Текст книги "Подтяжка"

Автор книги: Патрик Санчес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 24 страниц)

40. Нора

Немногим больше восьми утра, я стою в очереди в «Старбакс» за своей утренней дозой кофеина. Передо мной человек семь, и движется очередь, по-моему, еще медленнее, чем обычно… хуже того, прямо впереди меня стоит какой-то клерк, от которого несет «Олд Спайс». «Этот точно работает на правительство», – думаю я. На клерке дешевые брюки цвета хаки, кроссовки, полосатый галстук и неотъемлемая принадлежность государственного чиновника средних лет – хлопковая рубашка-поло. Хотя по виду он сойдет и за продавца матрасов.

Не знаю, почему я, да и все остальные в этом мире, добровольно соглашаемся с тем, что происходит, – каждое утро мы покорно ждем своей очереди, чтобы потратить три доллара на чашку кофе. Мне следует варить кофе самой, перед тем как выйти из дома, но, наверное, я просто-напросто ленива. Каждое утро дохожу от Коннектикут-авеню, где находится моя квартирка, до офиса на Кей-стрит – всего-то семь кварталов, но по пути мне встречаются три «Старбакса». Ну и как, скажите, не заглянуть хотя бы в один?

Кофе жизненно необходим, особенно сегодня утром. Ночью мне приснился кошмарный сон. Не знаю, чем были вызваны эти страшные видения, но, скорее всего, виной тому неотвратимо надвигающийся день, на который назначено время операции. Так вот, сплю я и вижу, будто мужчины в магазинах могут купить себе женщин. Женщины лежали на полках ровными рядами, словно банки с колой или торты, и я среди них. Оглядевшись по сторонам, я увидела молодых двадцатилетних девушек, устроившихся в отделах сладостей, специй и салатных приправ. Когда мимо них проходили мужчины, они выпячивали грудь и отбрасывали с лица волосы. Я перевела взгляд на своих соседок – о, мой бог, это все сорокалетние дамы! Что-то с моей полкой было не так, и, присмотревшись, я поняла, что мы лежим среди помятых банок с консервированными фруктами и вчерашних багетов. Под полками с молодыми девицами стояла табличка: «Продукты высшего качества. Лучшая цена за истинное качество». Очень хотелось прочесть табличку под полкой с женщинами средних лет, на которой располагалась и моя персона. Я легла на живот, подтянулась к краю и вытянула шею. И вот что, к своему ужасу, я прочла: «Уцененные товары. Внимание: срок действия некоторых продуктов подходит к концу!» Меня разбудил мой собственный пронзительный крик: «Нет!» Проснулась я в панике, мокрая от пота.

Заснуть после пережитого кошмара мне уже не удалось, так что с четырех утра я просто лежала и думала о судьбе уцененных женщин, снова видела, как никому не нужные, словно слова песен Джастина Гуардини, и скучные, как автобиография Ванны Уайт, они лежат там, на полках. Стоит ли упоминать, что я не выспалась и пребываю отнюдь не в добром расположении духа.

…У стойки суетится мелкий тщедушный мальчишка и жутко меня раздражает. Он забрался на табурет и перемешал все буквы на табло, где был вывешен прейскурант. Перевернув случайно полный сливочник и, поглядев на расплывшуюся по стойке лужу, он своими немытыми, скорее всего, ручонками хватает салфетки и принимается протирать стойку, в тщетной попытке навести порядок и чистоту. Интересно, где его мать? Почему эта сучка не держит своего малолетнего пацана при себе? Мимо меня проходит мужчина и внезапно снимает мальчика с табурета:

– Идем, Билли, пора в детский сад.

Голос кажется до боли знакомым. Мужчина поворачивается, держа на руках маленького хулигана, и, к своему изумлению, я обнаруживаю, что передо мной Оуэн собственной персоной. Тут, не знаю почему, но я прячу лицо и стараюсь укрыться за спиной чиновника, в надежде, что Оуэн меня не заметит. Может быть, я боюсь, что его покоробит выражение моего лица – гримаса, которая говорит: «Черт подери… у него есть ребенок, бр-р!»

Несмотря на все мои ухищрения, Оуэн меня таки замечает и здоровается:

– Нора, привет. – Видно, что ему крайне неловко.

– Привет, Оуэн. Как дела? – я всеми силами стараюсь скрыть свое беспокойство.

– Нормально… хорошо. – Он запинается, смотрит на мальчишку и снова переводит взгляд на меня. – Э-э… это Билли.

– Здравствуй, Билли, – говорю я, предприняв отчаянную попытку дружелюбно улыбнуться.

Ребенок таращится на меня и молчит. По-моему, дети чувствуют, когда к ним относятся с неприязнью.

– Билли твой?..

– Мой сын, – заканчивает за меня фразу Оуэн, явно смущенный, что не рассказал мне о ребенке раньше.

– Что ж, Билли, рада с тобой познакомиться. – Я стараюсь говорить радостным голосом, но пацан видит меня насквозь и показывает в ответ язык.

– Папа, пойдем.

– Идем, идем, только подожди секунду, – говорит мальчику Оуэн.

– Сейчас! – требует Билли.

– Мне действительно пора. Мне надо сдать его няне, а потом ехать на работу. Давай поговорим попозже?

– Давай, – соглашаюсь я, хотя меня так и подмывает отрезать: «Нет».

Так не хотелось мне заводить отношений с мужчиной, у которого есть ребенок, да еще такой маленький! Но меня снедает любопытство. Где, интересно, мать мальчика? Насколько часто Оуэн общается с Билли? Почему он не рассказал мне о сыне?

– Спасибо, – говорит он, а после велит мальчишке: – Попрощайся с Норой.

– Нет! – твердо отвечает чертенок.

– Пока, Билли! – я снова заставляю себя улыбнуться.

– Пока, – отвечает за него окончательно смущенный папаша.

Глядя им вслед, я думаю о том, в какую сумасшедшую историю умудрилась впутаться. Мне очень нравится этот парень, но ребенок? Мне и своих-то детей не нужно. Век бы не сталкиваться с вопросами материнства и детства. Боже, а что, если у него есть еще дочери? Или сыновья? Что, если у него их целый выводок?

– Черт… – только и бормочу я, когда подходит моя очередь делать заказ.

Наверное, рановато и не время для того, чтобы выпить чего-нибудь действительно горячительного. Обхожусь тем, что заказываю самый крепкий кофе, который только есть в «Старбакс».

41. Камилла

– Я была страшно занята на неделе, думаю, ты поняла это из моих регулярных отчетов, – говорит мне Гретчен. – Так было сложно справиться, знаешь ли. А тут ко всему прочему и состояние ухудшилось, а потом еще мой пес Веснушка из-за конфет попал под капельницу! Правда, песику уже лучше.

– Это радует, Гретчен.

Даже не знаю, что она делает на этом собрании. После того как Гретчен явилась на первый круглый стол (так я называю еженедельные встречи персонала, которые сама же и организую), посвященный улучшению качества труда, я, лишь бы от нее избавиться, разрешила всем хозяйственным службам не присутствовать на собраниях. Эта болтунья только и делала, что отвлекала всех рассказами, как работала на Версаче, и признаниями, что ей-то известно: Донателла Версаче – на самом деле мужчина. И не просто мужчина, а умерший. По словам Гретчен, Донателла умер, а его помощники накачивают тело бальзамирующими растворами и сажают на разных показах в кресло: разве, мол, вы сами не видите этот ужасный цвет лица и неестественный застывший взгляд? Подобную ерунду она рассказывает с самым серьезным видом, а окружающим только и остается, что кивать и делать вид, будто верят всей этой ахинее. Порой возникает ощущение, словно я герой «Сумеречной зоны». Даже не знаю, кто из нас более сумасшедший – Гретчен с ее дикими байками или все мы, притворяющиеся, будто верим ей. Как бы то ни было, у меня нет ни желания, ни времени выслушивать эту белиберду вновь.

– Благодарю за отчет, Гретчен, – сухо говорю я.

– Но я не…

– Нора? – я обращаюсь к следующему сотруднику, прерывая Гретчен.

Мне наплевать, что она не закончила. Я даже голоса ее не переношу.

– Я тоже была занята. Дополнительная работа, которую ты тут на всех навалила, досталась и мне, – говорит она, на глазах всего департамента метя камешком в мой огород. С самого начала эта тетка достает меня.

– Хочу заметить, Нора, – я специально делаю ударение на ее имени – акцент, который говорит: «Не связывайся со мной, потаскуха, а не то пожалеешь!», – что задания, которые были поручены каждому из вас, в конце концов, в перспективе облегчат вашу же задачу. Понимаю, сейчас каждому приходится работать тщательнее, но когда мой план начнет приносить плоды, труд каждого из нас станет эффективнее, – «Война объявлена, сука!» – Как у тебя дела с размещением всех выполненных работ в корпоративной сети?

Нехотя Нора начинает докладывать о проделанной работе – о проекте, на выполнение которого любому сотруднику потребовалось бы не более трех часов, но она указала, что необходимы три недели. Эта фифа разливается соловьем по поводу того, как ловко она приводит файлы и папки в порядок, хотя я уверена, что ничего подобного в действительности не происходит. Не могу с собой справиться – не люблю ее, и не только потому, что с первого дня она грубит. Самое неприятное в Норе то, что она красива. Наверное, я завидую. Относятся к ней здесь хорошо, и это очевидно. В начале встречи один из торговых представителей пододвинул ей стул, чтобы она села за стол поближе к нему, – она словно притягивает людей, они толпятся вокруг нее, смеются над ее тупыми шуточками. Как же хочется, чтобы и ко мне так относились. Наверное, это моя главная мечта, мой глобальный план – выглядеть так, чтобы быть в центре всеобщего внимания и симпатий. Думаю, я медленно, но верно продвигаюсь по дороге к совершенству. Вот вставлю себе в ягодицы имплантаты и стану так же красива, как Нора. Может, тогда я перестану ощущать себя заморышем, как это было в школе – маленькой девочкой, над которой все издевались. Надеюсь, я смогу забыть все обидные клички, стереть из памяти этот кошмар. Уже годам к пяти-шести ко мне прилепилось злое прозвище Губошлепка. И по сей день помню, как надо мной глумились из-за формы губ. Дети обзывали меня, смеялись, придумывали обидную чепуху, например, что каждое утро я насосом накачиваю губы или прошу рой пчел покусать меня в лицо. Мне больно и сегодня, более чем двадцать лет спустя. Не могу не плакать, вспоминая все издевательства, что мне пришлось пережить.

В колледже я упорно копила деньги, и первое что сделала, когда закончила обучение, это пошла на операцию по изменению формы губ. Перед этим я много читала о предстоящих процедурах, консультировалась у нескольких врачей. За несколько дней до назначенной даты я жутко нервничала, боялась, что все обернется неудачно. Однако, к моему удивлению, в операционной я пробыла не дольше часа, а разрезы были сделаны так, что не осталось никаких шрамов. Да, были боль, отек, но неприятные ощущения продлились недолго. Чтобы сошла нездоровая припухлость, потребовалась всего неделя. Когда все зажило, стало ясно, что лицо мое преобразилось. Даже не могу описать свою реакцию… Представьте себе чувства человека, который навсегда распрощался с физическим уродством. Рот мой был теперь нормального размера, как у всех людей. Теперь, разговаривая со мной, собеседник будет смотреть в глаза, а не пялиться на мой изъян. Дети больше не таращились на меня, не спрашивали у матерей, почему тетя такая. Всего-то пластика губ, а настолько изменилась моя жизнь! И я задумалась над тем, что же можно сделать с глазами, животом и грудью. До изменения формы рта я хотела стать просто нормальной, не могла больше жить уродом. Но после операции появились новые, вполне естественные соблазны. Я захотела стать красивой… даже прекрасной. И решила, что пойду на все ради этого. Природа обделила меня, значит, я искусственным путем заполучу то, что мне так необходимо. Пластическая хирургия творит чудеса: теперь у меня губы, которые я хотела, грудь идеальной формы, осиная талия, выразительные глаза… я изменила даже овал лица. Теперь мне необходима приличная задница. И я найду способ ее заполучить.

…Нора была последней в череде сотрудников, которые докладывали о проделанной в течение недели работе, Когда она закончила, я поблагодарила всех за содействие и напомнила о том, что следует вовремя сдавать отчеты. Все поднимаются и направляются к выходу, и на лицах многих написана вовсе не радость. Да, я знаю, что далеко не популярна. Никто не любит перемен, все ненавидят составлять учрежденные мною отчеты. Но мне надо делать свое дело, и, боже мой, как мне нужны деньги.

– Как у тебя дела, Камилла? – подходит ко мне Бренда, в то время как остальные стараются уйти побыстрее.

– Хорошо, спасибо. Хотелось бы, конечно, чтобы некоторые мои проекты воспринимались здесь с большим оптимизмом.

– Да не волнуйся ты о них. Эти нововведения никого не осчастливили, довольных ты не найдешь, – отвечает она. – Может, стоит немного притормозить и не стараться сделать все сразу и быстро?

На ее речь я не могу не ответить, так что выдавливаю:

– Возможно, ты и права.

Бренда выходит из зала. Весьма вероятно, она действительно права. Скорее всего, я на самом деле стараюсь сделать все сразу и слишком быстро. Но мне нужно показать, что даже за столь короткое время я принесла компании пользу. Необходимы ощутимые достижения, которые не стыдно предъявить начальству, и конечно же, дающие повод попросить прибавку к жалованию.

Выхода нет. Не могу заставить себя продать кольцо бабушки или машину. Я остановилась на другом способе раздобыть деньги – хочу убедить компанию дать мне аванс в счет зарплаты. Отдаю себе отчет в том, что это маловероятно, особенно учитывая факт, что я здесь всего несколько недель, но если придумать убедительную историю о том, зачем мне нужны средства, то высшее руководство, возможно, пожалеет меня и раскошелится.

Мысль о том, что придется идти к начальству с этим вопросом, вызывает дискомфорт, также малосимпатична идея просить денег у кого бы то ни было в принципе. Да, подобная ситуация крайне неприятна. Люди чувствуют, что ты пришел за займом, и их приветливость моментально улетучивается. Стоит только припомнить случаи, когда я просила денег у родителей: их плечи напрягались, лица мертвели, родительская снисходительность моментально испарялась. Свежи в памяти времена, когда друзья избегали встреч со мной, так как были уверены, что стоит нам пересечься, и я попрошу денег. Всего-то стоило попросить у одного из них в долг, как понеслись слухи, будто «Камилла снова "рыбачит"». Думают, что я не в курсе, но мне-то прекрасно известно: они предупреждали друг друга по цепочке о том, что «Камилла вышла на охоту», – в результате, позвонив кому-либо, я выслушивала только автоответчики. Подозреваю, что некоторые даже поставили определитель номера, только бы избавиться от моих звонков, хотя по телефону мне никогда не приходило в голову решать подобные вопросы. Конечно же, по почте или телефону просить проще, но мой принцип – занимать только при личной беседе. Людям гораздо сложнее отказать, глядя тебе в глаза, вот что мне удалось уяснить. Кроме того, я поняла, что по электронной почте просить в долг бесполезно. Беда в том, что электронная почта дает людям слишком много времени на реакцию. Когда разговариваешь по телефону или лицом к лицу, человек вынужден найти какой-либо ответ сразу же, но стоит послать электронное письмо, как появляется сколько угодно времени, чтобы придумать многочисленные оправдания, типа «был бы счастлив помочь» или «с удовольствием, но не сейчас».

Поднимаюсь со стула и отправляюсь к своему кабинету, а по дороге стараюсь убедить себя, что просьба о повышении зарплаты – сущие пустяки. Я всего лишь загляну в кабинет к Джил, напомню ей о том, что успела сделать и, придерживаясь продуманной версии, попрошу аванс. Да, предстоящий разговор совсем не будет мне приятен. Ненавижу каждую секунду бесед, в процессе которых я прошу денег, ненавижу врать, для чего они мне нужны, ненавижу жесткое выражение лица, которое наверняка будет и у Джил, стоит мне заикнуться о своей просьбе. Однако все эти неприятности не идут ни в какое сравнение с плоским задом.

42. Нора

– Очень жаль, что мы не увидимся целых три недели, – говорит за ужином Оуэн.

Этим вечером мы пришли в ресторан карибской кухни «Ортантик» на Одиннадцатой улице. В меню есть несколько порций, которые разве что отдаленно напоминают традиционные пуэрториканские блюда. А вот в Нью-Йорке с пуэрториканской кухней нет проблем. Думаю, больше всего мне не хватает Нью-Йорка именно потому, что там столько заведений с привычной и приятной мне едой. Не перечесть пятничных вечеров, которые наша семья провела в «Кафе Джимми» в Бронксе, поедая паэлью, я также скучаю и по pasteles [43]43
  Тортики (исп.) – бывают самых разных размеров и видов.


[Закрыть], которые подают в «Каса Адела» или «Кафе старого Хуана». В Вашингтоне хорошей пуэрториканской кухни днем с огнем не сыскать – мне не удалось, по крайней мере. Здесь живет гораздо меньше моих земляков, чем в Нью-Йорке. Большинство здешних латиноамериканцев – выходцы из Центральной Америки, сальвадорцы или гватемальцы.

Очень огорчительно, что здесь не достать kenepas [44]44
  Разновидность лайма. В США его называют «испанским лаймом».


[Закрыть]– любимый пуэрториканский фрукт, или mavi– сок железных деревьев, который легко найти в Нью-Йорке. Хотя, может быть, оно и к лучшему, что здесь пуэрториканской еды не достать – большинство рецептов никак не вписались бы в диету Аткинса, которой я придерживаюсь.

– Да, мне тоже жаль. Но так хочется провести время с сестрой и младенцем, – лгу я.

Никто из моих сестер не рожал уже три года, а если бы и собрался пополнить семейство, я бы кинулась бежать в противоположную от мамаши с новорожденным сторону, и чем дальше – тем лучше. Однако Оуэну я сказала, что вынуждена ехать в Бронкс, чтобы помочь сестре с новорожденным, вместо того чтобы признаться: три недели я проведу, приходя в себя после пластической операции.

Даже смешно, что в качестве оправдания я выбрала уход за племянницей, ведь единственной причиной отъезда из Нью-Йорка было желание убраться хоть к черту на рога, лишь бы избавиться от общения с сестрами и их потомством. Я люблю семью… люблю, правда. Просто этих детей так много, что даже мои родственнички ни коим образом не в состоянии их контролировать. Я устала прятать ценные вещи по углам, ожидая их визитов, притворяться, что меня нет, если в дверной глазок видела брата или сестру с выводком детей за спиной. Как бы я ни скучала по пуэрториканскому землячеству Нью-Йорка, я рада избавиться от ближних с их привычкой таскать повсюду за собой малышню – на вечеринки, приемы, свадьбы, как это свойственно моим землякам. Все мероприятия, на которых белые ожидают видеть только взрослых, стоит явиться хоть одному пуэрториканцу, моментально наполняются детьми. Надо признаться, меня это изрядно раздражает. Может, я слишком англизирована, но, извините, это Северная Америка. Хотелось бы мне, чтобы братья и сестры наконец-то поняли мои настойчивые намеки и наняли каких-нибудь нянек.

– Какая ты молодец. Может, когда ребенок подрастет, твоя сестра выберется сюда, и я познакомлюсь с ними обоими.

«Черт!»

В силу привычки не планировать свои отношения далеко на будущее, я даже не подумала о том, что Оуэн будет рядом необычно долго и, вполне возможно, узнает, что никакого младенца не было.

– Просто… ну, младенец не то чтобы новорожденный. Моей племяннице три года.

Я стараюсь сообразить, что бы еще такого соврать поправдоподобней и как вывернуться из неловкой ситуации прежде, чем Оуэн поймет, что никакого младенца нет вообще.

– Это последний ребенок, родившийся в нашей семье, так что я всегда называю ее новорожденной. Я не так часто вижу своих племянников и племянниц, ну и специально решила уделить три недели, чтобы повидать всех.

Даже страшно становится, до чего легко ложь срывается с языка.

– Это же прекрасно, – несколько нервно отзывается Оуэн, опускает глаза и продолжает: – Мне нравится, что ты любишь детскую компанию. Знаешь… ну, по поводу Билли, в общем… Прости, что не рассказал о нем сразу, на первом же свидании. Наверное, мне хотелось, чтобы ты в первую очередь воспринимала меня как мужчину, а уж потом как отца и так далее. Понимаешь, о чем я?

– Конечно. Хотя зря ты не сказал. Я была бы не так удивлена, когда встретила вас с Билли в «Старбаксе».

– Прости, я собирался все объяснить. Просто ждал удобного времени. Это что-нибудь меняет? То, что у меня четырехлетний сын?

– Нет, нет, конечно же нет, – снова лгу я и, решив повременить с неизбежным разрывом отношений, добавляю: – Он у тебя постоянно живет?

– Да. Когда мы с его матерью развелись, Билли было всего семь месяцев. Она талантливая певица и все время проводила в разъездах, на гастролях, ищет свой шанс прорваться на большую сцену. Для меня с Билли у нее времени просто не оставалось. Она все еще в поисках, до сих пор поет в прокуренных клубах. Путешествовать по стране в грязном фургоне в компании со спивающимися музыкантами – это не жизнь для маленького мальчика. Так что после развода вопрос о том, кому достанется Билли, был практически решен.

– А мать как-нибудь в его жизни участвует?

– Совсем чуть-чуть. Раз в пару месяцев, когда бывает в городе, она его навещает. Она его любит, но музыка ей дороже.

– Печальная история.

– Нет, не то чтобы. Нам с Билли очень даже хорошо. Мне нравится, что он живет со мной. «Вот это мужчина – настоящий клад, – думаю я. – Он добрый, любящий, красивый и хороший отец к тому же». Признаюсь, когда в кофейне я увидела его в компании Билли, то решила, что между мной и Оуэном все кончено. Я не заинтересована в воспитании чужого отпрыска и отдаю себе отчет в том, что когда ты встречаешься с мужчиной, у которого есть ребенок, ты встречаешься с ними обоими – это приобретение «два-в-одном». Однако, что-то… нет, не буду кривить душой – много что в Оуэне не позволяет мне расстаться с ним. Я чувствую редкую привязанность, которая не дает мне бросить его, в том числе и из-за того, что у него есть сын. И вместе с тем внутренний голос подсказывает, что не расстаться тоже глупо – у таких отношений будущего нет.

Обычно я не привязываюсь к мужчинам. В основном они для меня – развлечение, игрушки. Какое-то время я наслаждаюсь общением, хожу в дорогие рестораны и клубы, от души получаю удовольствие в постели. Но как только на горизонте появляется кто-либо более интересный, я прощаюсь со своим сегодняшним поклонником. Всем нам быстро надоедают игрушки, все мы жаждем новых впечатлений. Я меняю мужчин так же, как маленькая девочка меняет Домик Мечты Барби на печь «Сделай сам». Однако, глядя через стол на Оуэна, я не могу избавиться от желания видеть его как можно чаще. Как ни стараюсь увидеть в нем привычный объект для развлечений, проходящую забаву – не получается. В нем слишком много… черт возьми, даже не знаю, как и сказать… вот, ценности в нем много. Оуэн слишком хорош, чтобы относиться к нему, как к большинству мужчин, иными словами, как к способу получить удовольствие. Отчасти я так смотрю на мужчин, потому что уверена: они и сами относятся ко мне именно так. Но вот для Оуэна я точно не товар, не игрушка, не инструмент для удовлетворения похоти. Пусть я не знаю его так хорошо, как следовало бы, но не думаю, что он вообще к кому-либо может относиться подобным образом. Такие чувства к мужчине для меня внове. Мне странно и радостно, но больше страшно – мой бог, как мне страшно.