Текст книги "Подтяжка"

Автор книги: Патрик Санчес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 24 страниц)

53. Камилла

Сижу за столом, стараюсь сосредоточиться и работать, но все, чего мне хочется, – принять душ… еще раз. Я переспала с мистером Уильямсом позавчера. С тех пор я была в душе около двадцати раз, но все равно чувствую себя грязной. Конечно, это похоже на бред, но его запах, настоящий или воображаемый, все еще чувствуется на моем теле, и от этого меня мутит. Много пришлось сделать ради денег, но это худшее, на что я оказалась способна. Что теперь остается? Только убеждать себя в том, что главное – результат, а не способ его достижения, цель, а не средства. Я всегда делала все, что возможно ради достижения собственных целей. Если бы я не согласилась переспать с мистером Уильямсом, то операцию пришлось бы отложить на несколько месяцев.

Как ни стараюсь забыть о происшедшем, память (или совесть?) предательски подбрасывает впечатления того дня. Вот он лежит на мне, горячо дышит в мою шею, я чувствую тяжесть его туши, его пузо прижимается к моему животу… Единственное, что позволило мне пережить отвратительное приключение, это мысли о пластической операции, о практически идеальной внешности, которая вот-вот станет мне доступна, о том, как хорошо будут выглядеть мои новые ягодицы. Пока гадкий Уильямс пользовал мое тело ради удовлетворения своей похоти, фантазия рисовала мне пляж на Багамах: я лежу на песке, одетая в такое бикини, в котором мои ягодицы смотрятся покруче, чем у мисс «Вселенной». Я мечтала о том, как совсем непохожие на мистера Уильямса мужчины хотят меня, ищут моего внимания. Воображение в тот момент разыгралось настолько сильно, что я почти наяву ощутила потоки солнечного тепла, скользящие по моему телу, представила шум волн, набегающих на песчаный берег.

Во время того грязного свидания мне удалось избежать самоунижения благодаря грезам, но после, когда все уже осталось позади, я не смогла выбросить из памяти ни малейшей детали нашей с Уильямсом сделки. Я всегда умудряюсь сделать все возможное и невозможное ради добычи денег, но каждый раз, когда я получаю желаемое, мне не избавиться от чувства вины. Секс с мистером Уильямсом был худшим инцидентом в моей жизни, но далеко не единственным случаем, когда я перешагивала через себя, чтобы заполучить нужное. Помню, как украла из «Блуминдейла» четыре кашемировых свитера, тогда я тоже чувствовала себя виноватой. Сама кража прошла как по маслу, я не огладывалась по сторонам, не прятала вещи в сумку, не бежала из магазина, просто собрала их и спокойно, словно так и надо, вышла из магазина. И никто даже не оглянулся. Я воровала часто, не только в этом магазине, но наслаждения, которое испытывают все воришки – мол, удалось избежать наказания и заполучить вещь бесплатно, – я не испытывала. Воровство не приносило такого удовольствия, какое я получала от оплаты покупок – когда передаю кредитку продавщице, и она видит: я могу купить все, что хочу, я – важная птица. Смешно, но за деньги, вырученные на Интернет-аукционе от продажи ворованного, я зачастую покупала те же самые вещи в тех же магазинах. Почему бы не носить украденное, спросите вы? А потому что хочется вкусить все прелести настоящего шопинга. Почему-то казалось нормальным продать краденые вещи дурням в Интернете, но носить их самой было бы неприятно.

Я, может, и дальше продолжала бы воровать, если бы меня не застукали за кражей шелковой блузы в «Мейсиз». Все шло по накатанной дорожке – я спокойно выходила из магазина с добычей, когда продавец остановил меня и спросил, почему к моей покупке мне не дали пакета. Я сделала вид, что сильно смутилась, сказала, что жутко устала на работе и не обратила внимания на то, что блузка все еще у меня в руках. Пришлось отдать блузку продавцу, вновь извиниться и удалиться, прежде чем продавец что-либо предпримет. Случай пустяковый, но напугалась я достаточно сильно, чтобы перестать воровать.

Знаю, поступала я неправильно, но ведь я обирала не одинокую бедствующую старушку. Это были огромные магазины одежды, где цены взвинчены до предела. Я не сделала ничего плохого никому персонально! Оправдываясь так, я избавлялась от чувства вины. Но после того, что со мной случилось на «свидании» с мистером Уильямсом, этот метод не срабатывает. Переспав за деньги, я не сделала никому ничего плохого. Мы заключили сделку, оба получили то, что хотели. Он унял свою похоть, а у меня появились средства на пластическую операцию. Если вреда не было никому, почему я чувствую себя так гадко?

Хотя, наверное, сейчас все эти рассуждения не имеют значения. Что сделано, то сделано. Вне зависимости от того, каким путем я заполучила деньги, я могу оплатить операцию. Осталось только поднять телефонную трубку и записаться на прием к хирургу.

54. Бренда

Уже несколько минут я в своем кабинете, но кажется, что лучше бы мне сейчас быть в туалете. Мутит так, что вырвет, не дай бог, в любую секунду. Не могу выкинуть из головы образ Жизель, шлепающей моего мужа щеткой для волос. Воображение даже подпустило в эти картинки немного бравурной порнографической музычки. Хотелось бы избавиться от всего, забыть кошмар, в который я теперь погружена по самые уши!

Я устала, и это весьма ощутимо, устала лгать и слушать ложь, устала притворяться, словно я не знаю об измене мужа. Я просто изнемогаю от навязчивых мыслей, от бесконечного анализа… от попыток понять, почему все пошло наперекосяк. Я устала от жалости к себе. Не знаю, как долго еще продержусь. Сначала казалось, что если я не буду замечать происходящего, сделаю вид, будто ничего не происходит, то все рассосется само собой – муж по какой-то неведомой причине внезапно осознает, что ошибся, заведя любовницу, и закончит свой роман. Чуть позже, познакомившись с Жизель, я подумала, что стоит узнать ее лучше, и тогда станет понятно, что в ней такого особенного, что привлекает моего мужа, а потом я воспользуюсь этим знанием, чтобы избавиться от нее. Теперь… теперь и не знаю, что думать. Единственное, что мне удалось вызнать у Жизель, так это то, что мой муж обожает, когда его шлепают щеткой для волос.

Раздается стук в дверь моего кабинета. Я поднимаю глаза от экрана компьютера, в который тупо глядела последние полчаса, и вижу, что в дверях стоит Камилла.

– Привет, у тебя есть минутка?

– Да, конечно, – я облегченно вздыхаю. Ага, спасибо, Камилла, за то, что, сама того не зная, ты отвлекла меня от тягостных раздумий.

– Как дела?

– Хорошо, – остается только соврать. – Как у тебя?

– Нормально.

– Великолепно. Ты тут много хорошего сделала – помогла нам организовать рабочий процесс, – снова вру Камилле. По правде, для нас всех, не исключая меня, она стала нашей настоящей головной болью. Вчера мне пришлось задержаться в офисе на два часа: пришлось размещать все презентации на сервере, как того требует новый порядок. Нора, между прочим, должна была сделать это еще до того, как легла на операцию.

– Спасибо. Думаю, ты единственная, кто так считает. С самого начала меня здесь возненавидели все подряд.

– Люди обязательно привыкнут со временем. Если кто-то будет жаловаться и впредь, объясни, что волноваться не стоит – все равно через год-два нашу работу будут делать индийцы в Индии, а мы потеряем свои рабочие места, – отвечаю я со смехом, хотя боюсь, что мои слова вполне могут оказаться пророчеством.

Камилла улыбается.

– Только ты и стараешься быть со мной вежливой.

– Ой, не может быть.

– Не знаю, не знаю. Почти все меня терпеть не могут, кто-то относится равнодушно, а некоторые, вроде Норы, ненавидят меня всеми фибрами души.

– Это не так. У Норы сильный характер, при этом она чересчур упряма. Дай ей время привыкнуть к нововведениям.

– Может, и так, – соглашается она после некоторого колебания. – Можно попросить тебя об одолжении?

– Конечно.

– Ты единственная здесь, к кому я испытываю доверие и могу о чем-либо попросить.

– Хорошо, – стало любопытно, о чем же она толкует.

– У меня через пару недель будет операция, и нужен человек, который заберет меня и отвезет домой, а так как я приехала сюда всего несколько недель назад и никого не знаю…

– Больше ни слова. Я с удовольствием заберу тебя, – говорю я и действительно буду рада помочь, хотя услышать подобную просьбу от малознакомого человека довольно странно. – Надеюсь, ничего серьезного?

– Так, мелочь.

– Хорошо, сообщи адрес, дату и точное время, я внесу это в ежедневник.

– Спасибо, Бренда, – она поднимается, собираясь уходить. – Я очень это ценю.

– Нет проблем, – отвечаю я. И, глядя ей вслед, раздумываю о том, какое совпадение, ведь я только что сделала то же самое для Норы! Хотя мне кажется, что в данном случае речь идет не о пластической хирургии – Камилла слишком красива и молода для пластики. Надеюсь, с ней ничего серьезного. Она не рвалась рассказать о деталях, а я не нашла возможным и нужным приставать с расспросами. Наверное, у нее болезнь по женской части.

Но хватит мыслей о Камилле. Я вновь уставилась на выключенный экран, возвращаясь к тяжким раздумьям.

…Отчего же я произвожу впечатление «матушки-гусыни»? Почему люди всегда идут ко мне за советом и помощью? Мне не сложно помочь – даже, скорее, нравится быть полезной, приходя людям на выручку. Но между человеком, готовым помочь, и безотказной безвольной тряпкой проходит тонкая грань. Я хочу приносить пользу, я хочу делать добро, но мне вовсе не нравится, когда об меня вытирают ноги… так, как это сделал мой муж.

55. Нора

Мы с Оуэном и Билли поднимаемся на четвертый этаж, выходим из лифта и идем по коридору в поисках двери с табличкой «Служебное помещение» – туда-то меня направила секретарь, когда я явилась на срочный прием к врачу. Она объяснила это тем, что для уже прооперированных пациентов существует отдельная приемная, и добавила, что там уютнее, и я буду чувствовать себя комфортно. Но совершенно очевидно, что отдельное помещение существует для того, чтобы посетители, еще только ожидающие операции, не столкнулись с неизбежной истиной и не увидели ненароком, как они будут выглядеть после хирургического вмешательства. Если выразиться печатным языком – я выгляжу хреново! На носу разрез, по всему лицу налеплены пластыри. Под глазами темные синяки, лицо страшно опухло. Да, вот еще: при этом чувствую я себя не лучше, чем выгляжу.

– Больше никогда… больше никогда… – мычу я Оуэну, когда мы входим в приемную. Не перестаю повторять эти слова с тех пор, как очнулась после наркоза.

Я подхожу к небольшому застекленному окошку и жду секретаря. Когда она отодвигает дымчатое стекло в сторону, я замечаю, что эта приемная отделена стеной от общего холла. Просто смех сквозь слезы – на какие меры идут владельцы клиники, только бы пришедшие на консультационный прием клиенты не узнали, какими станут страшилищами через пару дней после операции. Если бы в свое время я увидела кого-то, кто выглядит, как я сейчас, то, скорее всего, мое представление о пластической операции сложилось бы совсем в ином ключе, и согласие на изменение внешности я дала бы не так легко.

Регистрируюсь у секретаря, и мы втроем усаживаемся на диван в ожидании вызова. Я оглядываю помещение и вижу, что эта приемная далеко не такая отлакированная, как та, первая – комната тесновата, на полах настелен недорогой ковролин, повсюду расставлена медицинская мебель казенного вида. Да уж, приемной номер два далеко до стильного центрального холла клиники, отделанного деревом и обставленного кожаными диванами.

– Хочешь, чтобы я пошел к врачу вместе с тобой? – участливо спрашивает Оуэн.

– Ох, спасибо, но вряд ли это необходимо. Кроме того, еще неизвестно, что там со мной будут делать. Вдруг у меня потечет кровь, Билли не пойдет на пользу такое зрелище.

– Это какое? – заинтересовался Билли.

Оуэн смотрит на меня с улыбкой.

– Не волнуйся, – говорит он сыну. – Доставай-ка из рюкзака свой альбом и нарисуй Норе картинку.

– Ладно, – соглашается Билли, открывая рюкзак.

Оставшееся время мы с Оуэном сидим молча, пока меня наконец не вызывают. Следую за секретарем в смотровую палату и сажусь там на кушетку. Через несколько минут, сияя широкой улыбкой, входит доктор Редклифф.

– Привет вам! – восклицает он бодро не по случаю – Как дела?

– Не очень. Я чувствую себя чуть лучше, но боль все еще довольно сильная.

– Вы принимаете лекарства?

– Конечно принимаю! Без них я бы загнулась от боли.

– Хорошо, хорошо. Самое страшное уже позади, впереди вас ждут облегчение и жизнь в новом облике.

– Надеюсь, – говорю я, в то время как он усаживается на табурет и наклоняется ко мне поближе, чтобы рассмотреть результаты своих трудов.

– Веки заживают очень хорошо, – он отстраняется и начинает осторожно снимать повязки с моего лица.

– Все выглядит прекрасно, – произносит доктор, сняв бинты и пластырь, помяв мои щеки и потыкав пальцем в нос. – Хотите посмотреть на себя?

– Да, – соглашаюсь осторожно, хотя вряд ли это зрелище пойдет на пользу моей нервной системе.

Я принимаю из его рук зеркало и, затаив дыхание, заглядываю в него. Господи, боже ты мой! До чего страшная картина! За опухолью и синяками видно, что искривление носа исчезло, но это единственное, что может утешить. Мое лицо сильно обезображено. Пока все слишком плохо выглядит, чтобы можно было определить эффект от подтяжки век или имплантатов в щеках.

Разглядывая свое отражение в зеркале, я мысленно кричу: «Больше никогда! Больше никогда!»

Глядя на меня, доктор Редклифф улыбается. Его ухмылки начинают раздражать.

– Не волнуйтесь. Когда все заживет, вы будете выглядеть сногсшибательно.

Он отбирает у меня зеркало, откладывает его в сторону и берется за деревянную палочку длиной со школьную линейку с ваткой на конце.

– Сейчас может быть немного больно, – говорит он, и я мгновенно напрягаюсь.

– Вы же не собираетесь засунуть это мне в нос? – меня охватывает приступ паники.

– Постарайтесь расслабиться, и мы быстро закончим все наши процедуры. Я всего лишь собираюсь очистить вашу носоглотку от запекшейся крови.

Он кладет руку мне на лоб и начинает манипуляции. Палочка проникает все глубже мне в нос, поворачивается там, двигается туда-обратно. Я непроизвольно хватаюсь за ручки кресла и поднимаюсь с сиденья, внутри меня раздается безмолвный вопль: «Больно! Бог мой! Как это больно!» Хочется оттолкнуть мучителя и остановить невыносимую пытку, но ведь он может проткнуть мне что-нибудь в носу этой чертовой палкой, если я начну хватать его за руки. Заставляю себя замереть и терплю. По мере того, как палочка продвигается все глубже, я начинаю задыхаться и с тоской думаю о том, почему же я не смотрела в «Доктор 90210», «Экстремальном преображении» или в «Лебеде» [49]49
  «Доктор 90210» – телевизионное реалити-шоу о пластической хирургии.


[Закрыть]сцен, где врачи издеваются над пациентами подобным образом.

– Вот и все, – говорит доктор, прекратив наконец копаться в моих ноздрях. Инструмент извлечен из моего носа, и я чувствую, как мое тело расслабляется, – ох, можно вздохнуть с облегчением.

– Это было худшее, что нужно вытерпеть. Мы все почистили, – добавляет он и, начав разливаться соловьем о том, как пойдет мое выздоровление дальше, вытаскивает из моих век нитки, выписывает пару рецептов. Затем откланивается.

Пошатываясь, я возвращаясь к Оуэну с Билли. Когда мы едем домой, я наконец произношу свою мантру вслух:

– Больше никогда. Больше никогда.

56. Бренда

И вот я везу очередную подругу на операцию. Камилла так ничего и не рассказала о своем недуге, но табличка на двери, в которую мы только что вошли, не оставляет сомнений: «Кловер и Клейн: пластическая хирургия». В отличие от Норы, которая на операцию ездила в больницу, Камилла, кажется, будет оперироваться, что бы там ни было, прямо здесь – в приемной врача.

– Еще раз спасибо, что привезла меня, – говорит Камилла, уже зарегистрировавшись у секретаря и усаживаясь рядом со мной в ожидании вызова.

– Не за что, – отвечаю я. Снова неправда. Чтобы успеть привезти Камиллу к врачу к шести утра, мне пришлось заехать за ней в пять тридцать, а подняться в половине пятого. – Твоя операция будет прямо там – в приемной?

– Да, тут у них есть все необходимое. Целая операционная устроена.

– О, это хорошо.

– Тебе не обязательно ждать со мной операции. Если тебе надо на работу, я справлюсь самостоятельно.

– Все в порядке. На работу только к восьми. Так что могу посидеть вместе с тобой.

Камилла внимательно смотрит на меня.

– Ты так мила. Спасибо за помощь. Понимаешь, мы все-таки едва знакомы.

– Ничего страшного. Я всего лишь подвезла тебя и подождала за компанию. Представляю, как тяжело в новом городе сразу после переезда без друзей, без семьи.

– Да. Особенно в такие дни, как сегодня, – она какое-то время колеблется, но решается и продолжает: – Спасибо и за то, что не расспрашивала, что за операция мне предстоит. Хотя теперь, – едва усмехается она, – думаю, скрывать глупо.

– Ты о чем?

– Ну, мы находимся в приемной пластического хирурга.

– Да, я заметила вывеску, – ухмыляюсь. – Но это не означает, что я поняла, какая тебе предстоит операция. Я знаю, что это какая-то пластическая, и не более того. Да и не мое это дело, – говорю я, хотя сама сгораю от любопытства. Она такая красивая девушка. Даже не представляю, что именно она может хотеть поменять в своей внешности.

– Я подписала бумагу о неразглашении деталей операции, хотя когда я выйду из операционной, ты и так поймешь… – Ее голос становится тише, словно она смущается, – …что я улучшаю форму ягодиц.

– Правда? – изумляюсь я. – Но зачем?

Этот вопрос вырвался невольно. Я никогда пристально не рассматривала зад Камиллы, но уверена, что улучшать там нечего.

– Они такие плоские.

Даже не знаю, что сказать в ответ. Неужели кого-то может беспокоить собственный плоский зад? Молчать больше нельзя. Осталось всего несколько минут, пока она не попала в операционную, самое время попытаться разубедить ее ложиться под нож. Потому я спрашиваю, не стесняясь:

– Неужели ты так думаешь?

– Ну да. А тебе разве так не кажется?

– Нет, совсем нет. Я думаю, что твои ягодицы в полном порядке.

– Спасибо на добром слове. Если бы это было правдой…

Только я собралась возразить, как в приемной появляется медсестра.

– Камилла Купер? – спрашивает она, глядя в нашем направлении.

– Да, – восклицает Камилла и вскакивает. Странно, но она совершенно не беспокоится по поводу предстоящего ей мероприятия. Нора в свое время волновалась, а Камилла спокойна, как слон, и весела, будто в предвкушении праздника.

– Вы готовы?

– На все сто, – бодро рапортует Камилла.

– Вы заберете ее после операции? – теперь внимание медсестры переключено на меня.

– Да, – отвечает за меня Камилла. – Это Бренда. Ей сегодня надо на работу, но она заберет меня, когда это будет необходимо.

– Приятно познакомиться, Бренда, – улыбается мне медсестра. – Будьте добры, подождите минутку. Я отведу мисс Купер в гардероб и принесу сюда ее вещи, чтобы вы могли их забрать. Когда будете встречать ее позже, привезите их, пожалуйста. Так нам не придется запирать и сторожить одежду.

– Конечно, – соглашаюсь я и поворачиваюсь к Камилле. – Желаю удачи, – я обнимаю ее. Она удаляется вслед за медсестрой, я внимательно осматриваю зад Камиллы – ничего с ним такого плохого. Он не маленький, не большой и вполне аппетитен.

В ожидании медсестры, которая должна вынести мне вещи, я откидываюсь на спинку кресла и размышляю о том, скоро ли и мне предстоит отправиться в больничную раздевалку, чтобы приготовиться к пластической операции. С другой стороны, изменит ли хирургический скальпель хоть что-нибудь в моей жизни? Не знаю, не уверена. Если хирург соскоблит с моего лица несколько лет, приведет ли это хоть к малейшим улучшениям в моей судьбе? Скорее всего, я не узнаю ответа на эти вопросы до тех пор, пока не попробую. Попробую же я только в том случае, если решусь. Стоит, правда, вспомнить, что сейчас я в отчаянии. А отчаянное положение требует принятия крутых мер.

57. Нора

Стою перед зеркалом и пристально рассматриваю свое отражение. После дня операции прошло уже три недели. Синяки практически исчезли, но лицо все еще слегка одутловатое, и это проблема – завтра мне нужно выходить на работу. Я использовала весь запас отпускных и больничных, что у меня накопились. Наверное, можно было сказаться больной и взять еще несколько дней выходных, но без денежного подспорья уже не протянуть, да и бедная Бренда стонет из-за того, что тянет мою лямку. Конечно, она ждет не дождется моего возвращения. Кроме того, думается мне, что еще пара дней домашнего режима не решат проблему опухоли. На то, чтобы припухлость исчезла полностью, может понадобиться несколько недель и даже месяцев. Видно, придется закусить удила и надеяться, что никто на работе не заметит следов операции. Пусть думают, что я просто плохо выгляжу. Если же коллеги и заметят следы пластики, то расспрашивать побоятся, Остается только Гретчен, ее следует опасаться. С нее станется задать каверзный вопрос во время общего собрания, например, она-то не упустит шанса опозорить меня перед всем коллективом.

Глядя в зеркало, я замечаю, что маленькое искривление переносицы совсем пропало, это радует, хотя дефект раньше был небольшим. В целом же мой облик изменился ненамного. Вот спадет опухоль, и, уверена, все будет выглядеть гораздо симпатичнее, к тому же, вероятно, то, что внешность моя не претерпела кардинальных изменений, даже хорошо. По-моему, незначительные перемены не в пример лучше, чем неестественно подтянутое лицо, глядя на которое кажется, будто человека тянут сзади за волосы. Что бы там ни было, я не похожу на несчастных Джоан Ван Арк или Мари Осмонд, это уже большая удача.

Разглядываю себя и так и эдак и не могу не предаться сомнениям: стоит ли результат работы хирурга затраченных усилий. Мой нос выровнен, но я хорошо помню, как лежала в палате и кровь хлестала мне в горло. Даже сейчас, спустя три недели после операции, приходится носить с собой платок, чтобы вытирать постоянно сочащуюся из носа сукровицу. Глядя на свои глаза, я вспоминаю, как пыталась разлепить веки с помощью пальцев и как в итоге на ощупь, вслепую пробиралась в ванную, потому что даже осторожные прикосновения к векам причиняли немыслимую боль. Да, перемены в моей внешности очевидны, однако, чем больше я обо всем этом думаю, тем сильнее убеждаюсь: можно было обойтись без пластической хирургии. Опять же, нет никакой уверенности в том, что цена, которую я заплатила, приемлема: потраченные деньги, упущенное рабочее время, боль и жалкое состояние, в котором я находилась несколько дней после операции. Кто знает, может, я изменю свое мнение после того, как лицо заживет окончательно, или когда через несколько лет моя грудь обвиснет до пупа, а бедра начнут тереться друг о друга при ходьбе.

Реакция Оуэна, заскочившего ко мне пару недель назад, на жалкое состояние моего лица тоже заставляет меня сомневаться в справедливости затраченных усилий. Я полагала, что, увидев меня всю в синяках и опухолях, он пропадет навсегда. Однако мой ухажер оказался настоящим героем. Не рассердился, когда я призналась, что поездка в Нью-Йорк была выдумкой, понял, что я постеснялась рассказать ему об операции. После он заезжал еще раз, а звонил и справлялся о моем здоровье – ежедневно. Я так привыкла, что мужики, с которыми я встречалась, были полным ничтожеством в человеческом смысле, что когда нашелся один-единственный, пожелавший остаться рядом в мои далеко не самые лучшие времена, оставалось только искренне изумиться. Даже стыдно, что я хотела бросить Оуэна из-за ребенка – мальчонки, который пришел мне на помощь в самый нужный момент.

Думая об Оуэне и Билли, я перебираю почту и наталкиваюсь на зеленый конверт с открыткой, подписанный детским почерком. Немедленно распечатываю его и нахожу сложенный пополам кусок картона, на котором нарисованы цветы. На внутреннем развороте читаю: «Надеюсь, твой нос здоров и ты можешь дышать. Люблю, Билли».

Внезапно от этих незатейливых слов признания мои глаза наполняются слезами. Никогда не ладила с детьми, но эта открытка тронула меня до глубины души. Вновь и вновь перечитываю послание малыша и плачу навзрыд.