Текст книги "Подтяжка"
Автор книги: Патрик Санчес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 24 страниц)
7. Бренда
– О, боже! – восклицаю я, выслушав историю Норы. Она позвонила мне из своего кабинета и рассказала о диком сексуальном приключении на выходных. – И что ты сделала?
– Ела его киску. А что мне оставалось? – отвечает она, словно я задала глупый вопрос.
– Ну, как можно есть мужскую… погоди, знаешь, что… не хочу я слышать ничего. Ну как, ты собираешься еще с ним встречаться?
– Боже, нет! Я иногда позволяю себе секс-авантюры, но на вкушении мужской киски провожу границу. Если бы я захотела «съесть киску», то стала бы этакой лесби, коротко постриглась и купила «субару».
– Не надо использовать это слово. Мне оно не нравится, – говорю я и сама удивляюсь, что подобное вырвалось у меня.
– Какое слово?
– Лесби. Оно унизительное, – отвечаю я, размышляя о том, с чего это я так быстро отреагировала на это словечко, хотя уже знаю – не хотелось бы, чтобы кто-нибудь так назвал Джоди. Не то чтобы я думала, что она… ну, вы понимаете. Но если она все-таки (хотя я уверена, что, конечно же, нет), то я не хотела бы, чтобы кто-то так сказал о ней.
– Нет, нет, – говорит Нора. – «Лесби» больше не считается унизительным! Его использовали в «Уилл и Грейс» [17]17
Сериал о сексуальных меньшинствах. Крайне популярен в США, в съемках принимали участие самые известные представители мира музыки и кино.
[Закрыть]и давно.
– Мне все равно не нравится, – говорю я, и в этот момент ко мне в офис заглядывает Гретчен. – Прости, Нора, мне пора. Ты будешь участвовать в переговорах?
– Да, там и увидимся, – говорит Нора, и мы прощаемся.
– Ты зарезервировала зал для конференций на завтрашний полдень? – спрашиваю я Гретчен, приглашая ее войти и сесть. Я уже дважды обращалась к ней с этой просьбой, но Гретчен все нужно напоминать и напоминать, снова и снова. Что ей ни скажи, в одно ухо влетает, а в другое вылетает. Иногда мне ее жаль. Она единственный секретарь на шесть менеджеров департамента маркетинга, в том числе для меня и Норы, так что мне понятна ее периодическая несобранность, хотя я ее почти ни о чем не прошу – все равно бесполезно. За то время, которое я трачу на борьбу с ее выламываниями, на бесчисленные напоминания и проверки, выполнила ли она поручение, я могу и сама все организовать. Иногда мне кажется, что в этом и состоит ее стратегия (хотя, я подозреваю в подобном добрую половину сотрудников нашей фирмы) – быть достаточно компетентной для того, чтобы ее не уволили, но недостаточно умелой, чтобы кто-либо просил ее сделать что-либо.
Гретчен кивает в ответ на мои слова, но я слишком хорошо знаю, что означает этот кивок. Обычно, несмотря на то что она утверждает, что обо всем позаботилась, в действительности же она напрочь позабыла о поручении и сейчас на всех парах бросится из моего кабинета выполнять то, что вылетело у нее из головы.
– Хорошо, – говорю, подыгрывая и точно зная, что через пару часов все равно напомню еще раз, чтобы наверняка удостовериться в том, что зал действительно заказан.
– А можешь, – спрашиваю, – заодно заказать и пирог?
Хотя, думаю, легче самой позвонить в «Сабвей» и попросить привезти все необходимое. Я пытаюсь организовать маленький праздник в честь нориного дня рождения… так, немного пирога и пунш в зале для конференций. Традиция отмечать праздники не слишком укоренилась в нашем офисе, но Норе исполняется сорок, и я решила, что такая дата заслуживает маленькой вечеринки. Конечно, мне и в голову не придет сообщить кому-либо о ее настоящем возрасте. Она меня убьет, если я это сделаю. К тому же, праздник подсластит наш день, оторвет на полчасика от мониторов.
– Конечно. Какой заказать пирог? На У-стрит есть пекарня, там готовят вполне приличные торты с шоколадным кремом. Кладут слой темного шоколада, а потом белого и малину. Они вроде обслуживали пятидесятилетие Голди Хоун несколько лет назад, и всем понравилось.
– Если нечто подобное есть в «Сабвее», заказывай. Если нет, закажи их желтый пирог с шоколадной глазурью. Заказ не должен стоить больше тридцати долларов.
Знаю-знаю, по задумке Гретчен я должна бы задать вопрос о вечеринке Голди Хоун, на что, совершенно уверена, Гретчен поведает мне, что была там, когда жила в Лос-Анджелесе, где служила секретаршей у множества знаменитостей. Она утверждает, что короткое время работала даже у самой Дженнифер Лопес. Дескать, занималась тем, что заполняла впадины на заднице Дженнифер каким-то средством телесного цвета, подготавливая певицу для съемок откровенных фотографий. Она плетет самые дикие истории о своей жизни в Лос-Анджелесе. Гретчен… в общем, врет она, как никто другой. К тому же, давно ясно, что делает она это без всякой видимой на то причины. Я понимаю еще, когда приукрашиваешь историю, чтобы избежать неприятностей или подперчить сюжет, но Гретчен врет просто так, от души. Когда только узнаешь ее, то веришь некоторым россказням, но я, например, после двух дней знакомства, выслушав, что на решение Джери Халливелл бросить «Спайс герлз» повлияла именно она, Гретчен, сильно засомневалась в правдоподобности ее болтовни и стала избегать таких откровений.
– Можно я закажу шоколадный пирог вместо желтого? Желтый плохо влияет на мое состояние.
– Ладно, пусть так, – соглашаюсь обреченно, понимая, что, подобно Голди Хоун, хозяйке светской вечеринки в честь собственного юбилея, мне непременно следовало бы заинтересоваться «состоянием» Гретчен. Она постоянно рассказывает о своем «состоянии». Как оно не дает ей спать ночами, как ей нельзя ничего есть после восьми вечера, нашей компании пришлось раскошелиться на восемьсот долларов на стул для ее кабинета, так как стандартный был вреден для ее «состояния». Я работаю с Гретчен уже три года, вижу ее изо дня в день, но по сей момент не знаю, что же это за состояние такое и есть ли оно вообще. Не думаю, чтобы кто-либо во всей фирме это знал. Подобно мне, никто не спрашивает – мы все боимся стать заложниками, которым, сидя за столами, придется часами выслушивать все ужасные детали ее состояния.
– С дороги, Гретчен, – говорит Нора, входя в мой кабинет. – У нас с Брендой сейчас будет телефонная конференция.
Нора не проявляет по отношению к Гретчен ни капли терпимости и если вообще снисходит до того, чтобы заметить ее, лает короткими и грубыми командами, а то и просто приказывает убираться.
Гретчен поднимается со стула и перед уходом, глядя на Нору, покашливает:
– Кхм… Сорок… Кхм, – говорит она тихим голосом, ретируясь.
– Эта жирная сумка с дерьмом произнесла именно то, что я услышала? – спрашивает меня Нора. – Ты ей не рассказывала о моем дне рождения?
– Нет. Я ничего не слышала. Она кашляла. Знаешь… это все ее «состояние».
Проклятие! Теперь я боюсь, что проговорилась, когда планировала вечеринку вместе с Гретчен. Хотя не думаю, что этой секретарше нужна была я, чтобы вызнать Норин возраст. Помимо того, что она является патологической лгуньей, Гретчен – заядлая офисная сплетница, знающая все обо всех.
– Да… ее состояние доведет меня до того, что я дам ей под зад, если она еще хоть раз упомянет мой возраст.
– Что ты, ничего она и не сказала. У тебя паранойя. Забудь.
– Как скажешь, – вздыхает Нора. – Ну, как твои дела, чика?
– Порядок. Все еще простужена и вот уже две недели не доберусь до врача.
– Две недели? Почему?
– Не знаю. Секретарь сказала мне, что все расписано.
– Ты не ляпнула им, что у тебя страховка от дерьмовой «Эйч-эм-оу», которой обеспечило нас наше начальство?
– Конечно, я все им сказала. Это был первый вопрос, который мне задали.
– Чика, нельзя рассказывать им о своей страховке, когда стараешься попасть на прием. Надо врать, что у тебя «Пи-пи-оу» или «Блю кросс» [18]18
Престижные и дорогие страховые компании.
[Закрыть].
– Лгать? А что случится, когда я туда доберусь?
– Да какая разница? Я им говорю, что банально забыла, что сменила страховщика или вообще отнекиваюсь от своей лжи. Уж если ты пришла по записи, из кабинета никто выгонять не станет.
– Не знаю, Нора. Плохая из меня лгунья. Кроме того, я уже им рассказала, что застрахована в «Эйч-эм-оу», – вздыхаю я. – А мне всего-то надо, чтобы выписали рецепт на амоксициллин.
– Что же ты сразу не сказала, – говорит Нора, – дай мне телефон.
Я толкаю по столу телефон, она поднимает трубку и набирает номер.
– Привет. Будьте добры, продиктуйте мне телефон аптеки на Кей-стрит в Нортвесте, дом 1500.
Нора ждет несколько секунд, кладет трубку, а затем набирает следующий номер.
– Добрый день, запишите рецепт на имя Бренды Харрисон. Ее номер телефона 202/555 – 1275. Ей требуется амоксициллин, пятьсот миллиграммов, упаковка на десять дней. Нет, дополнительных заказов не будет. Это доктор Лора Рейес, мой номер 202/555 – 6895, – железным голосом вещает в трубку Нора.
– Вот и все. Через час можешь все забрать, – говорит она, кладя трубку.
– Как ты до этого додумалась?
– Не будь дурой! В Интернете можно научиться бомбы мастерить, неужто ты думаешь, я не разузнала, как получить банальный рецепт? Это весьма удобный способ, когда не хочется связываться с докторами, только надо быть осторожной и не заказывать редкие и опасные лекарства. Для них нужен специальный номер полицейского офицера. Но для такой ерунды, как амоксициллин, они даже не почешутся проверять, реален рецепт или нет.
– Ты уверена? Меня не арестуют прямо в аптеке?
– Нет, – смеясь, отвечает Нора.
– Что вообще за доктор Лора Рейес такая?
– Так, одна дама-гинеколог, к которой я ходила до тех пор, пока она не сломала рефлектор в моей киске.
Я ахаю. И, если честно, не знаю даже почему. То ли от мысли о маленьком зеркальце, лопающемся в женской… ну, понимаете? То ли оттого, что кто-либо вообще может рассказывать подобные истории, а уж о «киске» я и не упоминаю. Но опять же, речь ведь идет о Норе. У нее комплексов мало.
Я раздумываю над тем, хочу ли знать подробности инцидента с рефлектором, когда мой взгляд падает на настольные часы и я вспоминаю, зачем, собственно, Нора пожаловала ко мне в кабинет.
– Черт. Пора звонить, – я включаю громкую связь и набираю номер. Раз в неделю мы проводим сеанс телефонной конференции с менеджерами по продажам, департаментом стратегических разработок и отделом пост-контрактного обслуживания клиентов.
– Кто сегодня председательствует? – спрашивает Нора, хотя каждую неделю присутствует на таких встречах и знает, кто вел последние две или три.
– Сара Гейтс.
– Свиномордая девочка? – спрашивает Нора.
– Ну, Нора, я не уверена в том, что она свиномордая…
– Сара Гейтс? Глава департамента продаж, так?
– Да.
– Да, она. Свиномордая, – кивает Нора.
– Привет, это Бренда и Нора, – говорю я в телефон. Нора же открывает журнал «Пипл», который принесла с собой в папке, и принимается его листать. Нора всегда носит по офису папки. Но в них редко бывает что-либо, имеющее отношение к работе. Обычно за непроницаемой обложкой прячутся журналы или бульварные романы, которые она читает в рабочее время. Меня раздражает, что значительную часть рабочего дня она валяет дурака. Я не злюсь на ее за лень и нежелание принимать участие в делах. Скорее, наоборот. Я завидую ее умению и профессионализму, которые проявляются в наших совместных проектах. Она так быстро справляется с работой, что у нее всегда есть свободное время для чтения журналов, путешествий по Интернету или для выполнения сторонних заказов. На нас лежит одинаковая нагрузка, но Нора все успевает в несколько раз быстрее меня. Не думаю, что она умнее. Просто Нора более целеустремленная. Я копаюсь с разработкой структуры и дизайна моих презентаций, готовлю несколько пилотных экземпляров, из которых выбираю один, который и представляю менеджерам по продажам. Нора же быстро определяется с дизайном, готовит одну-единственную версию и тут же берется за следующий проект.
– Привет, – отвечают на том конце провода. Это Сара Гейтс, которая, как выяснилось, также известна под кличкой «свиномордая девочка», – обычная ведущая подобных никому не нужных конференций. – Мы начнем через пару минут. Еще не все к нам присоединились.
– Хорошо, – отвечаю я.
Нора перегибается через стол и отключает громкую связь телефона:
– Как думаешь, не спросить ли нам свиномордую о том мальчике из финансового – продолжает ли она раздвигать для него ноги?
– Тсс! – говорю я, как всегда опасаясь, что звук в телефоне не отключился и все слышат Норины слова. По правде говоря, Нора завидует Саре. Та младше ее на несколько лет и, по слухам, встречается с двадцатипятилетним «мальчиком» из финансового департамента. Этот «мальчик», думает Нора, должен принадлежать ей самой. Подозреваю, что через несколько недель так и будет. Она соблазнит парня исключительно для того, чтобы доказать себе и всему миру, что она привлекательней Сары. Она бросит несчастного прежде, чем тот поймет, что был всего лишь пешкой в женских разборках.
Начинается телефонная конференция, пора включить звук. Мы принимаемся закатывать глаза, выслушивая, как менеджеры по продажам хвастаются сделками, которые вот-вот смогут заключить. Когда Сара берет слово, Нора хватает лист бумаги и комкает его около динамика.
– Кто-то шелестит бумагой? – спрашивает Сара.
Конечно же, мы хором отвечаем «нет».
Через пару минут Нора вновь принимается мять бумажный лист, а я прилагаю титанические усилия, чтобы не засмеяться, хватаю подругу за руки и пытаюсь отвести их от телефона. Иногда эта сорокалетняя особа ведет себя как шкодная малолетка.
– Кто комкает бумагу? Прекратите, пожалуйста. Меня не слышно из-за шума, – пытаясь говорить жестко, восклицает Сара, но ее крик звучит жалко.
Я строго смотрю на Нору в надежде на то, что она перестанет издеваться над коллегой, однако та вошла во вкус – как только Сара вступает в разговор очередной раз, хулиганка вдруг включает функцию «ожидание вызова» и кладет ладонь поверх телефона так, чтобы я не смогла отжать кнопку. Через несколько секунд она сама налаживает связь, и мы вновь слышим Сару, голос которой дрожит от возмущения.
– Кто поставил нас на «ожидание»? – словно непослушным детям говорит она. – Если кто-либо ставит свой телефон на «ожидание вызова», то все мы слышим только музыку и больше ничего…
Прежде чем Сара успевает закончить, Нора вновь нажимает кнопку и смеется взахлеб, словно смотрит комедию.
– Перестань, – отрывая ее руку от телефона, говорю я.
– КТО ЭТО ДЕЛАЕТ? ПЕРЕСТАНЬТЕ СТАВИТЬ ТЕЛЕФОН В РЕЖИМ ОЖИДАНИЯ! – слышим мы, когда мне, наконец, удается отжать кнопку.
После того, как все члены собрания открестились от участия в телефонном хулиганстве, Нора наконец-то решает успокоиться и откидывается к спинке стула. Меня перемена в ее настроении чрезвычайно тревожит. Если Нора делает вид, что ведет себя паинькой, значит, она что-то задумала. Но все же дальше конференция проходит без инцидентов, и следующие двадцать минут мы с Норой до зевоты скучаем, слушая представителя отдела сопровождения сделок, который жалуется на крупные расходы ведущих менеджеров. Вдруг в одиннадцать сорок пять Нора смотрит на меня и, не издавая ни звука, показывает мне губами «три, два, один», а затем наклоняет голову, стараясь что-то расслышать.
Джек Тернер обсуждает цену, которую хочет выставить одному из клиентов, когда на линии внезапно раздается чей-то стон.
– О да… о да… сильнее! Сильнее! Сильнее! Сильнее! – слышим мы все, а фоном этим стенаниям служит какая-то расслабляющая музычка.
– Да, сделай это! Давай, ты что, мальчишка, скаут? Не можешь глубже войти в меня? – слышу я женский голос.
Я оглядываюсь на Нору. Она смеется так, что на ее глазах выступают слезы, она старается не издавать ни звука, но с трудом удерживается, чтобы не взвыть. Нора уже подстраивала нечто подобное год или два назад. Она делает это так: дает номер, по которому будут проходить телефонные переговоры друзьям, просит их позвонить и проиграть звуковую дорожку из дешевого порнофильма. Меня бросает в краску, очень может быть, что отчасти Нора проделывает подобное именно для того, чтобы смутить меня. По большому же счету, ясное дело, все было устроено, чтобы позлить Сару.
Когда приятель Норы кладет трубку, на линии воцаряется гробовая тишина. На секунду представив выражение лиц участников конференции, в ожидании реплик того, кто первым решится заговорить, даже я начинаю ухмыляться. Как можно вести разговоры о клиентских предложениях и презентациях после такого спектакля?
– Не понимаю, что сегодня происходит, – наконец говорит Сара. – Нам надо изменить расписание и формат наших совещаний.
Нора показывает телефону средний палец, что сильно мне не нравится. Простите великодушно, но для меня нет ничего вульгарнее, чем женщина, которая показывает «птицу» [19]19
Сленговое обозначение грубого жеста.
[Закрыть].
Наконец разговор возвращается в прежнее русло. Я бросаю взгляд на Нору, листающую журнал, и задумываюсь – как могло случиться, что мы, такие разные, стали подругами. Несмотря на то что она старше меня, она гораздо красивее, а ее жизненные ценности полностью противоречат моим взглядам на мир. Порой она предельно вульгарна и груба, а временами так кажется откровенно распутной. Я не такая вовсе – скорее, тихая и сдержанная. Не знаю ни одной другой женщины, кроме себя, с кем у Норы были бы добрые отношения. Сама она не скрывает, что женской компании предпочитает мужчин, но даже Бланш Деверо дружила с Дороти, Роуз и Софией [20]20
Персонажи сериала «Золотые девочки» («Golden Girls») о четверке пожилых дам. Персонаж Бланш Деверо – этакая пожилая сердцеедка.
[Закрыть]. Я пытаюсь припомнить каких-либо подруг Норы – безуспешно. Порой мне кажется, что единственная причина, по которой мы с Норой уживаемся, это то, что мы настолько разные. Еще, думается, здесь замешаны комплексы Норы в отношении женщин: она всех считает своими конкурентками, бьющимися до пота и крови за внимание мужчин. Может быть, со мной ей просто не о чем волноваться. Понятное дело, я никогда не сравнюсь с ней в красоте, тем более я даже боюсь представить, что она вытворяет в постели – наверное, нечто невообразимое, чего я никогда не посмею сделать. Я думаю, она надеется, что от меня подвоха ждать не приходится. Меня все воспринимают как человека надежного и не опасного. Я не уродлива, но красавицей (или яркой личностью), с которой дама побоится оставить своего кавалера наедине, никогда не была. Я около метра шестидесяти пяти ростом, у меня короткие светлые волосы и голубые глаза. Щеки полные, нос небольшой, подбородок внимания не заслуживает, в общем, у меня такое лицо, которое вызывает у людей доверие. Тело также ничем особо привлекательным не отличается. Я все еще влезаю в двенадцатый размер, а при условии удачного кроя – и в одежду десятого размера [21]21
Десятый и двенадцатый размеры США соответствуют российскому 48–50.
[Закрыть]. Не думаю, что выгляжу в глазах окружающих толстухой, но «пухлой» и «полнотелой» – да. Были периоды, когда я начинала заниматься спортом с целью укрепить и тонизировать свое тело, но дольше чем на несколько занятий меня не хватало. Были времена, когда я неделю за неделей старательно делала приседания, и начало казаться, что дело сдвинулось с мертвой точки. Однажды, сидя на кровати в нижнем белье, я наклонилась, чтобы надеть носки, и увидела наметившиеся квадратики пресса, как у Дженет Джексон или Шении Твейн. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это жир на моем животе сложился валиками.
…Я вновь смотрю на подругу и стараюсь вообразить, каково это – быть Норой: источать сексуальность и вести такой образ жизни. Эта мысль настолько дика для меня, что даже не умещается в голове; мне этого не дано. Иногда, когда мой автомобиль застревает в пробке по пути домой, я от нечего делать воображаю: вот бы сесть однажды на самолет и улететь куда-нибудь на несколько дней. Одеться так, как никто от меня не ожидает, накраситься, выпить лишнего и протанцевать всю ночь с незнакомцем. Не подумайте, ничего крамольного, я люблю мужа и дочь. Просто иногда мне кажется, что отдых от них не помешает. Просто отпуск для меня одной.
8. Бренда
Я ушла с работы пораньше, чтобы отвезти Джоди на прием к стоматологу, и вот – застряла на светофоре по дороге в Стерлинг. Передо мной стоит авто какой-то старушки, которая даже не замечает, что зажегся зеленый свет. Я решаю дать ей еще пару секунд, прежде чем начать сигналить и напомнить, что пора ехать. Но не успела я додумать эту мысль, как водитель стоящей позади машины начал бибикать так, словно несчастная пожилая дама собралась переехать его мать. Так приятно, думаю, видеть, как мы сеем добро на хайвеях. Надеюсь, что старая автолюбительница не подумает, что это я сигналила столь раздражительно. Не вижу большой проблемы в том, чтобы подождать секунду-другую, если человек не заметил смены огней светофора. Когда со мной ездит Нора, то в случае, если кто-то перед нами подобным образом не замечает того, что уже можно двигаться, она нагибается к рулю и жмет на гудок вместо меня, прекрасно понимая, что сама я этого делать не буду. Я спешу не меньше других, но ненавижу эти нетерпеливые сигналы, как будто кто-то орет на окружающих. Это так невежливо. В мире и без того хватает и грубости, и злобы. Неужели нам следует пополнять список дурных дел несдержанными воплями на дорогах? Мне кажется, что было бы неплохо оборудовать автомобили двумя гудками – стандартным, чтобы человек мог «выпустить пар», и вторым, издающим приятный дружелюбный звук, которым можно по-доброму напомнить соседу на шоссе, что сигнал светофора переменился, путь свободен. Пока же, как ты ни гуди, вне зависимости от твоих намерений, звук получается резкий.
Сейчас время обеда, так что до Стерлинга я из города добираюсь без пробок – меньше чем за час, включая короткую остановку у аптеки, чтобы получить лекарство по нелегальному рецепту. Въезжая на парковку перед школой, я вспоминаю, что забыла поменяться машинами с Джимом. Джоди просила меня не забирать ее в «снайпермобиле» – так она называет мое авто. Давно пора избавиться от этой машины, но все как-то руки не доходят. Это «шевроле-каприс» 1990 года. Да, ей почти шестнадцать лет, но первые восемь лет ее почти не использовали. Автомобиль принадлежал моему дедушке, который ездил на нем только в магазин и церковь, так что когда «шеви» попала ко мне согласно завещанию, она была новехонькой. У деда было семь внуков, но именно мне он решил оставить машину. Это много значит. Из благодарности, несмотря на то что машина стареет и наматывает километраж, я не решаюсь с ней расстаться. Это авто вполне удовлетворяло мои нужды в передвижениях по миру до тех пор, пока в 2002 году пара психопатов, спрятавшись в багажнике точно такого же автомобиля, колесящего по округе Вашингтона, не начала терроризировать ее обитателей, отстреливая случайных прохожих из снайперской винтовки. Несколько недель люди боялись даже приближаться к заправочным станциям, не говоря уже о том, чтобы остановиться на них и заправить бак. Школьников не возили на экскурсии, нередко можно было видеть, как на парковках у магазинов, выйдя из машины, люди бежали зигзагами и неожиданно приседали. С той поры, как эти ненормальные держали в страхе всю округу, прошло четыре года, а я по сей день ловлю настороженные взгляды вслед своему авто.
Остановившись напротив входа в школу, я увидела трех девушек, которые курили, опершись о стену. Сейчас середина дня, и, как я подозреваю, идут уроки. Что они делают на виду у всей улицы? Неужели не хватает ума спрятаться с сигаретами в туалете или уйти за школу, где никто их не заметит? Вид этих девиц всколыхнул воспоминания о моей школьной юности. Все три – изящные блондинки с мелированием и в модной одежде. С такими модницами я тусовалась в школе. Я не была одной из них, мои светлые волосы были слишком темного оттенка (не хотелось портить их краской), мои бедра слишком широкими, но все эти недостатки не мешали нашей дружбе. Я сидела с ними в столовой, мы вместе ходили на вечеринки. Я была частью лидирующей группки подруг, состоящей из популярных девочек. Я дружила с самыми привлекательными красотками в своей школе, но сама такой не была. Парни со мной всегда оставались на дружеской ноге. Для подруг же я была той, на чью компанию всегда можно рассчитывать, если ты рассталась с парнем, – я-то вечно свободна. Наверное, поэтому я с такой готовностью и согласилась встречаться с Джимом. Я была счастлива, несказанно рада вниманию… любому вниманию со стороны противоположного пола. Если задуматься, то в школе мы с Джимом были в весьма схожих ситуациях. Он тоже общался с модной компанией, был хорошим спортсменом, другом девчонок, но сам мало с кем встречался. То, что он выглядел, словно парень с соседнего двора, мешало одноклассницам взглянуть на него романтически. Наверное, это естественно, что мы нашли друг друга.
…Жду еще несколько минут, прежде чем выходит Джоди. Она идет как всегда – быстро, целеустремленно и с недовольной миной на лице. Довольно высокая и худая для своего возраста, Джоди обладает маленькой грудью, которая наметилась четыре года назад, да такой и осталась. Стрижется она коротко и особо не утруждает себя заботой о волосах, не заходит дальше того, чем помыть и причесать их. Она проходит мимо расфуфыренных девчонок, и я понимаю, что они за спиной моей дочери глумятся над ней и даже не попытаются скрыть этого. Я содрогаюсь, вспомнив, как доставалось непопулярным подросткам в старших классах моей школы. Боюсь, что Джоди подвергается таким же издевательствам. Неожиданно я замечаю, что она резко разворачивается, меняет направление и идет прямо к этим маленьким стервам. Она становится лицом к лицу с одной из них и что-то кричит. Лицо девчонки становится пунцовым, его искажает гримаса страха.
Вот это моя девочка, думаю я, в то время как другая модница поднимает руки и вроде бы извиняется за то, что они там наговорили. Да, этого у Джоди не отнять – она жесткая, и блондинистой идиотке есть чего бояться. Джоди сильна, как молодая кобылка. Она легко могла бы (и сделала бы это, наверное) сбить любую из блондинок с ног через секунду препирательств. Я горжусь тем, что она встала на свою защиту, но жалею, что дочь сама напрашивается на такое отношение к себе. Неужели так необходимо стричься коротко и одеваться, как мальчик? Разве сложно смешаться с толпой и тем самым облегчить себе жизнь?
Я знаю, что у дочери есть небольшая компания друзей, с которыми она общается, но они редко встречаются вне школьных стен. Она активно участвует в работе некоторых подростковых клубов и играет в софтбол весной, но не похожа на меня, когда я была старшеклассницей, – ей наплевать на популярность. В подростковом возрасте телефон был практически приклеен к моему уху, а Джоди редко кто звонит, когда же такое случается, разговор длится не больше нескольких секунд. Раньше меня волновало, что Джоди мало общается с другими детьми, но ее саму это не беспокоит, так что не должно напрягать и меня.
– Привет, милая, – говорю я, когда дочь садится в машину. – Что там у вас случилось?
– Понятия не имею. Вон та Барби меня не любит.
– С чего это? Что в тебе нашлось такого, что можно не любить?
– Хватит, ладно? Я сделала все что нужно. Теперь она знает, что со мной лучше не связываться.
– Хорошо, хорошо… но я просто не могу понять, с чего ей тебя не любить.
– Она просто сука. Если ты не одеваешься, как они, не ведешь себя так же, как они, то их дизайнерские трусики завязываются в тугой узел.
Мне хочется предложить Джоди попробовать одеваться хотя бы чуть-чуть женственней. Я не говорю, что ей надо отрастить волосы до плеч, начать краситься и носить сумочку «Кейт Спейд», но, в самом деле, не лучше ли смягчить свой имидж хотя бы немного? Отрастить волосы, примерить что-нибудь, кроме джинсов и футболок. Я уверена, что если дочь немного уподобится своему окружению, то жизнь ее станет легче. Однако вслух я ничего такого не говорю, чтобы Джоди не подумала, что мне за нее стыдно. Я боюсь, что если начну ей советовать, как получше ужиться в школе, она решит, что я не одобряю стиль ее одежды и прическу, а мне этого не нужно. Да, хотелось бы, чтобы моя дочь была женственной, но я люблю ее вне зависимости от того, как она себя ведет, одевается или причесывается. Кроме того, Джоди, может, в чем-то недотягивает, но тупой ее точно не назовешь. Кстати, она и сама знает, что общаться со сверстниками было бы легче, хотя бы изредка надевая юбку и избавившись от мальчишеской стрижки, но упрямая малышка решила быть той, кем хочет. Думаю, мне следует ее за это уважать.
– Мне казалось, ты собиралась поменяться машинами с папой.
– Знаю, прости. Я хотела, но утром забыла, – извиняюсь я. – Как в школе день прошел?
Я задаю этот вопрос, а в ушах звучат те же слова, Произнесенные голосом моей матери.
– Нормально, – отвечает Джоди. Ответ всегда один и тот же. Пора бы мне перестать об этом спрашивать, но я не знаю, о чем еще можно поговорить.
– Нормально, и только-то? А что-нибудь еще о своем дне ты мне можешь рассказать?
– Да нечего особо рассказывать. С утра была контрольная по истории, за которую я, кажется, должна получить «отлично». На химии делали какой-то тупой опыт – мешали соду и уксус. А, ну и благодаря свиданию со стоматологом мне не придется высиживать на классе поэзии. Ненавижу его. Скучно до чертиков.
– Да, я тоже ненавидела поэзию. Половина стихов не имеет никакого смысла.
– Точно, – соглашается Джоди и декламирует, ломаясь: – Ветер встречается с морем в точке зла. Я, счастливая, брожу по песку. Дельфины резвятся невинно в прохладном тумане моря. Вот, – добавляет она, – я сочинила стих за несколько секунд. Ну чем, скажи, только что состряпанные вирши лучше или хуже того, что нам надо разбирать на уроке?
– Не знаю. Каким-то образом некто решает, какая поэзия хорошая, а какая нет. И тебе это придется изучать. Нравится оно тебе или нет.
– Нет, – отвечает Джоди, и я смеюсь. По крайней мере, у нас завязался разговор. Дочка вроде обрела ровное состояние духа.
– Ты потерпи. Рано или поздно ты наткнешься на пару стихотворений, которые тебе понравятся.
Открыв окно машины, начинаю искать в бардачке сигареты.
– Тебе что, прямо сейчас надо курить? – спрашивает Джоди. – Не хочу сидеть в кресле у врача и вонять дымом.
– Но я открыла окно, – отвечаю, защищаясь, затем засовываю сигарету в рот и прикуриваю.
– Когда ты бросишь, наконец? Курение тебя убивает, да и мне вредно дышать табачным дымом.
– Что ж, однажды брошу.
– Ага, когда умрешь оттого, что твое легкое почернело.
– Мы можем поговорить о чем-либо другом? – спрашиваю я, в то время как мы проезжаем мимо стройки, над которой возвышается плакат с надписью «Здесь будет дом Лаудонской библейской церкви» – это одна из тех мегацерквей, которые рекламируют себя по радио и могут похвалиться, что заполучили тысячи прихожан.
– О, великолепно, – произносит Джоди, глядя в окно. – Только этого нам не хватало. Еще одна церковь. Нельзя разве построить что-нибудь полезное?
Я знаю, она говорит подобные вещи исключительно для того, чтобы досадить мне, следует проигнорировать ее слова, но я принимаюсь читать лекцию:
