Текст книги "Подтяжка"
Автор книги: Патрик Санчес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 24 страниц)
43. Нора
– Нервничаешь? – спрашивает меня Бренда.
– Да уж…
Мы сидим в приемной Вашингтонского медицинского центра. Настал наконец день моей операции. Я довольна тем, что время пришло, радуюсь, предвкушая, как я буду выглядеть, когда все заживет, но не могу не бояться – а вдруг что-то пойдет не так как следует. Вдруг из меня получится нечто перетянутое, и я буду выглядеть, как Мелани Гриффит или Николетт Шеридан? А если хирург заденет нерв, и на всю оставшуюся жизнь одно мое веко останется ниже другого? Или, не дай бог, я подхвачу какую-нибудь инфекцию и вообще умру?
– Знаешь, еще не поздно отказаться.
– Что? Ты шутишь? Я проверила врача, разузнала все об операции. Я мучилась, выбирая, что именно, какую часть тела следует оперировать. Чтобы расплатиться с клиникой, я завела специальную кредитку. Я выбила отпуск на работе, а Оуэну соврала, что еду в Нью-Йорк и не могу с ним встречаться – нужно ведь выкроить себе время для выздоровления. Мы уже в клинике. Операционную готовят. Ну уж нет! Теперь отступать поздно, – выдаю я Бренде, повторяя все то, что говорила сама себе сотни раз, увещевая не повернуться и не убежать с криками ужаса от больницы куда подальше.
– Что ж, хорошо, – произносит Бренда. – Я могу как-нибудь помочь тебе расслабиться?
– Ох, нет, но за предложение спасибо. Спасибо и за то, что привезла меня сюда, что согласилась проводить домой и присматривать за мной, пока все заживет.
– Не за что, я с удовольствием.
Гляжу на Бренду и жутко радуюсь, что у меня есть такая подруга. У меня не так уж много друзей. Вообще, если не считать моих сестер, то Бренда – единственная. Да, мужчин я знаю множество, но женщины-друзья мне никогда не требовались. Даже смешно: столько приятелей среди мужиков я нажила, а в клинику меня привезла единственная подруга. В Нью-Йорке у меня семья, но здесь и сейчас я могу рассчитывать только на Бренду, а у нее и без меня есть о чем волноваться – Джим и Джоди. Даже страшно, до чего я одинока: нет мужа, нет детей, и до недавнего времени мне это нравилось, однако операция заставляет на многое взглянуть по-иному. Когда я бронировала дату операции, секретарь сообщила, что мне понадобится кто-нибудь, кто привезет и отвезет меня из клиники – и это должен быть не таксист, не водитель арендованного авто. Непременно требуется присутствие друга или члена семьи. Конечно же, первая моя мысль была о Бренде. Но мысль о том, как бы мне пришлось, когда бы не ее участие, пугает и беспокоит. Нет никого на свете, кого еще я могла бы попросить о подобном.
– Бренда, ты такая везучая, у тебя есть муж, дочь… семья, в общем.
– Думаешь? – ее голос звучит так, словно она подозревает меня в неискренности.
– Да. Вот в такие моменты я жалею, что не остепенилась, не вышла замуж и не завела пару ребятишек.
– Правда?
– Как тебе сказать… не знаю. Возможно, это стресс в ожидании операции. Но чем старше я становлюсь, тем больше задумываюсь, что было бы неплохо иметь дочь или сына… да и мужа тоже не помешало бы завести. Иногда я волнуюсь, думая о том, кто позаботится обо мне, когда я буду старая и седая.
Стоило мне это произнести, как я осознала, насколько эгоистичны мои слова – получается, что единственная причина, по которой я хочу иметь детей, это страх оказаться в старости в каком-нибудь доме престарелых, загнуться немощной в луже собственной мочи. Но, с другой стороны, именно по схожей причине мне и не хотелось детей – я слишком эгоистична, чтобы чем-либо с ними делиться. Не хочу стать одним из тех родителей, которые рожают ребенка, а затем жалеют денег, времени и труда, необходимых на то, чтобы его вырастить. У моей матери никогда не было дорогих вещей, потому что весь семейный доход съедали шестеро ртов. Она никогда не жалела, но если бы мне пришлось вместо оплаты счетов от «Поттери Барн» или «Сакс» отстегивать деньги на педиатра или уроки балета, я была бы как минимум недовольна. И что, это означает, что я – плохой человек? Вряд ли. Я была бы плохим человеком, если бы, приходя к подобным умозаключениям, тем не менее завела бы детей.
– Тебе еще совсем не поздно обзавестись потомством. Многие женщины рожают и за сорок. Но растить ребенка нелегко, – добавляет Бренда.
– Да, я знаю. Ты Джил давно видела? – вспоминаю я нашу начальницу. – Помнишь, она притащила своего младенца на работу? Я была в ужасе. Ребенок срыгнул, и все потекло по ее блузке, а она, кажется, даже не заметила. А если и заметила, то не обратила внимание. Не могу себе представить, что я буду ходить целый день с блевотиной на рубашке.
– Это не блевотина. Просто младенец срыгнул. Такое бывает с новорожденными, – со смехом объясняет Бренда.
В это мгновение появляется сестра, которая называет мое имя и просит следовать за ней.
Мы с Брендой одновременно встаем, и она меня обнимает.
– Буду ждать тебя здесь, – ободряющим тоном говорит она.
– Еще раз спасибо за то, что делаешь это для меня.
Я поворачиваюсь и иду по длинному коридору за медсестрой, которая приводит меня в небольшую гардеробную. Она задает несколько вопросов, еще раз уточняет список процедур, на которые я записана, заполняет что-то в моей анкете, а затем выдает мне больничный балахон, упакованный в целлофановый пакет, просит переодеться, запереть все свои вещи в шкафчик у стены и, когда буду готова, отдернуть занавеску. Она не грубит, но холодна и методична, словно робот – не самый лучший компаньон для встревоженного пациента перед хирургической операцией. Сестра делает шаг назад, задергивает штору, а я гадаю – она ко всем так относится или только к зацикленным на себе самовлюбленным дамочкам, которые приходят к хирургу отнюдь не по медицинским показателям, а на пластические операции, и потому не заслуживают никакого сочувствия. Могу себе представить, как она возвращается на пост и рассказывает другим медсестрам о клиентке средних лет, желающей освежить увядающую красоту.
Раздевшись и накинув балахон, я одергиваю штору. Через несколько минут появляется та же мрачная медсестра и просит следовать за ней. Я вхожу в большую палату, где стоят шесть или семь больничных каталок, отгороженные друг от друга ширмами. Все каталки пусты, кроме одной – на ней лежит престарелая дама, которая, кажется, спит. Сестра указывает мне на одну из каталок, я усаживаюсь на краешек. Она объясняет, что это предоперационный покой и что мой хирург и анестезиолог вскоре прибудут сюда.
Хочется попросить у нее какой-нибудь журнал, чтобы почитать, отвлечься, коротая время ожидания, но странно – я стесняюсь. Во мне гнездится какой-то страх: вдруг она будет бранить меня, если я попрошу что-нибудь – скажет, например, что и без подражателей Дженнифер Лопес у нее хватает действительно страждущих пациентов. И вот я сижу на каталке, жду и размышляю. Вспоминаются слова Бренды: «Еще не поздно отказаться, знаешь ли». Снова закрадываются мысли о том, что операция может пойти не так, как следует, но я заставляю себя думать о переменах к лучшему. Я мечтаю о том, насколько лучше буду выглядеть. Как моя переносица будет прямой и ровной – мой нос избавится от искривления, которого никто не замечал, но меня-то оно все равно беспокоило. Как щеки станут полными и гладкими, будто в юности, а глаза больше не будут выглядеть старыми и усталыми.
Я погружена в мечты об обновленной Норе, когда рядом появляется доктор Редклифф. В отличие от медсестры он бодр и приветлив и уже одет для операции. В медицинском халате, с волосами, скрытыми под хирургической шапочкой, он выглядит старше, чем мне казалось при первых встречах. Сначала я думала, что ему чуть за сорок, но теперь я готова прибавить ему еще десяток лет. Что ж, чем старше – тем опытнее, успокаиваюсь я. Он произносит стандартную речь о том, что волноваться не о чем, и дает три листочка бумаги.
– Вот рецепты. С вами кто-нибудь приехал?
– Да, в приемной ждет подруга.
– Прекрасно. Если хотите, я попрошу кого-нибудь отнести рецепты ей. Пока вы в операционной, она могла бы сходить и купить все необходимое. Уверяю вас, по пути домой вы будете не в настроении заезжать в аптеку.
– Хорошо, – не спорю я. Но его слова заставляют меня нервничать.
– Один рецепт – на болеутоляющее. Другой – на противовоспалительное. А третий – на ректальные свечи от рвоты.
– Что-о?
– Свечи от рвоты. После ринопластики вам придется сглатывать много крови, а от этого может мутить.
Глотать кровь?! Он ни о чем подобном на консультации не упоминал!
– А таблетку вы не можете мне выписать? – Мне не светит совать что-либо в задницу.
– Могу, но вряд ли вам удастся ее проглотить, а уж тем более удержать в желудке. Если против рвоты вы воспользуетесь свечами, то сможете проглотить и противовоспалительное, и болеутоляющее.
Я киваю, немного раздраженная тем, что истории о глотании крови и рвоте слышу уже в больничном балахоне, так сказать, по дороге на хирургический стол.
Он замечает мое волнение и считает своим долгом приободрить:
– Не бойтесь, все будет в порядке.
Я слабо улыбаюсь, и он открывает еще несколько занятных подробностей. Затем он сообщает, что мы встретимся в операционной, и уходит прочь из палаты. Через пару минут появляется еще один джентльмен, престарелый, старше уже знакомого хирурга, и представляется: доктор Джордан, анестезиолог. Он немного рассказывает мне о том, что такое общий наркоз и как он действует. Просит меня лечь, расслабиться и втыкает иглу от капельницы мне в запястье. Укол не сильнее, чем во время процедуры впрыскивания ботокса.
– Так не больно?
– Нет.
– Великолепно. Теперь через иглу я введу анестезию, – сообщает он. – Будьте добры, начните обратный счет от сотни. Готовы?
– Сейчас? – спрашиваю я. И в ответ на его кивок начинаю:
– Сто, девяносто девять, девяносто восемь, девяносто семь…
44. Камилла
– Все в порядке? – спрашивает Джил, когда я закрываю дверь в ее кабинет и сажусь в кресло у стола. Ей должно быть любопытно, зачем я просила о встрече.
– Да, все в порядке. Прошел уже почти месяц, как я работаю в компании, я подумала, что тебе, наверное, хочется узнать о том, что произошло за это время.
– О да, прекрасно.
– Я считаю, что за короткий срок продвинулась, и далеко, – передаю ей лист бумаги. – Здесь подробные отчеты о том, что я сделала, расписаны по минутам. Можешь посмотреть позднее.
– Спасибо, – говорит она и откладывает отчет в сторону. Бьюсь об заклад, как только за мной закроется дверь ее офиса, она отправит его в корзину.
– А вот письменный доклад о моих личных достижениях, – передаю ей еще бумаги. – Когда будешь читать, непременно заметишь, что я получила отчеты по труду от каждого сотрудника департамента. Также учтены часы, затраченные отделом на различные задания. Такой же отчет я составляю в Excel, и, когда наберу больше информации, ты получишь развернутые данные. В сотрудничестве с отделом продаж мы разработали единый шаблон со структурой и дизайном презентации… так сказать, брендовый шаблон. Вот пример того, что у нас получилось. – Еще лист бумаги ложится на стол. – Я заодно разработала своеобразный реестр дизайнов для шаблонов. Основывается он на «Книге стиля», Ассошиэйтед-пресс. Я планирую обучить единому стандарту всех копирайтеров, чтобы тексты были единого формата. Вот прототип. – Снова лист. – Дизайнерский отдел размещает все презентации в корпоративной компьютерной сети, так что любой работник сможет иметь к ним доступ. Хотя Нора возится с этим дольше, чем я ожидала.
Ну да, сознаюсь, я копаю под Нору. Она красивая – так пусть получает по заслугам.
Джил смотрит на меня с удивлением. Кажется, она поражена тем, что в департаменте есть человек, который добросовестно выполняет свою работу, а это редкость в корпоративной Америке. Я продолжаю рассказ о других своих проектах и гружу ее отчетами на всю катушку. Бумаги она даже и не просмотрит, но все равно нужно их отдать. Я давно поняла, что для того, чтобы люди поверили, что ты трудишься, следует предъявить им хоть какие-то документальные доказательства. Слова, как ни тверди их, – ничто. Слова, написанные на бумаге, – все.
– Камилла, вот это да! Ты на коне. Я впечатлена. Выделю время на неделе и прочту твои отчеты.
– Благодарю. – Делаю паузу и тяжело вздыхаю. – Вообще-то одной из причин, по которой я хотела показать тебе все, что сделано, было желание продемонстрировать верность компании и этой работе.
– Должна признать, тебе это удалось.
– Рада, что ты так думаешь, потому что я хочу кое-что у тебя спросить… попросить.
– Пожалуйста.
– У меня некоторые финансовые затруднения. Моей матери нужна операция – гистэректомия, но у нее нет страховки, а я не могу помочь ей в оплате, – вру напропалую. – Очень хочется, чтобы она получила лучшее лечение, но на операцию у меня денег нет. Вот я и решила узнать, есть ли шанс получить аванс в счет зарплаты, чтобы помочь ей.
Джил мгновенно напрягается.
– А как насчет «Медикэйд» [45]45
Специальная социальная программа для ньюйоркцев, которые не в состоянии оплатить собственные медицинские счета.
[Закрыть]? Она не подходит?
«Вот вляпалась! Об этом я не подумала!»
– Нет, она работает и живет на зарплату, но на страховые выплаты, чтобы покрыть лечение, денег у нее уже не хватает. Операция стоит семь тысяч долларов.
– А разве государственные клиники не обязаны оперировать в таких тяжелых случаях вне зависимости от того, есть у пациента страховка или нет?
«Вляпалась вдвойне!» Надо было получше продумать эту ложь!
– Ну, это не столь срочная операция. Так что они могут поставить ее в очередь и заставить ждать несколько месяцев. А ее мучают сильные боли.
«Мучают, интересно, боли тех, кому делают гистэректомию? Понятия не имею».
– Хм, – Джил опускает взгляд. – Сочувствую вашей семье, но ты работаешь у нас всего несколько недель. Я уверена, что мне не удастся убедить высшее руководство выдать такой крупный аванс новому работнику. Не думаю, что они дадут такую крупную сумму какому-либо сотруднику, и не важно, сколько он проработал.
– Ты уверена?
Положение кажется безысходным. Мне просто необходимы имплантаты в задницу. Мне они НУЖНЫ!
– Очень жаль, Камилла. Да, ты прекрасно поработала. Но семь тысяч долларов! Нет, об этом не может быть и речи. У тебя есть кредитки? А может, взять банковскую ссуду?
– Мне такой кредит не дадут, – отвечаю я, стараясь удержать слезы.
– Очень жаль, Камилла. Хотела бы я помочь, правда.
– Хорошо, – мямлю я, поднимаясь со стула – необходимо выбраться отсюда прежде, чем я зареву. – Спасибо, что выслушала, – добавляю упавшим голосом и выхожу за дверь.
Возвращаюсь в свой кабинет с опущенной головой и, как только добираюсь до стола, теряю над собой контроль. Я закрываю лицо руками и рыдаю. Все, чего мне хочется, это быть красивой! Разве я многого прошу? Все, чего мне хочется, – это чтобы моя задница не была плоской. Ну что эти семь тысяч долларов для компании, ворочающей миллионами?
Еще несколько минут я купаюсь в жалости к себе. Затем сморкаюсь, успокаиваюсь, откидываюсь в кресле и начинаю смотреть на проблему с другой стороны. Как еще можно достать денег на операцию? Я думаю и думаю, и наконец нахожу выход: у меня остается одна дорога – продать бабушкино кольцо.
45. Нора
– Мисс Перес! Мисс Перес! – слышу я голос своей учительницы начальных классов. Она всегда называла учеников по фамилиям. За это я ее любила – она заставляла нас почувствовать себя взрослыми. Как здорово качаться на качелях в школьном дворе! Что же она так кричит – зовет меня обратно в класс! «Но я не хочу делать уроки, – думаю я, раскачиваясь и того пуще. – В школе скучно».
– Мисс Перес? – вновь доносится до моих ушей, я прихожу в себя и понимаю, что качели и школа мне приснились. Оказывается, я лежу на носилках. Пытаюсь открыть глаза, но они словно склеены. Ценой невероятного напряжения мне удается приподнять веки настолько, чтобы разглядеть медсестру, стоящую рядом.
– Как вы себя чувствуете? – спрашивает она.
Картинка, которую я могу рассмотреть, нечеткая, все расплывается перед глазами. Гляжу на медсестру, пытаюсь сообразить, где я нахожусь и что произошло, – на это требуется секунда-другая. Голова раскалывается, щеки словно сдавлены. Я не могу дышать через нос, а во рту так сухо, словно он набит ватой.
– Немного больно, – пытаюсь произнести я, но мой голос слаб и надломлен.
– Этого следовало ожидать. Доктор Редклифф сказал, что операция прошла великолепно.
Хотелось бы рассказать ей, что, по моим ощущениям, все далеко не так хорошо, но на то, чтобы произнести еще хоть одну фразу, у меня нет сил. Мне даже не поднять веки, не открыть еще раз глаза.
– Скоро я вновь вас проведаю. Пока что отдыхайте, – произносит медсестра, и я слышу ее удаляющиеся шаги. Я остаюсь один на один с болью в полной темноте.
Спустя несколько минут я чувствую, как что-то теплое капает мне на лицо и подбородок. В полузабытьи я пытаюсь вытереть лицо руками. С трудом открываю глаза, которые, должно быть, опухли так, что остались только узенькие щелочки, и вижу кровавые разводы на руках.
– Сестра, – пытаюсь позвать я, но голос мой слаб – и никто не слышит крика о помощи. – Сестра! – выдавливаю из себя вновь, но звук, который мне удалось издать, больше похож на всхлип. Я чувствую, как горячая кровь течет и течет по лицу, вижу пятна на простынях. Ощупываю постель и нахожу нечто, напоминающее пульт управления телевизором. Нажимаю изо всех сил на кнопку. Кровь собирается уже и во рту. Стараюсь не сглатывать, но ее становится так много, что я сдаюсь и пропускаю ее в горло. Наконец, медсестра возвращается.
– Все в порядке, – говорит она так, словно потоки крови из носу – обычное явление. – Не глотайте. Сплевывайте сюда, – она подает мне емкость, напоминающую формой человеческую почку. – Я сейчас вернусь, – обещает она и через пару секунд действительно возвращается. На руках у нее латексные перчатки, она начинает вытирать губкой мое лицо. Каждое прикосновение ощущается так, словно в ее руках наждачная бумага. Затем она дает мне салфетки и советует использовать их для того, чтобы промокать текущую из носа кровь.
Кушетка стоит таким образом, что я полулежу. Я подношу к носу салфетку и осторожно стираю с лица кровавые сопли. В этот момент в палату входит Бренда.
– Наконец-то они меня пустили, – говорит она, и ее улыбка медленно гаснет. Даже находясь в полузабытьи, я замечаю, как по лицу подруги скользнула гримаса ужаса. Она старается это скрыть, но вполне очевидно, что мой облик пугает.
– Я что, так ужасно выгляжу?
– А… нет… ты выглядишь неплохо.
– Вруша, – хриплю я и пытаюсь улыбнуться, но по лицу растекается такая атомная боль, что я вообще замираю и перестаю двигаться.
Бренда нервно смеется.
– Скажи, это также больно, как кажется… то есть, как ты себя чувствуешь?
– Больно. Очень больно, – отвечаю. Мне хочется плакать. Но я боюсь огорчить Бренду, да и не знаю – можно ли мне пустить слезы, не повредит ли это прооперированным глазам.
– Медсестра сказала, что через несколько часов ты будешь в состоянии поехать домой. Я могу что-нибудь тебе принести? – спрашивает Бренда. Скорее всего, она жаждет выполнить любую мою просьбу – все, что угодно, только бы убраться из палаты и не смотреть на меня.
– Нет, ничего не надо, я в порядке, – отвечаю я, хотя какой, к чертовой бабушке, порядок! Боль ужасная, а говорят, что сразу после операции она еще не так сильна, как будет, когда отойдет наркоз, и в процессе заживления. Боже! Неужели может быть еще больнее?
– Ну, ладно. Тогда я вернусь в приемную, а тебе надо отдохнуть.
– Ты не могла бы посидеть со мной чуть-чуть? – прошу я и слышу в собственном голосе страх и слабость.
– Не вопрос, – отвечает подруга и берет меня за руку. – Если ты хочешь, конечно.
Как хорошо, что она здесь, что держит меня за руку и старается приободрить. Ведь сейчас я беззащитна и очень напугана.
– Ты не представляешь, как я тебе благодарна, – это последнее, что я произнесла, перед тем, как вновь погрузиться в забытье.
46. Камилла
Я снова кручу на пальце бабушкино кольцо – как всегда, когда волнуюсь. Мне еще никогда не приходилось бывать в ломбарде. В прошлом я по-разному доставала деньги, но в отношении скупочных лавок всегда испытывала какое-то предубеждение и избегала их как могла. Но в этот раз я решила дать ломбардам шанс. Если я продам кольцо ювелиру или какому-нибудь частному лицу, то дорогая сердцу вещица будет утрачена навеки, с ломбардами же по-другому – по крайней мере, шанс вернуть драгоценность останется.
Вхожу в двери «Ломбарда Розы» на Седьмой улице и удивляюсь обстановке. Никакой он не грязный, как пишут в душещипательных романах. Это чистое помещение с приятным глазу интерьером: на полу лежат новые ковры, стены уставлены полками, повсюду стеклянные витрины. Пока я стою и рассматриваю часы, ювелирные изделия, фотоаппараты и DVD-плееры, откуда-то из глубины заведения появляется полная женщина средних лет с красивой прической, в которую уложены длинные вьющиеся волосы.
– Чем могу быть полезна? – вежливо интересуется она.
– Э-э… да, – мычу я и как будто нехотя подхожу к прилавку. – Я хотела бы кое-что заложить.
Неизвестно, почему я напрямик не сказала, что хочу заложить кольцо; наверное, стоит мне произнести эти слова вслух, как я перестану чувствовать кольцо своей собственностью.
– Что именно вы, дор'гуша, хотели бы заложить?
Господи, неужели придется сделать это? Я опускаю взгляд на кольцо и стягиваю его с пальца.
– Вот эту вещь, – говорю и показываю бабушкин подарок. Дама протягивает руку, чтобы взять кольцо. Секунду-другую я колеблюсь, но все же кладу свое сокровище в чужую ладонь. Дама подносит кольцо к лампе, и я вижу, как свет играет гранями бриллиантов. Мне хочется отвернуться.
– Это не недавняя ваша покупка, не так ли? Кольцу минимум двадцать лет.
– Да, это моей бабу… – пожалуй, не стоит болтать лишнего, – да, оно старое.
Я не могу вот так прямо сказать, что это бабушкино кольцо. Что можно подумать о человеке, который закладывает обручальное кольцо своей бабушки – разменивает семейную ценность на наличные?
Я гляжу, как тетка исследует кольцо с помощью микроскопа и прочих неизвестных мне приборов. Меня раздражает, что она хватает кольцо своими лапами. Мне в принципе не нравится, что кто-то незнакомый, чужой прикасается к моей реликвии так, словно это просто кусок металла с камнями, имеющий только денежную ценность.
– Это действительно качественные бг'иллианты, – объявляет тетка, закончив с экспертизой. – Я могу дать вам за него две тысячи долларов.
– Две тысячи? Мне из достоверных источников известно, что кольцо стоит пять тысяч.
– Дор'гуша, цена кольца и сумма, которую я за него ссужу – две разные вещи. Так выписывать чек или нет?
Хочется выкрикнуть «нет!». Две тысячи не покроют и трети стоимости операции, но это хоть какое-то начало. Остальное я как-нибудь соберу, а заодно буду выплачивать проценты в ломбард, чтобы потом выкупить кольцо обратно. Я смотрю на даму за прилавком, затем на кольцо и, наконец, произношу:
– Да.
– Мне нужны ваши документы, – говорит она. Я открываю сумочку, чтобы достать свой бумажник, руки мои дрожат. Передавая скупщице свои водительские права, я убеждаю себя, что выплачу залог и верну кольцо обратно. Заполняя чек, она рассказывает о процентах, о ежемесячных выплатах, о сроках, но стоит ли слушать все это. Я смотрю на кольцо, сиротливо лежащее на прилавке. Странно, но мне кажется, что оно тоже смотрит на меня, удерживает мой взгляд, не отпускает. Вдруг, не говоря ни слова, я протягиваю руку, беру кольцо, надеваю его на палец и, не оглядываясь, выхожу из ломбарда. К машине я почти бегу. Как только я захлопнула дверь, из моих глаз полились слезы.
– Как я докатилась до такого?! – кричу я в голос. – Господи, как жаль!
Мои слова не относятся ни к кому конкретно, а может, я прокричала их всему миру сразу.
– Как жаль, – повторяю я, содрогаясь от рыданий и стыда. Перед кем я винюсь, одна в машине? Я каюсь перед бабушкой за то, что посмела соблазниться скупкой – заложить кольцо, купить которое мой дедушка смог через сорок лет тяжелого труда! Я прошу прощения у своих родителей за былое вранье о том, что деньги мне нужны на учебу, когда в действительности все было потрачено на пластику. Мне стыдно перед своими друзьями из Атланты за порушенные отношения, за не отданные им долги. А может, я прошу прощения у самой себя за то, что втянулась в долговую яму.
Еще несколько минут я просто сижу за рулем, не сдерживая слез. Затем поднимаю глаза и вижу в зеркале заднего вида собственное отражение. Все, что я могу сказать:
– Что ты натворила, Камилла Купер? Боже, что ты натворила!
Придя в себя, я поворачиваю ключ зажигания и начинаю выбираться с парковки. Из-за того, что чуть не продала бабушкино кольцо, я испытываю несказанное чувство вины и отвращение к самой себе. Но слезы высыхают, и в голову снова лезут мысли о том, где бы взять денег, чтобы улучшить свой зад. Хотя ответ я уже знаю. Если уж я не могу расстаться с кольцом, то продам вторую ценность, которой владею, – автомобиль.
