Текст книги "Подтяжка"

Автор книги: Патрик Санчес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 24 страниц)

34. Камилла

– Нет, мама. Я не собиралась просить денег. Я позвонила, просто чтобы узнать, как ваши с папой дела, – вру я в телефонную трубку.

Вот ведь, обидно, что ничего не вышло. Позвонила родителям именно в поисках финансов, но интонации мамы не оставляют сомнений, что просить в долг у нее бессмысленно.

– Ну, лана. Ты ведь знаешь, дите, шо нам с папой больше неча те дать.

Моя мама – человек образованный. Она преподает третьеклассникам в начальной школе неподалеку от Атланты, но когда заводится выговаривать мне, то речь мало чем отличается от разговоров Мисси Эллиот [38]38
  Чернокожая исполнительница рэпа. Выражается сленговыми выражениями, простоватой речью.


[Закрыть]– из нее так и выскакивают всякие «шо», «ничо» и «дите».

– Знаю, знаю. Я что, не могу позвонить и узнать, как ваши дела? – отвечаю я, жалея, что трубку не снял папа. Он тоже вряд ли дал бы мне денег, но, по крайней мере, не мучил бы нотациями.

– Конечно можешь. Просто ты никогда этого не делаешь, – говорит она, ее голос уже спокоен.

– Ну, вот, надо же когда-нибудь начинать.

– Рада это слышать, – голос матери смягчается. – Как дела в Вашингтоне?

– Знаешь, все хорошо. Новая работа очень даже нравится. И моя новая квартира тоже неплоха.

Все это ложь. На работе меня ненавидит каждый, а от ободранной халупы, в которой приходится жить, меня просто воротит. Единственная причина, по которой я тут поселилась, – катастрофическая нехватка денег. У меня просто не было выбора. Нужно было выбираться из Атланты, а Вашингтон – единственный город, где у моей прежней компании был офис, куда можно перевестись. Дела в Атланте перед моим отъездом пошли из рук вон плохо… хуже некуда. Я испортила отношения почти со всеми друзьями, родители едва разговаривали со мной. Все, кому я должна была деньги, пытались высказаться по поводу очередной пластической операции, словно имели право указывать мне, что делать.

Когда я изменила форму губ, друзья и родственники меня поддержали, да и когда я вскоре вернулась в операционную, чтобы изменить форму ушей и вставить в щеки имплантаты, они тоже вели себя вполне адекватно. Но когда им стало известно о том, что я задумала липосакцию жира из живота, они приняли эту новость с прохладцей. По-настоящему против никто не высказался. В основном, я видела вздернутые брови, ну еще мама опасалась, что «эти операции» слишком соблазняют меня. Теперь вы понимаете, почему я никому не рассказывала о том, что собираюсь сделать операцию по изменению формы глаз. Единственная, кому я раскрыла секрет, была моя подруга Тия, да и ввела я ее в курс дела только потому, что мне нужен был кто-то, кто бы забрал меня из клиники и отвез домой. Я пыталась скрыть операцию от матери, но мы жили по соседству и виделись почти ежедневно. Она решила зайти ко мне в гости, узнать, как идут дела, а послеоперационный период еще не закончился, и раны не зажили, так что тайна открылась. Мои веки до блефаропластики были излишне приспущены, а одно и вовсе было ниже другого. С помощью подтяжки удалось приподнять их, чтобы выглядеть свежее и привлекательнее. Я надеялась, что изменение будет небольшим, и мама не заметит ничего такого, когда мы встретимся после операции.

Выяснив, что я ложилась под нож еще раз, она пришла в ярость. И винить ее, наверное, не стоит. Я не просто скрыла факт операции, но и три тысячи долларов, что я заняла у них с папой, пошли отнюдь не на обучение. Она клялась, что никогда больше не одолжит мне денег, а когда успокоилась, принялась пилить меня, убеждая сходить к психологу, уверяя, что не стоит ради красоты губить собственное здоровье и благополучие.

Понятное дело, решив заняться зубами, я уже не могла занять денег у родителей. Я никогда ничего особенного с зубами делать не собиралась. Нет, правда, зубы у меня были всегда в порядке. Относительно ровные и белые. Но когда я увидела передачи «Экстремальное преображение» и «Лебедь», в которых рассказывалось, что можно сделать с зубами, уже просто не могла оставить все как есть [39]39
  «Экстремальное преображение» – телевизионное реалити-шоу, где добровольцы проходят курсы пластической хирургии, меняют свой имидж с помощью лучших стилистов и пр. «Лебедь» – телевизионное реалити-шоу, где пластические хирурги, стилисты и специалисты по макияжу, моде и пр. кардинально меняют облик участников, которых выбирают по принципу «гадкого утенка».


[Закрыть]. К тому моменту мой кредит был практически исчерпан, родители не давали ни цента, и не оставалось ничего другого, как обратиться к друзьям. Я честно собиралась вернуть долги… я и сейчас собираюсь их вернуть, но когда ты должен друзьям сотни или тысячи долларов, а они видят, как ты ходишь на приемы в платьях от известных дизайнеров, то терпение близких быстро истощается.

К тому дню, когда я решила увеличить грудь, я была должна почти всем. Да и мама, узнав, что мне хочется вставить имплантаты, словно с цепи сорвалась. Больше часа она метала громы и молнии по поводу опасности, которую влечет за собой хирургическое вмешательство, о том, как это дорого, о том, что такая процедура унижает женщину, особенно чернокожую. Жизнь моя в Атланте приблизилась к критическому рубежу, так что при первой же возможности я подала заявление руководству компании, в которой работала, на перевод в вашингтонский офис. К сожалению, всего через три месяца после моего переезда штат компании сократили на двадцать процентов, и я была уволена с жалким выходным пособием. К счастью, спустя несколько недель мне, словно ловкой кошке на четыре лапы, удалось приземлиться в «Сондерс энд Крафф». Но даже с высокооплачиваемой должностью и стабильным заработком я не имею понятия о том, как расплачусь за операцию по изменению ягодиц…

– Хорошо, – говорит мама. – Я рада, что у тебя там все получается. Надеюсь, там ты устроишься лучше и… – она помедлила, – …успокоишься. Надеюсь, ты перестанешь чувствовать потребность в изменении себя… своей внешности.

– Так и есть, мам. Я здесь счастлива, – отвечаю я. – Можно я с папой поговорю?

– Конечно. Я тебя люблю, – прощается она.

«Слышь-ка, ни в коем случае, не давай этой девчонке бабок!» – слышу, говорит она, передавая трубку отцу.

По крайней мере, когда мать сердится, говорить на сленге она позволяет себе не только со мной, хоть это радует.

35. Бренда

Я в «Хилтоне», сижу в последнем ряду на лекции по пластической хирургии. Сегодня вроде должны рассказывать об изменении формы груди и липосакции. Я устроилась поудобнее, да так, чтобы лишний раз не обращать на себя внимания, и принялась следить за входящими в зал – жду, когда войдет она. Прошла неделя с того момента, как мне стало известно об измене мужа. Уж семь дней я перевариваю эту новость, не делясь ею ни с одной живой душой. Только-только обо всем узнав, я была уверена, что, вернувшись домой, немедленно брошу обвинения Джиму прямо в лицо и погляжу, что он на это ответит. Но когда я вошла в дом и увидела его лежащим на диване, что-то в душе у меня переменилось. Помню, как выключила телевизор. Помню, что была готова взорваться от злости на предателя, но, увидев в его глазах растерянность оттого, что я прервала его отдых у телевизора, смешалась. Внезапно меня охватил ужас. Я осознала, что, выпалив правду, безвозвратно изменю свою жизнь – мою, его и дочери. Все гневные речи об измене, о брачных обетах, о боли и омерзении остались кипеть внутри меня.

Прошлая неделя превратилась в кошмар. Когда узнаешь нечто подобное… семидневное предельное напряжение отразится даже на Железном Дровосеке. Так тяжело жить с мужчиной, которого даже видеть не хочется: постоянно мучают мысли о том, где побывали его руки, каких частей тела он касался губами. Когда муж звонит с известием, что вновь, дескать, задерживается на работе, мне представляется одно и то же – она сидит рядом, она ждет его в постели. Может, прямо сию минуту, во время звонка она целует его в шею? Может, когда он рассказывает мне о том, что на работе аврал и ему придется задержаться, они оба обнажены…

Всем я объясняю, что неважно себя чувствую, что мне плохо работается из-за простуды. На выходных Джим даже предпринял попытку заняться со мной сексом. В воскресенье, около половины девятого утра. Я проснулась оттого, что он, придвинувшись, старался прижаться ко мне. Когда я почувствовала, как его напряженный член коснулся моих ягодиц, меня замутило. Он сунул руку мне под ночную рубашку, притронулся к моей груди, и каждый мускул моего тела напрягся от омерзения. Я резко отбросила его руку, сославшись на недомогание. Поверить не могу в подобное свинство. Всю неделю он спит со своей шлюхой, а на выходных имеет наглость приставать ко мне. Я, честное слово, не знаю, смогу ли когда-либо теперь заняться с ним любовью. Повторюсь: даже смотреть на него противно. В моих глазах он жалкий лжец и изменник… провонявший потом другой женщины.

Причудливое сплетение эмоций: я до ужаса боюсь потерять мужчину, к которому не испытываю ничего, кроме отвращения. Но еще больший страх вызывает мысль о том, что может произойти, если вся эта история вскроется. Вдруг он бросит меня ради нее? Что, если Джоди станет одной из тех девочек, которые видят отца только по выходным? Неужели я превращусь в мать-одиночку? Я не готова отказаться от семьи. Часть меня все еще любит Джима и хочет, чтобы наш брак не распался. Я также не могу избавиться от вопросов о том, сколько же моей вины в измене мужа. В постели я далеко не тигрица… да ладно, кого я обманываю – моему мужу почти год приходилось практически умолять собственную супругу о сексе раз в неделю… посредственном сексе раз в неделю.

Я все еще не знаю, что бы такое предпринять. Но нечто необъяснимое привело меня сегодня сюда, я чувствовала, что следует прийти… и не для того, чтобы узнать побольше о липосакции или имплантатах. Я пришла, чтобы увидеть Жизель. Я должна вновь ее увидеть – женщину, с которой спит мой муж. Не могу объяснить, зачем это мне понадобилось, но интуиция настойчиво велит мне хотя бы просто посмотреть на нее. Может, мне нужно понять, что в ней есть особенного, отчего Джим находит ее привлекательной. Наверное, нужно узнать, что есть у нее такого, чего нет у меня.

Лекция вот-вот начнется. И тут свершается парадное прибытие Жизель. Я слежу за тем, как она входит в дверь, как идет по проходу между креслами и садится, а в моем горле поднимается ком. Ловлю себя на том, что гляжу на нее отнюдь не так, как на всех остальных женщин. Я замечаю каждую деталь – ее каштановые волосы длиной чуть выше плеч не помешало бы умастить бальзамом и немного выпрямить, брови надо бы выщипать, разглядываю ярко-красный лак на ее ногтях, грудь, талию, щиколотки… бедра, одежду, макияж. Она не то чтобы красавица, да к тому же полнее, чем я. Ее обтягивающая юбка заканчивается чуть выше колен, а три верхних пуговицы блузки расстегнуты. Такая одежда не подходит ни ее фигуре, ни возрасту. Так и слышу, как издевается Нора: комментирует, что такая юбка лишь подчеркивает ее нависающий дрябловатый живот, что распахнутая блузка привлекает внимание лишь к тому, что грудь у нее обвисла и кожа в области декольте несвежа.

Первую половину лекции я ничего не слышу из того, что рассказывает врач. Включаюсь в тот момент, когда он говорит о липосакции. Доктор Редклифф показывает нам липосакционный стек и объясняет, каким образом с его помощью убирают жир. На экране сияет голый женский зад, в одну из ягодиц воткнута эта штуковина. Три недели назад подобное фото показалось бы мне излишне откровенным, даже непристойным и вогнало бы в краску, но сейчас я едва замечаю все эти щекотливые подробности. Двадцатидневный курс лекций об операциях – и я почти привыкла к бесстыдным иллюстрациям подобных процедур. Теперь мне кажется, что пластика – это некий ритуал, через который должна пройти каждая женщина, обыденная мелочь, вроде как уложить волосы или сделать маникюр.

На протяжении всей презентации я не могу отвести от Жизель глаз, и в какой-то момент она, конечно, замечает меня и улыбается в ответ. Пытаюсь улыбнуться и я, но трудно сказать, что получилось – улыбка или гримаса. Я до ужаса боюсь, что нам придется заговорить, но как только объявляют перерыв, беру пальто и тайком следую за ней к выходу из отеля.

Когда я вышла на улицу, то обнаружила, что она уже закурила и сидит на скамейке, слева от входа.

– Я могу присоединиться?

– Конечно.

Присаживаюсь, вытягиваю из кармана сигареты, вынимаю одну из пачки. Она наклоняется ко мне и предлагает прикурить от ее зажигалки.

– Спасибо.

– Прошу прощения, я не припомню – мы познакомились? – спрашивает Жизель.

– Хм… нет, по-моему. Меня зовут Брен… Миртл, – отвечаю я.

«Миртл? Откуда взялось это имя?»

Почему при выборе вымышленного имени я не наша ничего другого, как представиться, как будто девяностолетняя старуха? Я ведь собиралась назваться своим собственным именем, но передумала. Мне не хочется, чтобы она поделилась, если вдруг к слову придется, с Джимом, что встретила некую Бренду.

– Миртл. Необычное имя. Выразительное. Мне нравится. Меня зовут Жизель.

«Да, и я знаю, кто ты такая».

– Да, я помню, – хоть я и стараюсь говорить спокойным дружелюбным тоном, нервничаю так, что меня трясет. – Ты, я смотрю, не надела своего медвежонка.

Сегодня не так холодно, как было на прошлой неделе, и ее пальто не застегнуто.

– Да. Думаю, что мистер Тедди ушел в отставку на неопределенный срок, – смеется она. – Хотя он все еще на тумбочке… смешит меня каждый раз, как я на него гляну. Джим такой растяпа.

– Джим? – переспрашиваю я, словно не понимаю, о чем она говорит.

Слышать имя собственного мужа из ее уст в таком контексте – переживание сюрреалистическое.

– Джим – это мужчина, с которым я встречаюсь. Он милый, но какой-то… недотепа. Ему нужно бы попасть в «Натурал глазами гея» [40]40
  «Queer Eye for the Straight Guy» – телевизионное реалити-шоу о «великолепной пятерке» гомосексуалистов, которые в свободное от работы время занимались тем, что выбирали гетеросексуального мужчину и преображали его: учили ухаживать за своей внешностью, одевали в модную одежду и т. п. После чего представляли миру «нового мужчину».


[Закрыть], – хихикает она. – Интересно, что сказал бы Карсон Крессли [41]41
  Карсон Крессли – модельер-стилист, участник программы «Натурал глазами гея».


[Закрыть]о кулоне-медвежонке.

Я несколько деланно смеюсь вместе с ней, хотя понятия не имею, кто такой Карсон. Что-то вроде бы я такое слышала о сериале, но ни одной серии не видела. Видимо, стоило узнать об этом побольше. Мне всего тридцать шесть. Следует не ставить на себе крест и не отворачиваться от поп-культуры. Дочка, кстати, постоянно мне об этом твердит. Недавно Джоди смотрела очередную ерунду по телевизору, и на экране появилось какое-то чудище. Оно было почти обнажено, а то, что было надето на ней (существо оказалось женского пола), очень хорошо подошло бы проститутке. Джоди не могла поверить, что я не знаю, кто мелькает на телеэкране. Она сказала, что это Малютка Ким [42]42
  Чернокожая певица ритм-энд-блюза.


[Закрыть]. Что ж, поверьте мне, внушительный бюст этой «красавицы» был прикрыт чисто символически. Она что, не могла надеть что-нибудь менее похабное? Да я в душевой кабинке прикрыта больше, чем она на государственном канале! Я было собралась приказать Джоди выключить телевизор, но так и обомлела от вызывающей сексуальности певицы, упала на диван и стала смотреть ее выступление вместе с дочерью. Не знаю точно, чем заворожила меня эта программа, но после просмотра я поняла: самым привлекательным моментом было то, что Малютка Ким – полная моя противоположность. Ей комфортно в условиях, которые мне причиняют исключительно неудобства…

– А, вот он, значит, какой, – произношу я, стараясь поддержать разговор.

– Ага. Вообще-то, даже любопытно… какой он недотепа. Есть в этом парадоксальная мужественность.

– Ты находишь?

– Да. Джим классный парень. Но хватит о нем. А ты, Миртл, замужем?

– Ах, нет, – отвечаю я, и сбиваюсь, понимая, что Жизель могла заметить мое обручальное кольцо. – То есть да, – нервно смеюсь я.

– Счастлива?

– Ну, не знаю…. наверное, да.

При этих словах страшно захотелось плакать. Лицо мое скривилось, подбородок задрожал, как у всякого, кто старается скрыть слезы.

– С тобой все в порядке? – с искренним беспокойством спрашивает Жизель.

– Да, – мне удается-таки справиться с собой. – Сегодня день не задался. Я просто устала.

– Понимаю тебя. А чем ты занимаешься?

– Я дизайнер в консультационной компании.

– О, звучит интересно! – с подъемом говорит Жизель. – Тебе нравится?

– Нормально вроде, – я не в силах разделить ее энтузиазм.

– Наверное, ответственная у тебя работа.

– Бывает.

– Так ты разрабатываешь дизайн брошюр и прочей подобной мелочи?

– Ага, а еще кучи презентаций и вебстраниц.

– И где ты выучилась всему этому?

– Так само по себе получилось – опыт. Начинала с должности секретаря, а там одно освоила, а потом другому научилась, и пошло-поехало.

– Надо же, круто. Тебе есть чем гордиться.

«Хм… может, и вправду?..»

– Да нет, все это мелочи, – отвечаю, и вдруг до меня доходит, что совсем ненадолго – всего на пять секунд, – но я забыла о Джиме и его интрижке. А ведь все, что я делала, – думала о себе и рассказывала о своей работе.

Я боялась, что разговора с Жизель не получится, но мы беседуем уже довольно продолжительное время, хотя инициатором выступает она. По ходу дела я начинаю понимать, что притягивает к ней мужчин. Она не королева красоты, конечно, но есть за этим нелепым фасадом какая-то внутренняя привлекательность – то, как она жестикулирует, ее искренний интерес к собеседнику, открытая улыбка.

После перерыва по пути в зал я спрашиваю Жизель о том, как она смотрит на то, чтобы после лекции выпить где-нибудь чашечку кофе, и она соглашается. Чем больше мы говорим, тем отчетливей я понимаю, что Жизель умеет дать собеседнику ощущение покоя и самоуважения. Неужели именно это так нужно было моему мужу? Она заставляет его почувствовать себя уверенным и значимым? Пока неясно, необходимо все как следует разузнать.

36. Нора

– Да, это было весело. На коньках я не катался уже несколько лет, – говорит мне Оуэн.

Усевшись на скамейке у катка в Саду скульптур, мы пьем горячий шоколад. Несколько дней назад Оуэн позвонил, и мы договорились встретиться. Сначала мы хотели провести вечер без затей: пообедать, сходить в кино; но я вместо этого предложила сходить на каток. Мне пришла в голову идея провести время так, чтобы он заметил, в какой хорошей форме я нахожусь, к тому же катание на коньках заставляет меня почувствовать себя молодой и полной энергии. Мне хотелось, чтобы Оуэн заметил, как мне нравится отдыхать на свежем воздухе, невзирая на то, что стоит мороз.

– Рада, что тебе хорошо. Я стараюсь выбираться на лед пару раз в сезон. В детстве мы с сестрами садились на метро и отправлялись в Манхеттен на каток в Рокфеллеровском центре. На каникулах непременно хотя бы раз, но выбирались. Без этого для меня не было Рождества – без катания на коньках под огромной елкой Рокфеллеровского центра.

– Ах вот почему ты так хорошо катаешься, а я такой неуклюжий.

– Ты неплохо справился, – лгу я.

Оуэн на катке – это форменные двадцать два несчастья, что мне, однако, сыграло только на руку. В попытке устоять на ногах он постоянно хватался за меня. Сдается мне, что это свидание повысило уровень доверия между нами. До тех пор, пока Оуэн не научился хотя бы стоять на коньках, мы то и дело смеялись – очень уж забавно он падал, – а когда ему удалось научиться осторожно передвигаться по льду, мы чудесно поболтали. И, думаю, никому не стало хуже оттого, что пару раз я специально споткнулась. Только чтобы показать, что и я тоже не выдающаяся спортсменка. Да, знаю, это глупо – делать вид, что ты чего-то не умеешь, стараясь не задеть мужское самолюбие, но ничего не попишешь, если надо, чика, значит надо. Невинное кокетство: когда я прикидывалась, будто теряю равновесие, то непременно хваталась за него. Я катаюсь на коньках с раннего детства, прочно стою на них лет с пяти, но упустить шанс дотронуться до прекрасного тела своего партнера я просто не могла себе позволить.

– Мне это начинает нравиться. Надо будет нам еще раз вернуться сюда, чтобы я попрактиковался, а ты не притворялась, стараясь подсластить мне пилюлю, – говорит он, ухмыляясь.

Ой! Попалась!

– Понятия не имею, о чем это ты, – нахальничаю я, имитируя акцент докучливых южных женушек. – Что же это, неужели мне срочно надо совершенствовать свои актерские навыки?

– Да, но смотреть, как ты стараешься, чтобы не обидеть меня, было забавно. Хотя делать это было вовсе не обязательно.

– Мне было приятно, – он нравится мне все больше и больше.

– Знаешь, я вырос с тремя сестрами, так что проблем с тем, что женщина делает что-то лучше меня, нет.

Я смеюсь.

– С тремя сестрами, значит? Я выросла с двумя сестричками… и тремя братьями.

– Ого, большая семья. У твоих родителей забот, наверное, было невпроворот.

– Да, но они справлялись, и неплохо, – отвечаю я, вовсе не уверенная в правоте своих слов.

Да, мы, дети, росли вполне счастливыми, но сказать, что у моих родителей дел было «невпроворот» – сильное преуменьшение. Их жизнь вращалась вокруг подрастающей ребятни. Более двадцати лет они не имели ни капли свободного времени для себя. Я знаю, что родители не планировали завести шестерых отпрысков, но, придерживаясь глупого католического предрассудка, они не признавали контрацептивов. Мама с папой, без сомнения, любили нас и не разочаровались в том, что мы появились на свет, но иногда, глядя на мать, я не могла не пожалеть ее. Если она была не на работе, то занималась хозяйством, вырезала купоны, дающие скидку на разные товары, стараясь всеми силами растянуть семейный бюджет. Моя бабушка жила неподалеку, часто приезжала и жила с нами подолгу, чтобы Mami могла лишний раз отлучиться в магазин или в парикмахерскую – такие вылазки были единственными случаями, когда ей удавалось оставаться одной. Я часто размышляю о жизни своей матери. Наверное, именно по этой причине я не хочу обзаводиться ребенком. Даже странно, но я единственная среди своих братьев и сестер, у кого нет детей. У меня тринадцать племянников и племянниц, которые, если честно, стали одной из причин моего переезда в Вашингтон. Я устала. Братья и сестры то и дело ходили ко мне в гости со своими детьми, которые не стеснялись устраивать в моей квартире хаос. А моя сестра Ракель порой вообще считала возможным оставлять на меня своих отпрысков в уверенности, что я, а куда деваться, присмотрю за ними. В один момент я поняла, что мне просто жизненно необходимо избавиться от такой семейной жизни. Я начала поиски работы в Бостоне и Вашингтоне, и, в конце концов, нашлось место в «Сондерс энд Крафф». В Вашингтоне работать очень удобно: от семейных разборок и детей я держусь в стороне, но для поездок к родственникам (когда мне вздумается) – живу достаточно близко. Обычно я задерживаюсь у них в гостях до того момента, когда начинаю припоминать, почему уехала подальше от семейства.

– Что ж, ты выросла и стала неплохим человеком.

– Спасибо.

– Не пора ли нам возвращаться? По-моему, морозных прогулок на сегодня достаточно.

– Да, пойдем.

Мы поднимаемся и идем прочь от катка. Сделав всего несколько шагов от скамейки, он берет меня за руку: мы, наверное, становимся похожи на двух подростков. У меня на душе словно бабочки порхают. Странно даже – подобных чувств к мужчине я не испытывала уже несколько лет. Даже не знаю – что меня в нем так сильно привлекает? То, как он выглядит? Доброта в его глазах? Или мужская сила, которой так и веет от него? А может, всему причиной череда ужасных свиданий, которая и привела меня к желанию довериться мужчине, похожему на Оуэна, – этакому мачо с шармом и преисполненному спокойствия.

Он вызвался проводить меня. Я говорю, что могу высадиться из его авто в начале улицы, потому что вся дорога вдоль моего дома забита припаркованными автомобилями, но он упрямится, находит место и, пристроив кое-как машину, ведет меня к парадной.

– Я прекрасно провел время, – говорит он у дверей моей квартиры и с этими словами наклоняется, чтобы поцеловать меня. Мы обнимаемся, и я словно растворяюсь в нем. Хочется пригласить его зайти, но я питаю к Оуэну какое-то новое для себя чувство и не хочу торопить события.

– Надеюсь, мы скоро снова встретимся.

– С удовольствием, – отвечаю я. И тут вспоминаю: на следующей неделе у меня операция, после которой мне потребуется как минимум три недели, а может, и больше, прежде чем я смогу увидеться с ним.

– Звони, – упавшим голосом добавляю я, теряясь в мыслях, как буду объяснять трехнедельный перерыв в наших свиданиях.

Можно будет сказать, что мне пришлось уехать из города. Или придумать что-нибудь о сложностях на работе. На крайний случай совру, что умер кто-то из родственников. Понятное дело, о пластической операции я ничего не скажу – подумает еще, что я старая развалина.

– Конечно, позвоню, – отвечает он и немного колеблется, глядя мне в глаза. – Спокойной ночи, – как будто на что-то решившись, произносит мой герой. Возможно, он огорчен тем, что я не пригласила его войти.

– Спокойной ночи.

Секунду-другую я смотрю ему вслед, а потом вхожу в квартиру. Заперев дверь и прислонившись к стене, я пытаюсь представить, что он подумает, когда увидит меня после операции – всю подтянутую и отлакированную. Он уже сейчас от меня в восторге, и я жду не дождусь услышать то, что же он скажет, когда я посвежею.