала все бумаги и готова ехать. Если поторопимся, то успеем сбежать до того, как сестра прикатит инвалидное кресло.

– Хорошо.

Мы с Брендой выходим из палаты и в неловком молчании загружаемся в лифт. Мне так неудобно, что пришлось просить ее о помощи, ведь мы едва знакомы. Но обратиться больше не к кому. Из всех сотрудников компании она единственная была возможной кандидаткой. К сожалению, существует непреложное правило: в день операции в клинику можно явиться только в присутствии сопровождающего лица. При этом практически невозможно найти кого-либо для сопровождения и скрыть от этого человека, что за операция тебе предстоит. Не понимаю, почему нельзя просто заказать такси, которое довезет из клиники до дома.

Мы доходим до машины. Бренда открывает мне дверь, словно я какой-то инвалид. Кажется, никто и не понял, что операции как таковой не было. Мне просто дали наркоз. На теле моем нет разрезов, синяков, швов, я не чувствую боли – со мной не случилось ничего серьезного. Кроме того, что в ягодицы так и не вшиты имплантаты.

– Ты прекрасно выглядишь, правда, особенно учитывая все, через что тебе пришлось пройти, – говорит Бренда, заведя машину и выезжая со стоянки.

– Спасибо на добром слове. Ты такая милая. Даже не могу выразить свою благодарность за все, что ты для меня сделала. Когда я просила человека, которого почти не знаю, о подобном личном одолжении, то чувствовала себя крайне неловко.

– Да не волнуйся ты. Я только рада помочь, – отвечает она и, помолчав, добавляет: – Знаешь, когда позвонил врач и сообщил, что операция пошла не по плану, я даже не знала, как поступить. Я думала, что надо сообщить кому-то из твоих о том, что произошло.

– Ты ведь не позвонила моей матери, нет? – спрашиваю я слишком поспешно, не сумев скрыть панику.

– Нет-нет, – успокаивает она меня. – Никому никаких звонков. Я поискала номера телефонов в твоем кабинете на работе, а когда не нашла ничего, то не додумалась ни до чего иного, как поехать к тебе домой и поискать там.

– Ты ездила ко мне домой?

– Да. Прости за вторжение на твою частную территорию, но состояние твое было крайне серьезным, а мы, как ты уже упоминала, почти друг друга не знаем. Мне казалось, что следует связаться с твоей семьей. Я была уверена, что в записной книжке телефона будет забит номер твоей матери или сестры, или на столе будет лежать ежедневник или что-то в этом роде.

– Ты копалась в моем столе? – спрашиваю я, пытаясь не придавать голосу обвинительных нот. Бренда женщина приятная, она действительно старается помочь, но мысль о том, что она обыскивала мою квартиру, доводит до белого каления.

– Да. Еще раз скажу: прости, что копалась в твоих вещах, но что еще можно было предпринять…

– Все в порядке, – лгу я.

– Я не нашла ни одного телефонного номера, но… – ее голос затихает.

– Но что?

– Камилла, я напоролась на толстую папку, в которой лежит куча рецептов и предписаний для… ну… множества разных операций.

«О, боже мой! Снова это. И она туда же! Теперь придется выслушивать лекции о вреде увлечения пластической хирургией, рассуждения о том, что у меня, вероятно, развилась зависимость, что мне нужна помощь психологов».

– А, это так – рабочие записи, – говорю я, глядя в окно.

– Может, это не мое дело…

Я перебиваю ее:

– Да, может, и не твое. – Я просто не сумела сдержаться и вижу теперь, что она обиделась. – Прости, пожалуйста. Я не хотела грубить. Рассказывать о том, что ты пережила пластическую операцию, не всегда удобно. Я понимаю, что, просмотрев документы из той папки, можно решить, что я слишком увлеклась пластикой, но ты должна понять, что все это было сделано на протяжении нескольких лет. Не подумай, что я сделала все операции разом.

– Да я ничего такого и не сказала. Просто выразила свою озабоченность. Ты так молода и красива. И я просто хотела сказать, что была поражена, когда поняла, что ты уверена в необходимости хирургического вмешательства. Неужели ты не понимаешь, как ты красива?

Я подавляю смешок.

– Спасибо за теплые слова. Ты говоришь, как моя мать. Она постоянно твердила, что я красавица, даже во времена моей юности, когда губы мои были уродливы. Она утверждала, что я прекрасна, а мои одноклассники в школе твердили обратное. Ты ведь видела мое фото тех лет?

– Да, кажется, оно мне попадалось.

– Ужасно, разве нет? Скажи правду – ведь это худшее, что ты видела в жизни.

– Нет, вовсе нет. Девочка на фото показалась мне милой.

– Это ты так мило врешь, Бренда, но я-то знаю, как была ужасна моя внешность, особенно если сравнить ее с тем, как я выгляжу сейчас.

– Сейчас ты, надеюсь, понимаешь, что выглядишь великолепно?

– Вовсе нет. Я понимаю, что не смотрюсь ходячим кошмаром, как в двадцать два года, но еще нужно кое-что улучшить.

– Улучшить? К чему же ты стремишься?

– Ну, я даже не знаю, – вру я. Стремлюсь, наверное, к красоте (и достигну ее однажды), но сейчас хочу попросту покончить с разговором. – Давай забудем, а? Тут не о чем даже разговаривать.

– Не о чем разговаривать?! Да ты чуть не умерла, Камилла! Чуть не умерла! – говорит она мне, глядя прямо в глаза, отвлекаясь от дороги в ожидании ответа.

Но я молчу, так что ей остается просто вести машину. Чуть не умерла, когда пыталась улучшить форму ягодиц… Отчасти я понимаю всю нелепость ситуации – погибнуть ради достижения роскошных форм, таких как у Бейонс, но все же продолжаю утверждать, что оно того стоило, ибо роскошные формы – входной билет в мир прекрасного. Все мы рискуем ежедневно. Даже сидя сейчас в этом автомобиле, я рискую.

– Давай не будем об этом говорить, пожалуйста, – прошу я.

– Хорошо, давай не будем, – говорит Бренда. – Пока не будем.

65. Бренда

«ПОМНИТЕ ВРЕМЕНА, КОГДА СЛОВА "ХРИСТИАНСКАЯ ДОБРОДЕТЕЛЬ" ОЗНАЧАЛИ ПОМОЩЬ БЕДНЫМ И КОРМЛЕНИЕ ГОЛОДНЫХ, А НЕ НЕНАВИСТЬ К ГЕЯМ ИЛИ БОРЬБУ С АБОРТАМИ?»

Это написано на значке, нацепленном на футболку Джоди. Значок не такой уж крупный, так что, чтобы прочитать слоган, мне пришлось приблизиться насколько возможно.

– М-да, довольно длинное предложение для такого маленького значка, – вот и все, что я смогла сказать. По-моему, она нацепила его только чтобы позлить меня, так что я не клюну на провокацию.

– Готова ехать? – спрашиваю.

Ох уж эти разъезды, я только что отвезла Камиллу из больницы домой, а теперь мы с Джоди собираемся поехать в ресторан, где должны встретить Джима. Я позвонила ему днем и договорилась о встрече в ресторанчике «Руби Тьюсди» в семь тридцать. Он ответил, что должен задержаться на работе. Я заявила, делай, мол, что хочешь, но на ужине ты быть обязан. Я сказала, что хочу устроить семейный ужин, нужно, дескать, чтобы он оторвался от своих важных дел, сделал перерыв ради семейной встречи и, если уж так необходимо, вернулся на работу. Кажется, он понял, что шутить я не намерена, и спорить не стал. Даже не знаю, откуда у меня взялась такая настойчивость, вероятно, я все для себя решила во время последней беседы с Камиллой. Пока не покинула ее квартиру после импровизированного обыска, я не думала об этом, но в машине проблему подняла я – я! Да, я была шокирована тем, что ей пришлось пережить столько операций, я знала, что разговор будет крайне сложным, но я завела его. И угадайте, что произошло? Ничего особенного. Она напряглась, и только-то. Никто не скандалил, не кричал во весь голос, не орал благим матом. Камилла не возненавидела меня. Начав первой, я рискнула поднять чрезвычайно щекотливую тему, и теперь Камилла, дай бог, сможет говорить о своих проблемах с меньшим негативизмом и со временем справится с ними. В этот раз она не открылась, не доверилась мне, но со временем, быть может, ситуация улучшится. Я сделала то, что считала правильным. Более того, я рассказала обо всем Норе и попросила подругу пообщаться с Камиллой. Как бы они ни враждовали между собой, Нора, на мой взгляд, с большим успехом сможет обсудить с Камиллой вопросы улучшения внешности и необходимости обращения к пластическому хирургу. Всем приятно, когда их внешности делают комплимент, и если чью-то привлекательность признает наша безапелляционная Нора, то прислушается даже Камилла…

– Ага, – отвечает Джоди. – Только куртку возьму.

Она хватает куртку, и мы идем к машине. До сих пор не могу прийти в себя от того, что вчера наговорила дочь, – ее слова об измене Джима сильно задели меня, Я понимаю, что запланированный ужин не избавит ее от сомнений на тему благополучия нашей семьи, но начинать же с чего-то надо. Мне хочется, чтобы дочь почувствовала, что мы все еще вместе… Что бы там ни было – мы все еще семья.

– Как прошел день в школе? – спрашиваю я, когда мы выезжаем на шоссе.

– Нормально.

– Вы с Кайли все еще работаете над своим проектом? – продолжаю расспросы. Не могу не полюбопытствовать, что же это за странная дружба такая. Я просто не понимаю этих отношений, и это меня беспокоит. В Кайли воплотилось все, что Джоди ненавидит в людях, да и к чему были те переданные деньги? Все это заставляет меня волноваться. Моя дочь и ее подруга напомнили мне об этих актрисах, Эллен де Женере и Портии де Росси. Джоди этакий мальчишеский тип, как Эллен, а Кайли изящна, как Портия, которая, кстати, как я к собственному удивлению узнала, лесбиянка. Кто бы мог подумать, что лесбиянки могут быть столь женственны? Ладно, скорее всего, я зря беспокоюсь, и между девочками нет ничего предосудительного.

– Угу.

– Вы стали друзьями? – спрашиваю я. Вопрос просто вырывается сам собой.

– Почему так трудно в это поверить? Она что – слишком для меня хороша?

– Нет! Конечно, нет. Просто она не похожа на тех, с кем тебе интересно общаться.

– Это еще почему?

– Она одна из тех девочек, которых ты называешь пластиковыми… возможно, они только кажутся такими.

– Да, она пластиковая, но это нормально. У меня нет особого выбора – я вынуждена быть с ней вежлива. Нам остаток семестра придется работать вместе.

– Молодец, вот это правильный настрой, – произношу я, когда мы, наконец, подъезжаем к ресторану.

Мы входим внутрь и видим, что Джим уже сидит за столом. Мы приближаемся, и он встает, чтобы нас поприветствовать. Поздоровавшись, я целую его в губы. Мы с Джимом давно позабыли обо всех этих нежностях, но сегодня мне хочется, чтобы дочь обратила внимание на царящий в семье мир – несмотря на то, что, на самом деле, мира в нашей семье нет.

– Как дела?

– Нормально, – бросаю… так же равнодушно, как Джоди, когда я спрашиваю ее о школе.

– А у тебя, Джо? – спрашивает он дочь, когда мы устраиваемся за столиком.

– Да так, – говорит она и, сняв куртку, ощупывает ее карманы. – Черт! Где мой мобильник?

– Можно не чертыхаться за столом?

– По-моему, я забыла его в школе. Заедем по пути домой в школу? Надо его забрать.

– Даже не знаю. Зачем он тебе так срочно понадобился?

– Ни за чем, – отвечает она немного напряженно. – Просто хочу, чтобы он был у меня.

– Если тебе так необходимо с кем-то поговорить именно сегодня, почему бы не воспользоваться моим мобильным? Или домашним телефоном?

– Давайте просто заедем в школу и заберем его.

– Нет. Сегодня вечером мы в школу не поедем, – настаиваю я. – Вообще не понимаю, зачем отец купил тебе его, – продолжаю, бросая на Джима взгляд. – Зачем шестнадцатилетней девочке мобильный телефон?

Школа расположена неподалеку, но ее желание заполучить телефон беспокоит меня. Право, зачем девочке, у которой нет никакой личной жизни, он так срочно понадобился?

– Пап, отвезешь?

– Прости, Джо, после ужина мне нужно будет вернуться на работу.

– Ой, неужели? – картинно закатив глаза, произносит Джоди.

– Джоди, прекрати, – надо как можно быстрее замять эту тему. Я боюсь, что дочь примется задавать отцу каверзные вопросы о его задержках на работе, и перевожу разговор в другое русло. – Давайте решим, что будем есть, а о мобильнике поговорим позже.

На счастье, прежде чем Джоди успевает что-либо ответить, к столу подходит официант и предлагает выбрать напитки. Мы с Джоди заказываем чай со льдом, а Джим воду с лимоном. Когда официант удаляется, муж и дочь синхронно раскрывают меню. Я тоже намеревалась было приступить к выбору блюд, но, поддавшись внезапному порыву, откинулась на спинку стула и принялась разглядывать своих родных. Я наблюдаю, как они вычитывают строчки меню, и с грустью думаю о том, что, возможно, это последний наш семейный ужин. Впереди серьезный разговор о предательстве Джима. Никто не знает, во что превратится наша жизнь после этого.

Напитки уже на столе, мы заказываем еду, и тут нам бы расслабиться в ожидании трапезы, но между нами повисает гнетущая тишина. Обидно сознаться, но говорить нам, в сущности, не о чем. Я лихорадочно ищу тему для беседы, подобающей случаю, но ничего не получается. Я почти не обращаю внимания на то, как Джим выжимает в стакан воды сок из дольки лимона и туда же высыпает сахар – это его метод получить бесплатную порцию лимонада и не тратить доллар девяноста девять центов, как указано в меню.

Заказ приносят довольно скоро, все так же молча мы приступаем к еде. Я сижу в напряжении, передо мной тарелка с цыпленком, но кусок в горло не лезет – думаю о предстоящем разговоре с мужем. Вдруг я улавливаю, что Джим смотрит через мое плечо. Я слежу за его взглядом, оборачиваюсь и… вижу у барной стойки Жизель! Она стоит там с тарелкой, полной салата; и, в свою очередь, глядит, не отрываясь, на наш столик. Я настолько шокирована, что не могу шевельнуться, у Жизель появляется прекрасная возможность рассмотреть меня в окружении домочадцев. Очнувшись, наконец, я вижу, что Джим покраснел как рак. Очевидно, старается придти в себя, и это дается ему с трудом. Он, наверное, молится о том, чтобы Жизель не подошла к нашему столу.

А вдруг все наоборот – он жаждет, чтобы она это сделала? Возможно, он хочет, чтобы все раскрылось, ему не терпится освободиться от затянувшегося вранья. Как бы то ни было, Жизель все еще неподвижно стоит у бара. Джим потянулся за стаканом с водой, и от нас с Джоди не укрылось, как трясутся его руки. Я так увлеклась, наблюдая за парочкой любовников, что не заметила, как и меня кинуло в дрожь, не почувствовала, как жар бросился мне в лицо. Несколько секунд спустя мы с Джимом смотрим друг на друга, и оба понимаем, что тайна его романа с Жизель раскрыта.

Ужин был безнадежно испорчен. Ни муж, ни я больше не съели ни кусочка, но терпеливо дождались, пока Джоди доест салат, только после этого мы расплатились, и все вместе поднялись из-за стола.

– Спокойной ночи, – мямлит Джим с вымученной улыбкой, когда мы расходимся по машинам. – Я в офис. Буду дома через несколько часов.

– Хорошо, – отвечаю я, а сама чуть не плачу. Господи! Где мне взять столько терпения? Я держусь только потому, что не хочу рыдать на глазах у дочери. Она еще маленькая для того, чтобы принимать участие в семейных скандалах.

– Ну, мы заедем в школу за мобильником?

– Нет.

– Да ладно тебе. Тут ехать-то пару минут.

Я не обращаю внимания на ее нытье, боюсь, что если заговорю, то потеряю над собой контроль, а это может травмировать психику Джоди.

– Так мы в школу?

– Нет! Все, разговору конец, – рявкаю я.

– С тобой все в порядке?

– В порядке, – отвечаю и закусываю губы, по-прежнему стараясь удержаться от плача.

– Что же, в порядке, так в порядке, – Джоди отворачивается к окну.