Текст книги "Подтяжка"

Автор книги: Патрик Санчес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 24 страниц)

66. Камилла

«Завтра придется идти на работу», – думаю я, уютно устроившись на диване и глядя в телевизор; идет повтор «Подружек» на «Ю-пи-эн». Я договорилась о двухнедельном отпуске (понятное дело, за свой счет), чтобы прийти в себя после пластической операции, и сегодня идет четвертый день. Несмотря на то что недавно я чуть не сдохла на операционном столе, сейчас чувствую себя превосходно, а раз так, стоит отменить отпуск за свой счет и вернуться на рабочее место.

Только я собралась переключить канал в поисках чего-нибудь интересного, как раздался стук в дверь. Бренда притащилась, больше некому. Я, конечно, ценю ее поддержку, но совершенно не понимаю, какого черта она здесь делает – я вовсе не нуждаюсь в ее визитах и нотациях. Я-то думала, что избавилась от глупых разговоров, уехав из Атланты. И, понятное дело, возвращаться к этим бессмысленным обсуждениям в Вашингтоне не собираюсь.

Гляжу в глазок, за дверью стоит миниатюрная темноволосая женщина. Нет никаких сомнений в том, кто это, не узнать ее невозможно, я открываю дверь.

– Нора! – восклицаю я. Скрыть удивление мне не удалось.

– Привет, Камилла. Как дела?

– Э-э… нормально. Ты что здесь делаешь? – не хотелось столь откровенно проявлять свои эмоции, но вопрос вырвался прежде, чем я смогла взять себя в руки.

– Можно войти? – в свою очередь спрашивает она, проигнорировав мой вопрос.

– Да… да, конечно, – спохватившись, я распахиваю дверь пошире и отступаю в сторону. – Пожалуйста, проходи. Присаживайся. Хочешь чего-нибудь выпить?

Беспокойство мое растет.

– Нет, благодарю.

– Итак, что я могу для тебя, Нора, сделать? – В голосе моем зазвенели стальные нотки, да и сам вопрос сформулирован довольно грубо, а ведь мне, в принципе, не хотелось ее обидеть.

– Я последняя из тех, кого ты ожидала увидеть у себя в гостях. Так ведь?

Промолчу-ка в ответ.

– Если честно, то зайти к тебе меня попросила Бренда.

– Бренда? Зачем?

– Пожалуйста, не сердись, но она рассказала мне о твоей… хм… ситуации.

– Моей ситуации?

– Она волнуется. Ты же знаешь Бренду. Она волнуется всегда и обо всех. Она рассказала, что ты сделала много пластических операций, Камилла.

Я встаю.

– Спасибо, что зашла, Нора, но это не твоего ума дело.

– Ты права. Это не мое дело. Просто Бренда подумала… ну, она предположила, что даже если ты не считаешь себя достаточно красивой, не веришь комплиментам в свой адрес, то обязательно поверишь моим словам. Так вот я тебе заявляю: ты красива. Ты чертовски привлекательна.

– Что?! – с нервным смешком переспрашиваю я.

– Она знает, какая я тщеславная стерва, – объясняет Нора. Теперь настала ее очередь нервно хихикать. – И еще Бренда знает… ну, догадывается… Как трудно говорить. В общем, ей известна причина, по которой я не была с тобой приветлива с того дня, как ты появилась в «Сондерс энд Крафф».

– Ты? Не была приветлива? Не может быть, – я немного расслабляюсь и откидываюсь на спинку дивана.

– Да ладно. Я была настоящей сукой.

– Ну, я бы не назвала тебя настоящей сукой. Просто ты была чуть-чуть… как бы сказать… резковатой.

– Причина, по которой я была резковата, состоит в том, что я ревновала и завидовала тебе.

– Что?! Почему?

– Да потому что ты ослепительно красива! У тебя идеальное тело, потрясающие волосы и прекрасные черты лица. А одежда! Чика, твой облик возбуждает каждого мужика в нашем офисе!

Я недоверчиво улыбаюсь.

– Да ты надо мной смеешься.

– Если бы. Пока не появилась ты, я была первой красавицей в нашей конторе.

– Ты считаешь меня красивее себя? Шутишь, наверное.

– Камилла, только чтобы составить тебе достойную конкуренцию, я пошла на пластическую операцию.

– Что?

– Ну, не только чтобы сравняться с тобой. Я давно уже планировала это. Но не могла решиться сделать последний шаг.

Теперь, когда она рассказала об этом, я заметила перемены в ее лице. Норы не было в офисе пару недель. Когда она вернулась на работу, я уже взяла отпуск, так что мы давненько не виделись.

– И что ты делала?

– Глаза, нос и имплантаты в щеки.

– Хм, – мычу я, изучая ее лицо. – Твой врач прекрасно справился.

Хочется спросить у нее телефон хирурга, но сейчас не время.

– Спасибо.

– Не за что.

Я ловлю себя на желании поведать ей о подтяжке век, которую перенесла, об имплантатах под кожей щек, я хочу расспросить у нее об операции на носовой перегородке, но предпочитаю молчать, так как разумнее будет покончить скорее с этой чуть было не зародившейся дружбой и разойтись своими дорогами.

– Спасибо, что зашла, это был приятный сюрприз, но уверяю тебя – со мной все в порядке.

– Бренда рассказала о тебе такие странные вещи, из которых совершенно очевидно, что ни в каком ты не в порядке. Теперь-то я на собственном опыте знаю, что все эти операции ведут за собой шлейф проблем – боль, потраченные деньги, упущенные карьерные возможности. Человек в твоем возрасте, да еще с такой яркой, привлекательной внешностью все эти круги ада лишний раз проходить не будет, если только он не болен психически.

– Нет, правда, Нора. Благодарю за заботу, но теперь тебе лучше уйти, – говорю я, глядя в пол.

Нора поднимается с дивана.

– Ладно. Я уйду, но надеюсь, что ты подумаешь над тем, что я тебе сказала.

– Подумаю, – вру, а что остается?

Нужно подняться и проводить ее, но меня словно паралич разбил. Я хочу, чтобы она осталась.

– Надеюсь, мы с Брендой сможем помочь тебе – говорит Нора, одевает сумочку на плечо и направляется к выходу. Она почти дошла до двери, когда обернулась и увидела, что я продолжаю сидеть на диване и смотреть в пол. Я чувствую на себе ее взгляд…

…Я всего лишь хочу хорошо выглядеть. Идеальные формы, ухоженный вид, в общем, красота – это для меня слишком важно. Разве есть в этих рассуждениях что-то странное? Когда я плохо выгляжу и ничего не предпринимаю, вот тогда действительно можно говорить о психическом заболевании.

Невозможно больше жить, изнывая от зависти, глядя на женщин, подобных Норе, и жажды быть такой же красивой. Большую часть жизни я знала, что я – урод. Да и как иначе? Чуть не с младенчества надо мной глумились… даже рассказывать не хочется. Почему я вспомнила сейчас ту боль, те обиды? Почему мир устроен так, что нельзя в один момент стереть прошлое?

Зачем, зачем я только стала вспоминать? Мне не по силам переживать это снова, пусть и в памяти. Напряжение так велико, что я не выдерживаю, и плотину прорывает – я бьюсь в рыданиях. Леди и джентльмены! Камилла Купер больше не может держать себя в руках!

– Они обзывали меня Губошлепкой! – кричу я сквозь потоки слез. – Я была маленькой и беззащитной, а они обзывали меня Губошлепкой! Я помню их крики, словно это было вчера, я, как теперь, слышу детей, гогочущих на игровой площадке: «Губошлепка! Губошлепка! Губошлепка! Губошлепка!»

Нора возвращается к дивану и садится рядом.

– Ты знаешь, каково это? Откуда тебе! Прозвище прилипло ко мне с раннего детства, и до окончания школы иначе как Губошлепка ко мне почти не обращались. А в колледже стали обзывать просто Губой. Так меня в студенческом городке и звали – Губа. К нам в комнату звонили и просили позвать к телефону Губу! Я не протестовала, ведь это было бы нелепо. Оставалось только отшучиваться, но бог видит, как я ненавидела эту кличку. Я мечтала быть как все. Это все, чего я хотела. Быть нормальной!

– Ох, малышка, – вздыхает Нора и обнимает меня. – Ты нормальная. И выглядишь потрясающе.

Я рыдаю в голос, уткнувшись в ее плечо.

– Возможно, я такая же зануда, как и Бренда, но постарайся ко мне прислушаться – никакие операции не изменят твоего отношения к самой себе. С этим можешь справиться только ты.

Я затихаю. Нечто подобно мне говорили и раньше, но только сейчас смысл сказанного проник ко мне в душу. Может, потому что со мной говорит красавица Нора, а может оттого, что впервые в жизни я осознала, какую боль испытывала от кличек, которые мне лепили. Я никому, никому и никогда не рассказывала о том, как тяжело было на сердце, когда меня называли Губошлепкой или Губой. Сегодня же вместе со слезами я выплеснула наружу всю боль, я открылась Норе и… Стало гораздо легче, словно гора с плеч свалилась.

– Прости, пожалуйста. Господи, мне так неловко, – я отрываюсь от ее плеча и откидываюсь на спинку дивана.

Да, действительно, мне неловко за взрыв чувств, но в то же время одолевает желание излить душу сполна. Хочется рассказать Норе обо всех операциях, что я перенесла, об огромном долге, о том, как я отдалась мужику ради последнего визита в клинику пластической хирургии. Но это уже будет слишком, чересчур – поделиться сокровенным с чужим человеком, который десять минут назад мне был, надо признаться, неприятен.

– Не волнуйся. Это естественно, каждый человек нуждается в таких исповедях. Всем нам приходится носить на душе тяжесть сверх меры.

Пытаюсь в ответ улыбнуться и вытираю глаза. Еще несколько минут мы беседуем, потом я благодарю ее и провожаю к выходу. Оставшись в одиночестве, я осознаю, что по-настоящему благодарна Норе. И не только за признание моей красоты. Она доказала мне необходимость в искреннем выражении своих чувств, убедила в том, что нисколько не зазорно изливать обиды прошлого. Я решила не посвящать Нору во все свои похождения, однако она показала мне, сколько пользы я получу, если найду человека, с которым смогу поделиться всеми своими тайнами… всем, через что прохожу сейчас. Теперь стало понятно, что я действительно нуждаюсь в помощи.

Я подхожу к телефону, поднимаю трубку и набираю знакомый номер.

– Мама, здравствуй, – говорю я. – Я звоню не для того, чтобы занять денег. Я даже не хочу говорить о деньгах, просто мне нужна твоя помощь. Помоги мне, мама.

Мой голос ломается, слезы бегут по щекам.

– Конечно, милая. Расскажи, что происходит.

67. Бренда

Войдя в дом, я немедленно поднимаюсь на второй этаж в спальню. Еще в автомобиле, сославшись на головную боль, я сказала дочери, что лягу спать пораньше. И вот теперь, оставшись одна, сижу, замерев, на кровати. Поверить не могу, что столкнулась в ресторане с Жизель. В голове не укладывается, что бесстыдная соперница стояла всего в нескольких шагах от Джоди и Джима – от моей семьи! Во всей этой грязной истории более всего возмущает то, что, как плохой шпион, Джим все равно утверждал, что ему надо на работу. Я была готова устроить скандал прямо там, на автостоянке у ресторана, хотела сказать, что он может бежать к своей шлюхе, но пусть не удивляется, когда его не пустят обратно в дом, в семью. О, мой бог! Я бы все высказала! Но с нами была дочь, и это меня остановило.

…Какое-то время я сижу без движения, на меня как ступор напал. Потом я решаю, что мне необходима крепкая выпивка, что-нибудь, чтобы успокоить нервы и, дожидаясь возвращения Джима, подготовиться к серьезному разговору. Выхожу из спальни в коридор. Проходя мимо комнаты Джоди, я слышу приглушенную речь – она снова болтает по телефону. Без лишних раздумий прикладываю к двери ухо – стараюсь подслушать ее секреты. Знаю, это неправильно. Не стоило бы действовать такими методами, но мне просто необходимо узнать, что происходит между ней и Кайли. Бормотание Джоди почти не слышно сквозь дверь, так что я на цыпочках возвращаюсь в спальню и тихонько поднимаю трубку телефона.

– Как думаешь, сколько нам стоит брать? – слышу я голос Кайли.

– За тебя? Ну, не знаю даже… долларов сто в час.

– То есть мы можем брать за меня почасовую плату? Или за каждый раз?

– Конечно, почасовая плата. Мы ведь понятия не имеем, сколько может длиться этот самый раз.

– А за Мелиссу тоже почасовую плату установим?

– Да, наверное.

– Давай попробуем, но не думаю, что кто-нибудь согласится столько платить за нее. Она веснушчатая и слегка располнела.

Услышав это, я кидаюсь в комнату Джоди. Выхватив из ее рук телефон, я отбрасываю его в сторону.

– Что тут происходит?

– Че? – растерянно спрашивает Джоди. – Ты о чем?

– Что это вы с Кайли задумали?

– Ничего.

– Не ничевокай мне, девочка! – говорю я тоном, который не позволяла себе с тех пор, как Джоди была маленькой непоседой. – Ты расскажешь мне, что вы задумали! И сделаешь это прямо сейчас!

Джоди начинает смеяться.

– Тебе смешно?

– Извини. Я так давно не видела, как ты заводишься, – говорит она.

– Джоди, – произношу я, а затем делаю глубокий вдох. – Ты выступаешь сутенером для своих одноклассниц?

Дочь начинает хохотать.

– Что такое? Ты нашла что-то смешное в моих словах? – вопрошаю я.

– Ты смешная. Ты с ума сошла? Я – сутенер? – продолжает хохотать она.

– Я услышала ваш разговор, Джоди. Вы обсуждали цену в сто долларов за Кайли и другую девочку. Изволь объяснить, что это значит.

– Ты нас подслушивала? – спрашивает она.

– Да, и теперь требую рассказать мне, что происходит.

– Происходит то, что я обсуждала с Кайли цену на ее выступление в качестве манекенщицы. Проект для класса экономики, помнишь? Помнишь?

Я тупо уставилась на нее.

– Мы с Кайли решили написать бизнес-план для подросткового модельного агентства. Авторство ее, кстати. Это, сказала она, способ подготовиться к своему будущему – к работе моделью. Вчера мы решили, что для такого бизнеса нужна Интернет-страничка, и только что по телефону обсуждали цены за выступление каждой модели, эти цифры должны быть размещены на сайте. Вот фотографии Кайли и других девочек, которые тоже надо выложить в сеть. Это даже не настоящий бизнес, мать. Просто мы думали, что если создадим страницу, то отметка за нашу работу будет выше.

Я присаживаюсь на ее кровать и виновато опускаю голову. Я не просто вторглась в личную жизнь дочери, я умудрилась обвинить ее в том, что она хочет быть сутенером.

– Прости меня, дорогая. В последнее время все летит вверх тормашками.

– Ты делаешь странные выводы, мам.

– Не такой уж странный был мой вывод. Несколько недель назад ты сама сказала, что неплохо бы сделать одноклассниц проститутками. Потом я вижу, как одна из них дает тебе деньги. И, наконец, девочка, которую ты раньше ненавидела, спрашивает тебя, сколько она будет стоить.

– Я же объяснила тебе, что она задолжала мне за обед. Если ты уж так сильно интересовалась нашими отношениями, то почему не спросила прямо?

На секунду я отворачиваюсь. На этот вопрос у меня ответа нет.

– Если тебя что-то интересует, мама, спроси меня. Я знаю, что ты почти год считаешь меня лесбиянкой. Бьюсь об заклад, ты полагала, что мы с Кайли…

– Что? Это не так! – вру я, заливаясь краской стыда.

– Ой, только не надо, мам. Когда я включаю «Зену», ты нервничаешь до дрожи, еще тебя трясет, когда ты приходишь на мои тренировки по баскетболу. Всякий раз, когда я завожу разговор о гомосексуализме, ты краснеешь как рак. Вот и сейчас, кстати – почему ты покраснела?

– Дорогая… может, я немного волнуюсь.

– Я не лесбиянка, мама. Мое убеждение в том, что сексуальные меньшинства имеют те же права, что и гетеросексуалы, не делает меня лесбиянкой. Ну да, я не самая изящная девушка в мире, к тому же не ношу платьев с воланчиками и не пользуюсь косметикой, но все это не признаки гомосексуальности.

– Да мне не важно. Даже если ты и… ох… лесбиянка. Ничего бы не изменилось в наших отношениях.

Джоди смеется.

– Мам, если бы я была лесбиянкой, то заявила бы об этом прямо. В отличие от тебя я не закрываю глаза на очевидные факты и не люблю вводить других в заблуждение.

– И что означают эти слова?

– Ты никогда не задумывалась, почему я словно не от мира сего? Почему стараюсь жить по-своему?

Вопрос дочери поставил меня в тупик.

– Даже не знаю. Я много думала над тем, почему ты не желаешь быть как все. Но не нашла ответа на эту загадку.

– Мам, я люблю тебя и считаю очень хорошим человеком. Но, боже! Иногда ты становишься просто трусихой. Ты сдаешься без борьбы, позволяешь обстоятельствам взять над тобой верх, никогда не пытаешься защититься, не говоришь начистоту, и это… печально. Я не хочу быть такой, как ты.

Мне остается только сидеть и слушать монолог дочери.

– Ты как улитка, спряталась в раковине. А я пытаюсь тебя растормошить. Я специально носила антихристианские значки, при случае прилепила наклейку на бампер твоей машины, намеренно поставила на паузу эпизод с Зеной и Габриэль, где они моются вдвоем, только потому, что ты смотрела ту серию вместе со мной. Более того, я завела разговор о художествах отца. И ничего. Ничего! Ты игнорируешь все и вся, просто надеешься, что неприятности исчезнут сами по себе.

– Но зачем ты так поступала? К чему было останавливать фильм на такой сцене?

– Потому что я знала, в чем ты меня заподозришь. Было интересно понаблюдать, сколько же времени пройдет, прежде чем ты задашь наконец неудобный вопрос. Сначала было даже забавно смотреть, как ты корчишься в сомнениях, но чем дальше, тем печальнее…

Я продолжаю молчать, сидя на краю постели. Нужно переварить все, что высказала мне дочь.

– Ты права, Джоди. Это печально… даже очень печально. Надо было задавать вопросы сразу, как они возникали. И, хочешь, верь, хочешь, нет, но с этого момента все будет именно так, – говорю я и, собравшись с духом, продолжаю: – Джоди, я хочу, чтобы ты рассказывала мне все. Ты моя дочь, и я люблю тебя такой, какая ты есть. Более того, я восхищаюсь тобой.

Она с удивлением смотрит на меня.

– Ты всегда поступаешь по-своему. Я старалась перевоспитать тебя, сделать такой, как все. Да и сегодняшний мой выпад продиктован тем же. Ты же, в свою очередь, остаешься сама собой, несмотря на мои усилия. Ты очень смелая. Я это уважаю.

Я вижу, что она пытается сохранить серьезный вид, скрывая улыбку.

– Ладно, можешь расслабиться, – говорю. – Поздно уже. Поговорим завтра.

Я поднимаюсь с кровати и обнимаю дочку.

– Знай же, я тебя люблю. Нам действительно нужно быть более открытыми, – поворачиваюсь, чтобы уйти, и в дверях добавляю: – Ты ведь знаешь, что я… мы с твоим отцом будем любить и поддерживать тебя в любых ситуациях. Ты должна быть уверена, что нам можно рассказать абсолютно все. Скрывать ничего не надо.

– Хорошо, – отвечает она.

– Вот и славно, – киваю я, выходя из комнаты.

68. Бренда

«Как и вся моя жизнь, семья разваливается на части, – думаю я, лежа на постели и глядя в потолок. – Наверное, прямо сейчас мой муж спит с другой женщиной, а дочь только что прочитала мне обвинительную отповедь… Как там она выразилась? Трусихой меня назвала. Джоди считает меня трусихой. Господи, все слезы выплаканы. Я в состоянии… Бог мой! Даже не знаю, в каком я состоянии».

Я и не заметила, в какой момент все пошло наперекосяк. Многие женщины, обремененные долгами и обязательствами, работают целыми днями, решают самые сложные проблемы, но семьи у них счастливые. «Почему у меня так не получается? Ведь беда пришла не в одночасье. И понятно, что к своему краху моя семья двигалась не один год».

Я лежу, не смыкая глаз, под гнетом тяжких раздумий, когда вдруг раздается сигнал моего мобильного. Смотрю на дисплей, чтобы понять, кому я понадобилась в столь поздний час. Господи, это Жизель. «Что ей-то надо», – с волнением думаю я, уставившись на экран телефона. Она заметила, как я смотрю на нее в ресторане, – наши глаза встретились. Что же она скажет теперь?

Я делаю глубокий вдох, нажимаю кнопку ответа и прикладываю телефон к уху.

– Алло?

– Значит ты Бренда, не Миртл, – раздается голос Жизель.

Я молчу. Не знаю, что сказать.

– Что происходит, Бренда? Что происходит? Зачем ты набивалась ко мне в друзья?

– Извини, – выдавливаю я. – Все так сложно…

И вдруг я словно осатанела.

– Почему это я извиняюсь перед тобой? Это ты… спишь с моим мужем!

Я чуть было не выругалась матом!

В трубке долгое молчание, потом Жизель произносит:

– Я не знаю, что на это сказать, Бренда.

– Почему бы не сказать: «Да, я сплю с твоим мужем. Мы с Джимом любовники».

Ой, снова еле удержалась, чтобы не выругаться.

– Тебе, правда, нужно от меня это услышать?

– Твой звонок мне кажется странным и ненужным. Мне тебе сказать нечего! И я понятия не имею, зачем ты позвонила.

– Я позвонила… ну… просто, потому что ты мне нравишься, Бренда. А еще тебе кое-что следует знать.

– Что же? – холодно спрашиваю я.

– То, что мы увиделись в ресторане, не было случайностью. Джим сказал мне, что встречается с женой и дочерью, и мне очень захотелось посмотреть на его семью. Не знаю почему, но показалось, что так будет правильно. Откуда мне было знать, что его женой окажешься ты?

– Думаешь, мне интересны твои откровения?

– Нет. Это еще не все. Когда вы с дочерью уехали, Джим вернулся в ресторан для серьезного разговора. Он порвал со мной.

Жизель ждет моей реакции, но я молчу. Не могу проронить ни слова.

– Он сказал, что когда ужинал с вами и увидел меня, то понял, насколько вы ему дороги, объяснил, что не может потерять тебя и дочь.

– Что ж. Теперь все в порядке.

Я удивлена собственному сарказму.

– Послушай, Бренда. Я не хочу разбивать ни твой брак, ни чей-либо еще. Я никогда не стремилась построить счастье на чужом горе. Я была так одинока, а Джим подкупил меня своим вниманием. Оно было так приятно, так нужно мне! Но, повторяю, боли и зла я никому причинять не желала.

– Само собой так вышло, правда?

– Не вышло. Но услышь меня, Бренда. У Джима был нервный срыв. Он рыдал. Он не хочет потерять тебя. Он боится, что ваш брак под угрозой.

Внимательно слушая, я размышляю – не поздно ли он хватился. Возможно, он уже потерял нас.

– Прости, Бренда. Это скверная история. Мне действительно нравилось проводить с тобой время, и, хотя ты не поверишь в мою искренность, знай, что я в любом случае желаю, чтобы у вас с Джимом все наладилось. Я не сказала ему, что мы с тобой почти подружились. Он даже не знает о нашем знакомстве.

И как прикажете реагировать на такое? Поблагодарить ее я не смогу, так что остается молчать.

– Прощай, Бренда, – упавшим голосом произносит Жизель, она будто рассчитывает на прощение. Но, не дождавшись от меня ни слова, прерывает связь.