Текст книги "От Арденн до Берлина"

Автор книги: Овидий Горчаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 28 страниц)

– Под Москвой, в деревне около Минского шоссе.

– Как называлась эта деревня?

Тут перебил его Эрик:

– Виктор, можно, я ему бутерброд дам…

– Не мешай! – рявкнул Виктор. – Как называлась эта деревня?

– Не помню. Столько было разных деревень на пути…

– В этот день по приказу командира вашего полка вы казнили девушку-партизанку.

– Кто – я? Господин офицер! Я никого не казнил! Ни тогда, под Москвой, ни… Я вообще не принимал участия ни в каких казнях…

– А о казни этой девушки вы знали?

– Клянусь богом…

– Не нужно клятв. Мне доподлинно известно, что советские войска много раз перебрасывали на вашу сторону листовки с фотографиями казни Зои Космодемьянской. Это имя вам, думаю, знакомо?

– Нет! Никак нет!

– Кто был вашим командиром полка?

– Подполковник Рудерер.

– Судьба его вам известна?

– Пал… погиб в боях на Восточном фронте.

– Кто был командиром сто девяносто седьмой дивизии?

– Полковник Хане. Тоже из Висбадена. А до него – генерал-майор Мейер-Рабинген.

– Их судьба?

– Оберст Хане пропал без вести под Минском в августе этого года. Судьба генерал-майора мне неизвестна.

– Убит под Борисовом. В начале сентября вы получили Железный крест первого класса. За что?

– За то, что я вышел из окружения.

– Почему в августе 1943 года вы перешли в СС?

– Я был ранен на Курской дуге, лечился в госпитале, получил А-ка два.

– Железный крест второго класса?

«Язык» не без гордости показал пальцем черно-красно-белую муаровую ленту, продетую во вторую сверху пуговичную петлю мундира.

– Яволь! Тогда шел набор в СС, вот меня и взяли. К тому же отец хотел меня спасти от фронта, обеспечить более быстрое продвижение по службе… Он поставлял вино Филиппу, принцу Гессенскому, упросил принца взять меня ординарцем. Принц согласился – за взятку…

– Я слышал, что ваш принц служил в СА, командовал коричневорубашечниками.

– Да, его высочество был обергруппенфюрером СА.

– Он был близок к Герингу?

– Да, принц по просьбе Геринга знакомил нашу аристократию с фюрером. Принц женат на принцессе Матильде, дочери короля Италии Виктора-Эммануила. Фюрер использовал принца как посредника в своих сношениях с Муссолини.

– Где сейчас принц?

– В начале сентября фюрер посадил его и принцессу Матильду в концентрационный лагерь за измену ее отца и выход Италии из войны. Принцессу казнили в Бухенвальде, а принц пока жив.

– Что же было дальше с вами?

– Меня отправили на Восточный фронт.

– Известно ли вам, кто была Аликс Гессен-Дармштадтская?

– Да, у нас в Гессене, конечно, помнят ее. Принцесса Аликс, кузина принца Филиппа, потом была русской императрицей. Русские казнили ее вместе с царем. Об этом нам не раз напоминали офицеры в нашей гессенской дивизии.

Так шел этот допрос. Виктор выяснил, что СС-гауптшарфюрер направлялся из Кельна с картами в Сен-Вит, в штаб бригады «Фюрербеглейт» – «конвой фюрера», где он служил в оперативном отделе старшим картографом, что подтверждалось его документами. Карты лежали в чемодане, чему Виктор сильно обрадовался.

– Как оценивается ваше наступление в штабе?

– В штабе об этом наступлении, – показал «язык», – говорят как о «решающей» операции. Все понимают, что русских уже не победишь, но надеются сильным ударом

расколоть коалицию плутократов и большевиков. Отборнейшая бригада «Фюрербеглейт» действует на главном направлении удара. Достигнутые в первые дни результаты признаны блестящими. Доказано, что англо-американцев можно бить. Общее руководство наступлением осуществляет фельдмаршал фон Рундштедт, главнокомандующий Западным фронтом, но практически командует в Арденнах фельдмаршал Модель. Фон Мантейфелю пока везет больше, чем Дитриху. Именно 66й корпус, входящий в 5-ю танковую армию Мантейфеля, вместе с эсэсовской танковой бригадой сломил ожесточенное сопротивление ами в Сен-Вите. В штабе большую тревогу вызывает проблема горючего. На автобаннах за Рейном – страшные пробки, машины делают по три километра в час. Интенданты кивают на бомбежки – с подвозом бензина туго. Не хватает снарядов. А сами уже сбрасывают – в Бастони, например, – все, что надо, своим войскам. Слышно от радиослухачей, что много дивизий англо-американцев спешат на выручку к своим попавшим в беду камерадам. Но главная забота – как бы русские сейчас не ударили на Восточном фронте. Вся надежда на то, что Сталин не станет выручать из беды своих союзников, которые два года ждали у моря погоды, пока русские истекали кровью…

«Язык» был паинькой, выкладывал все, что знал, с подкупающей, казалось, искренностью, но никакое, самое чистосердечное признание не могло его сейчас спасти.

– А что это такое? – спросил Виктор, доставая нечто вроде фантика из чехла личного эсэсовского знака.

– В станиолевой обертке – кусочек пуповины моего сына. Мой талисман. Мне дала его Эльфи, моя жена.

Нет, не поможет и этот талисман СС-гауптшарфюреру.

– Я русский, – сквозь зубы сказал немцу Виктор, закончив допрос и поглядев задумчиво на Эрика, чистившего БАР. – Служил в одном отряде с Зоей – той девушкой, которую казнил твой полк. В России, в Белоруссии нас, партизан, недаром называли народными мстителями. А у нашего отряда был специальный счет к вашему полку, ко всей вашей сто девяносто седьмой дивизии. С офицерами и солдатами этой дивизии из Гессена и Рейнланда мы всегда искали встречи. Я один отправил со Смоленщины шестнадцать солдатских книжек ваших однополчан. И ваша будет семнадцатая. Мы поклялись отомстить за Зою. Я привожу в исполнение священный приговор.

Немец снял каску, отер ладонью потный лоб, смотрел непонимающими глазами, нервно крутил массивное кольцо с плоским черным камнем и рунами СС. А потом вдруг кинулся на Виктора, сшиб его с ног, вцепился скрюченными железными пальцами.

– Ненавижу! Ненавижу!.. – выпалил он бешено. – Да, я видел ее… видел, как она умирала… как болталась в петле… И я снимал ее «лейкой»… Русские и американцы – вы передеретесь… и тогда мы…

Бездумно, с быстротой и точностью отлаженного автомата, Виктор, падая, сложил руки, словно для молитвы, затем изо всех сил вскинул их, разрывая мертвую хватку врага. Но в это мгновение на голову эсэсовца с треском опустился кованый приклад шестифунтового карабина, и глаза его, блеснув белками, закрылись навсегда.

– Кажется, готов? – спросил, отдуваясь, Эрик. – Я – одного, ты – одного. Ничья. Один – один…

– Победила дружба. – Виктор прыжком поднялся на ноги. – А ты, я погляжу, смекалистый паренек. Так трахнуть человека. Да еще сзади. Не по-джентльменски. Давай закурим, приятель, по одной. Вот сигареты покойник завещал…

Бездыханное тело гауптшарфюрера оттащили и сбросили в яму, полуприкрытую обнаженными корнями вывороченной бурей мачтовой сосны. Виктор разложил оперативные карты Арденн, Антверпена, Бельгии, Голландии. Эрик дрожащими руками чистил оружие.

– Черт знает куда забрался! – покачал Виктор головой. – Пятый меридиан. А Москва на тридцать седьмом. Скажи, друг, – обратился он к Эрику, – на каком меридиане твой Бедфорд?

– Где-то близ семьдесят пятого западного полушария, на другом конце света.

Виктор стал разбирать личные бумаги эсэсовца. Одна фотография привлекла особое его внимание. На переднем плане красовался бравого вида офицер СС с двумя квадратами оберштурмфюрера в левой петлице. За ним кругом стояло около полусотни музыкантов с дирижером посредине. Надпись на обороте гласила: «Дорогой кузен! Здесь ты видишь меня в день рождения фюрера в 1943 году. Оркестр из кацетников исполняет наше лагерное «Танго смерти». В этот день я отобрал пятьдесят четыре «полосатика» (ведь фюреру исполнилось 54 года) и самолично расстрелял их. ХГ! Комендант Яновского лагеря под Лембергом СС-оштуф Вильгауз». Виктор привычно разобрался в сокращениях: ХГ – «Хайль Гитлер», оштуф – оберштурмфюрер – и показал фотографию Эрику.

– Ну, что скажешь, старина?

– Этих эсэсовцев надо убивать, как бешеных собак! – тихо произнес потрясенный до глубины души Эрик.

В лесу нашли незамерзший родник, напились. Худ вдруг стал раздеваться.

– Ты что, – спросил американца Виктор, – сбрендил?

– Все тело чешется. – Эрик быстро разделся до пояса. – Никогда так долго не был я без ванны. – Он намочил носовой платок и стал, дрожа и постанывая от холода, тереть им грудь, руки, спину. – У нас такая баня называется баней шлюхи.

– Теперь и мне можно, – решительно объявил Виктор, когда Эрик оделся. – А ты посторожи.

Он, скинув всю одежду, крякнул и стал натираться снегом. Американец смотрел на него круглыми от изумления глазами.

– А это – партизанская баня, – Кремлев старался не слишком громко стучать зубами. Признаться, ему давно не приходилось обтираться снегом, но нельзя же было ударить в грязь лицом перед иностранцем, особенно союзником. Потом, одевшись, он быстро пошел вперед, чтобы согреться.

Арденнский лес был разделен на квадраты, каждая сторона которого равнялась километру. Опасаясь засад, они перебирались ползком через просеки – один прикрывал, другой полз. На просеках не было никаких признаков присутствия человека. Зато много было звериных и птичьих следов.

«Вот бы бесшумку сюда», – не раз вспоминал Виктор патроны с зелеными носами партизанской винтовки-бесшумки, которая позволяла им почти без звука снимать немецких часовых.

Вечером американские самолеты навесили над лесом огромные люстры светящих авиационных бомб. Калейдоскопически мельтешили тени деревьев, земля тряслась от взрывов. С сосен и елей падали тонны снега. По шоссе тянулись бесконечные колонны машин с выключенными фарами. Когда гасли осветительные ракеты, в лесу становилось темно и тихо, как в могиле. Но вскоре опять в поднебесье зажигались «рождественские елки», и снова рвались бомбы в лесу, и снова кружились в кошмарном хороводе тени Арденнского леса.

Взяв компас и трофейную карту, Виктор сориентировался при свете ракет: американцы бомбили за лесом деревню Буллинген, города Мальмеди, Ставелот, Аахен.

Виктор и Эрик несколько раз за ночь создавали панику на шоссе, обстреливая сверху, с холмов ползущую колонну. Перепуганные интенданты палили куда попало в темноту, а Виктор и Эрик, перейдя на новое место, снова открывали огонь по ветровым и боковым стеклам автомашин, по бензобакам, моторам. На одном повороте краутам пришлось тушить пожар, а затем убирать с помощью лебедки обугленные останки тяжелого грузового бюссинга. В другом месте «тигр» сметал с дороги намертво сцепленные в потемках грузовики с мостовым оборудованием.

Фельдмаршал Модель совещался с генералом Хассо фон Мантейфелем.

Ум у Моделя был аналитический, холодный, чуждый восторгам и прочим эмоциям. Взвесив все и вся, он разуверился в успехе плана Гитлера. Начать наступление немцы смогли. Но удастся ли им устроить противнику новый Дюнкерк? В это не верит Рундштедт. Старик устал и ни во что не верит. Ему под семьдесят, он называет «мальчиками-маршалами» Роммеля и Моделя, которым по 54. Роммель мертв. А он, Модель, тоже устал. Восточный фронт кого хочешь вымотает. Зато опыт этого фронта дает ему огромное преимущество над Эйзенхауэром, Монтгомери, Брэдли, Паттоном…

План фюрера был, может быть, гениален, если бы фюрер дал ему, Моделю, достаточно сил для его выполнения. Но сил этих нет и в помине. Их перемололи русские на Востоке. Их не заменишь пылом, рвением, энергией, жаждой славы. Значит, всех их ждут поражение и позор. Все идет прахом.

С каменным выражением лица слушал он бодрого, увлекающегося Мантейфеля. Барон еще год назад командовал дивизией, а теперь его армия тщится взять Брюссель!

– Фюрер прав! – говорил Мантейфель. – Это наш единственный шанс. Нокаутируем дядю Сэма и Джона Булля и тогда займемся на Востоке дядей Джо! Да, маловато у нас силенок. Давид против трех Голиафов! Фланги уязвимы, плохо с боеприпасами и горючим. Но ами мы крепко дали! Как они драпали! И сегодня мои люди захватили в плен группу воздушных десантников из восемьдесят второй дивизии генерала Гэйвина. – Мантейфель тяжело вздохнул: – Если бы только не их полное превосходство в воздухе. Мощные резервы в Англии и во Франции. А мы выскребываем донышко бочки. До Брюсселя я так же не дойду, как Дитрих до Антверпена. Четыре года в русской мясорубке. Но мы еще можем отсечь аахенский выступ!

– Даже наш план-минимум, – бесстрастно возразил Модель, пожевав бледные, тонкие губы, – обескровит нас. Надо было беречь силы для активной обороны, для защиты рейха на линии Зигфрида за Рейном…

– У меня с Дитрихом всего было восемьсот танков в начале наступления. Англо-американцы кричат, что у нас здесь больше танков, чем было на Курской дуге. Это пропаганда. Но почему-то ей верит наше верховное командование, хотя отлично осведомлено о наших действительных силах. Странный самообман, какой-то самогипноз. Нас уверяли, что горючего будет вдоволь – где оно, это горючее?

Модель молчал. Конечно, фанатизма еще много в войсках, это верно, да солдат пошел совсем не тот. Настоящие солдаты легли под Москвой, Сталинградом, Курском, Минском, чуть не на каждом километре необъятных русских просторов. Этого не понимает фюрер и не понимают его ближайшие советники, которые никогда не нюхали пороху: Кейтель, Йодль, Варлимонт.

– Я так и не получил обещанные резервы, – с раздражением заявил Мантейфель.

– Их никто из нас не получил, – пожал плечами Модель, – их пережевывает Восточный фронт.

– Мой сорок седьмой танковый корпус не имеет и трети положенных ему танков. Мне нечем прикрыть Бастонь. А Дитриху отдали почти тысячу парашютистов-десантников генерала Штудента… Лучшие части Штудента фюрер превратил в пехоту и заткнул ими опасные бреши все на том же русском фронте. Что касается группы подполковника фон дер Хейдте, переданной Дитриху, то ее выбросили не на рассвете, как просил Хейдте, а ночью, причем только треть транспортных самолетов вышла на правильную цель на перекрестке дорог Мальмеди – Ойпен – Вервье, где группа должна была выставить заслон против подброски пополнений американским войскам в Арденнах. Ночной прыжок дорого обошелся Хейдте. Падали в лес, при сильном ветре. Многие разбились насмерть или покалечились. Командиру удалось собрать всего человек триста – триста пятьдесят. Средний возраст парашютистов семнадцать с половиной лет. На перекресток он, Хейдте, так и не смог выйти.

Этот десант был лебединой песней парашютной армии генерала Штудента. Сначала закатилась звезда Геринга и его Люфтваффе, теперь – Штудента и его молодцов, которые могли достать дьявола из ада. В Бельгии они начали, в Бельгии и кончают…

– На дорогах грязь со снегом, – продолжал Мантейфель, – машины вязнут, а завтра мы опять окажемся наковальней под молотом их авиации…

Начал барон за здравие, а кончает за упокой. Этот скоро устанет. Бастонь ему вряд ли взять. Скорее позволит ами деблокировать окруженных там сородичей. А как только фортуна повернется к нему задом, то же сделает и фюрер.

– Если генерал-фельдмаршал не может мне ничем помочь, – вставая, тихо произнес Мантейфель, – мне придется обратиться к фюреру.

– Вы вольны это сделать. – «Он тебе поможет, держи карман шире».

Часов в одиннадцать вечера фельдмаршал Модель связался по рации с Гитлером в «Орлином гнезде». Он собирался твердо заявить, что наступление не увенчается успехом, да язык не повернулся. Он просил фюрера срочно прислать пополнение, чтобы развить успех, достигнутый под его руководством. Фюрер настаивал на захвате Бастони любой ценой, умалчивая о резервах, которых не было.

Зепп Дитрих безутешно сидел в подвале и прислушивался к взрывам огромных американских фугасов.

Карл Маркс сказал, что история повторяется дважды: сначала это трагедия, затем – фарс. Так было и с первым и вторым наступлениями вермахта в Арденнах.

Гитлер не хотел видеть, что его последняя карта бита. В своей западной ставке «Адлерхорст» – «Орлиное гнездо», расположенной в конце заброшенной с виду долины в одном-двух километрах от замка Цигенберг близ Бад-Наугейма, «первый солдат рейха» чувствовал себя теперь почти так же тревожно, как и в «Волчьем логове» – главной ставке, где его чуть не убил граф фон Штауффенберг. Но он прятал растущую тревогу за фасадом наигранного оптимизма. Фарс продолжался: Гитлер торжествовал иллюзорную победу в Арденнах вместе с вездесущим

Мартином Борманом и непременными статистами – Кейтелем и Йодлем. Хваленая немецкая организация летела ко всем чертям, тысячелетний рейх разваливался на двенадцатом году своего существования, но здесь, в бетонном мешке ставки, еще соблюдалась видимость заведенного порядка. В ящиках лежали похожие на снаряды бутылки французского шампанского к рождеству и Новому году. Рассылались приглашения министрам и маршалам. Гитлер жил по обычному распорядку: вставал в полдень, ложился за полночь. Жевал без аппетита свою вегетарианскую пищу, запивая ее минеральной водой. Даже от пива отказывался. Читал Фридриха Великого, уповая, что и его, как великого Фрица, спасет чудо.

Пожалуй, даже при тотальной мобилизации не взяли бы такого одряхлевшего человека в ряды доблестного вермахта. Не раз в своих речах называл он себя «первым солдатом рейха», однако не мог забыть свою тайну: 5 февраля 1914 года призывная комиссия в австрийском городе Зальцбурге, подвергнув Гитлера медицинскому осмотру, признала его полностью негодным к военной и вспомогательной службе по причине крайне хлипкого здоровья. Но Гитлер немедленно поехал в Мюнхен и настрочил прошение королю Баварии, умоляя зачислить его в ряды действующей армии. Вскоре он получил приказ явиться в штаб 16-го королевского баварского пехотного полка для прохождения воинской службы. На войне он получил одно легкое ранение, был отравлен газами, отчего временно ослеп. Четыре года на фронте подорвали его и без того хилое здоровье. Первые же серьезные испытания, начиная с тяжелого поражения под Москвой, сильно ударили по его организму. Он стал жаловаться на постоянные головные боли, переболел желтухой. Не давали покоя гнилые зубы. В середине сентября, когда союзники вступили на территорию рейха, «первый солдат» свалился с сердечным приступом.

Гитлер все больше терял контакт с реальностью, все чаще и чаще отгораживался от нестерпимо страшной для него действительности. Он сильно сдал после покушения 20 июля, еще больше горбился, заметнее, как в пляске святого Витта, дергалась левая рука, которую он стыдливо придерживал трясущейся правой рукой. В поредевших темно-каштановых волосах стало больше седины. Он так исхудал, что китель болтался на нем. Водянистые, припухлые голубые глаза то старчески гасли, то вспыхивали прежним магнетическим огнем, и тогда они казались синими. Речь то вяло спотыкалась, едва плелась и скрипела, то бурно фонтанировала, почти как в прежние времена. После того как во время взрыва в бункере 20 июля ему порвало барабанные перепонки, он прикладывал руку к уху. В свои пятьдесят пять лет он казался глубоким стариком.

Доктор Теодор Морель, помешанный на лошадиных дозах всяческих сильнодействующих лекарств, в основном наркотического свойства, нещадно пичкал фюрера этими опасными препаратами и вместе с другими лейб-медиками полагал, что болезнь вызвана реакцией на скверные новости с фронтов. История болезни высочайшего пациента день ото дня росла. Гитлер жаловался на головокружение, потливость, колики в желудке. Врачи с ученым видом обсуждали какую-то инфекцию в острой форме и меры борьбы с нею. Все хвори Гитлера усугублялись резким психическим расстройством: нервным истощением, бессонницей, общей мизантропией и непомерной подозрительностью, манией преследования и патологическим страхом перед убийцами. Вдобавок ко всему дипломированные и титулованные эскулапы настаивали на вторичной (после 1935 года) операции голосовых связок, и такая операция была произведена. Долго лежал он на своей солдатской койке в железобетонном бункере «Вольфсшанце», не выходя на свежий воздух. Неудивительно, что 1 октября, во время каких-то процедур, он потерял сознание, и после этого заметно усилилась крупная дрожь всех его членов, нарушилось чувство равновесия, из-за чего этот великий трезвенник порой шатался как пьяный. Близорукость его так обострилась, что ему приходилось прибегать уже не к очкам, как всегда, читая материалы, напечатанные для него на специальной пишущей машинке с особо крупным шрифтом (все его былые речи печатались на этой машинке), а к сильной лупе величиной с блюдце.

И все же временами, огромными усилиями своей подорванной воли, он еще мог собраться с силами, выпрямить спину, унять дрожь в голосовых связках.

Лежа без сна в своем железобетонном склепе, Гитлер расставался, терзаясь, с последними своими иллюзиями: мечтой о сговоре с Западом против Советского Союза. Из-за этой мечты, так теперь ему казалось, он пощадил Англию в Дюнкерке, веря, что она сложит оружие после падения Франции, отменил вторжение на Британские острова.

Еще в начале 1944 года он повторил по радио свои притязания на роль спасителя Европы и всего мира от «большевистского ига», от «новых гуннов». Напрасно пытался он запугать Запад всевозможными апокалипсическими ужасами, которые принесла бы победа Советов: «В течение десяти лет континент с самой древней культурой потеряет самые существенные черты своей жизни. Будет стерта картина, столь дорогая для нас всех, тысячелетней художественной и материальной эволюции. Люди, являющиеся представителями этой культуры… погибнут ужасной смертью в лесах или болотах Сибири, если их сначала не прикончат выстрелом в основание черепа…»

Теперь он решил отомстить за свое разочарование, за провал всех своих расчетов и хваленой интуиции гения-полководца. Остановить русских он уже не мог. Тогда он остановит их западных союзников, силой вышибет их из игры, чтобы затем снова повернуть против «большевистских орд». Сталину он покажет, что ему нечего рассчитывать на «загнивающий» Запад. Америке и Англии он вновь продемонстрирует свой военный гений.

Гитлер издавна почитал гений Сталина, ставил его выше всех союзников.

Из книги Иоахима Феста «Гитлер»

«Он верил, что его восхищение перед Сталиным открывает ему возможность предугадать его действия… Новое

наступление против Востока, возможно, отсрочит конец, но отнюдь не отвратит его. Наступление на Западе, напротив, может произвести неожиданный шок среди американцев и англичан, которые, по его убеждению, легко поддаются потрясениям. Так он вновь захватит инициативу и выиграет время, необходимое на достижение желанного раскола во вражеской коалиции. В этом смысле наступление являлось как бы последней отчаянной попыткой склонить западных союзников к союзу с ним…»

…Более «мелкие» соображения, казалось, поддерживали этот его замысел. Например, он мог наскрести достаточно дивизий и горючего лишь для короткого наступления на Западе. Он учитывал и моральный фактор: против русских немцы будут, опасаясь возмездия, драться в любом случае, против западников уже мало кто из них хотел драться на шестой год войны.

И вот он собрал своих генералов в «Орлином гнезде».

Как впоследствии рассказал генерал Баейрлейн, за каждым креслом стоял вооруженный телохранитель фюрера, так что никто из генералов «не посмел бы даже носовой платок из кармана вытащить».

Вряд ли очень обнадеживающе прозвучали для генералов заявления Гитлера, что, решаясь на наступление в Арденнах, он в последний раз ставит все на одну карту, играет ва-банк.

О коалиции западных держав и СССР Гитлер сказал:

– Никогда в истории мира не было таких коалиций, как эта коалиция наших врагов, состоящая из стольких разнородных элементов со столь различными целями… Эти страны каждый день, постоянно спорят о своих целях. И тот, кто, так сказать, сидит как паук в своей паутине, наблюдая за происходящим, видит, что с каждым часом раздувается все больше и больше их антагонизм. Если им будет нанесено еще несколько тяжелых ударов, то их искусственно поддерживаемый общий фронт может вдруг рухнуть с огромным грохотом… Господа, на других фронтах я пошел на большие жертвы сверх необходимости, чтобы здесь обеспечить условия для еще одного наступления…

И вот – новое поражение. Не сумел первый игрок рейха сорвать банк.

И в эти предзакатные дни Гитлер не сомневался в своем величии. Но давно уже начал сомневаться в величии германского народа.

После разговора с фельдмаршалом Моделем Гитлер долго сидел задумавшись у телефона, глядя в низкий бетонный потолок.

Разве он не предсказывал «гроссландунг» – большую высадку союзников еще в декабре 1941 года, точно указав даже, где состоится эта высадка: в Нормандии и Бретани! Тогда же он подписал директиву о береговой обороне, а в марте следующего года вызвал из отставки старого фельдмаршала Герда фон Рундштедта, уволенного в свое время за поражение в России, чтобы поручить ему оборону Франции, Бельгии и Голландии. Он укрепил Атлантический вал 16-дюймовыми орудиями, снятыми с броненосцев, вложил в него уйму денег, стали, железобетона. Он требовал от адмирала Канариса исчерпывающую информацию о планах союзного вторжения, но шеф абвера только разводил руками, хотя у него было к 1944 году 130 агентов в Англии. Начальник разведки западного направления генерального штаба сухопутных сил вермахта, полковник генерального штаба Алексис фон Ренн оказался членом заговора 20 июля! Не случайно, выходит, были столь расплывчаты и туманны его сводки о подготовке к вторжению из Англии! После разгрома Франции он, фюрер, пожаловал Ренну, тогда капитану, Железный крест за успешную разведку против французской армии, а недавно сам подписал приказ, согласно которому того же Ренна арестовали в одном из железобетонных бункеров генерального штаба в Цоссене, под Берлином.

Верный помощник фюрера генерал-полковник Йодль полагал, что союзники не станут высаживаться во Франции, а будут развивать наступление в районе Средиземного моря. Откровенно говоря, и сам фюрер, возлагая слишком большие надежды на полумифический Атлантический вал, перестал ждать вторжения во Францию. Нелегко было теперь ему признать, что документы о вторжении, добытые СД с помощью «Цицерона» – камердинера британского посла в Анкаре, включая протоколы Тегеранской конференции в верхах, оказались вовсе не липой. Теперь ясно, что они были самыми важными документами, которые когда-либо добывал абвер, но он, Гитлер, не сумел оценить их по достоинству и воспользоваться ими. Канарис, видно, просто водил его за нос, докладывая, что у него есть свои агенты в штабах Эйзенхауэра и Брэдли, что он завербовал даже секретаршу самого премьера Черчилля. Абвер оскандалился. В феврале Гитлер уволил Канариса, а через три месяца передал абвер СС-бригаденфюреру Вальтеру Шелленбергу. А тот исправно глотал с крючком, леской и грузилом любую «дезу», которую подбрасывали ему союзники под руководством самого Черчилля и его специальных помощников. Агенты абвера и СД в Англии и многих нейтральных странах – Швейцарии, Швеции, Турции, Испании, Португалии оказались подставными лицами СИС (сикрет интеллидженс сервис). Некоторые из них работали по три-четыре года на англичан. Они сообщали, что все планы операции высадки в Нормандии – «Оверлорд» законсервированы на 1944 год из-за разногласий между американцами и англичанами, и фюрер в это поверил! И не поверил тем одиночным агентам, которые прямо указывали на Нормандию как на место высадки, называя почти точно и дату высадки! Фюрер давно пришел к грустному выводу, что добывать разведданные намного легче и проще, чем правильно анализировать и оценивать их.

Старик Рундштедт перед самым вторжением прислал свою еженедельную сводку фюреру, твердо заявляя, что непосредственной угрозы высадки нет. Он же ожидал вторжения в отдаленном будущем в районе Па-де-Кале. Роммель и другие генералы и офицеры, включая разведчиков, уехали в отпуск в Германию. Где-то во Франции шли маневры. Ничто не предвещало грозу с моря. А там надвигалась ночью никем не замеченная армада в пять тысяч с лишним кораблей! Тысячи самолетов готовились к вылету. Английское радио уже передавало сигнал о вторжении борцам Сопротивления. Этот сигнал – строчка из стиха Поля Верлена – был известен абверу, но никто не придал этой строчке никакого значения. А ведь это сама судьба стучалась в ворота оккупированной Европы.

6 июня фюрер спал долго, и никто не осмеливался разбудить его. Только в пять вечера доложили ему: в Нормандии высадилось около 130.000 солдат союзников с 20.000 танками. Германская разведка все еще считала, что высадка в Нормандии лишь отвлекающий маневр – настоящее вторжение последует в Па-де-Кале.

Не смогла разведка и перестроить свою агентуру в тылу наступавших союзных войск – почти все они быстро и дружно сдались англо-американцам. Даже неплохая работа агентов в тылу союзных войск в Бельгии перед началом арденнского наступления не могла уже спасти репутацию германской разведки в глазах Гитлера. Еще в России сетовал он: «Во всем превосходим мы русских, но только не в разведке!»

Только гибельные просчеты разведки побудили Гитлера отклонить просьбу Роммеля о выдвижении танковой группы генерала Гейра фон Швеппенбурга из района Парижа на нормандское побережье. В этом решении фюрера поддержали и генеральный инспектор бронетанковых сил генерал Гудериан и фельдмаршал Рундштедт. А когда англо-американцы высадились в Нормандии, эта танковая группа не смогла пробиться к побережью из-за превосходства вражеской авиации во французском небе и из-за недостатка горючего, что и предвидел Роммель.

Гитлер не любил вспоминать о своих ошибках, считая, что бесполезные сожаления лишь ослабляют его полководческий гений, его волю творца истории. И он не терпел людей, оказавшихся правыми в то время, как он ошибался. Пожалуй, поэтому не стоит сожалеть о потере Роммеля – за причастность к заговорщикам, покушавшимся на жизнь фюрера и верховного главнокомандующего, Гитлер заставил Роммеля покончить с собой, но зато устроил пышные похороны прежнему любимцу.

17 июня Гитлер прибыл в Суассон, чтобы возглавить оборону во Франции, но было уже поздно. Пал Шербур. Впервые увидел Гитлер во французском небе тучи «дакот». Помня, что генерал-фельдмаршал Ганс Гюнтер фон Клюге спас вермахт от полного разгрома под Москвой, фюрер назначил его на место Рундштедта. Но и «железный фельдмаршал» не удержал тугую волну вторжения. Модель лично вручил Клюге приказ о его отставке и вызове в Берлин. 18 августа фон Клюге написал последнее письмо своему фюреру, заявляя, что все потеряно, война проиграна, что фюрер должен найти в себе силы покончить с ней. Письмо было выдержано в верноподданническом духе: «Я всегда восхищался Вашим величием, мой фюрер… Вы вели великую и благородную борьбу…» Клюге понимал, что его вызывают в Берлин не для «выяснения кое-каких сомнительных моментов», как писал Гитлер, а чтобы пытать его в застенках гестапо в связи с покушением на фюрера 20 июля. Да, «хитрый Ганс» Клюге знал о заговоре и надеялся на его успех… Он так и не доехал до