Текст книги "От Арденн до Берлина"

Автор книги: Овидий Горчаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 28 страниц)

Виктор усмехнулся: на стене разрушенного дома у шоссе висел плакат, призывающий англичан беречь горючее.

«Сейчас важнее, чем когда-либо, спросить себя: действительно ли необходима наша поездка?» В самом деле: будет ли какой толк от его путешествия за Ла-Манш? Ведь «Галифакс» затратит не меньше двух тысяч галлонов бензина, чтобы доставить его к цели. Дорогая поездочка. На это особенно упирал седоусый полковник – начальник парашютно-десантной службы с колодками орденов за первую мировую войну на уже далеко не молодецкой груди. При этом он скептически поглядывал на Виктора. В первые годы СИС во главе с генерал-майором сэром Стюартом Мензисом потеряла множество своих агентов из-за неуклюже состряпанных документов, далеких от текущих образцов. Теперь же она наладила регулярное получение всех необходимых образцов документов, как военных, так и гражданских, имевших хождение в Германии и на оккупированных ею территориях. Виктора снабдили даже немецкими эрзац-сигаретами «Юнона», тюбиком немецкой эрзац-пасты, спичками с немецкой этикеткой, зажигалкой из Кельна и флакончиком одеколона, золингеновской безопасной бритвой с десятком лезвий, берлинской ручкой. И карандаш, конечно, был не с московской фабрики имени Сакко и Ванцетти, как однажды случилось у первой радистки Виктора.

По образцам, полученным с континента, англичане производили большой ассортимент товаров широкого потребления. В канадском городе Торонто наладили они производство бумаги для этих документов, штемпелей и печатей. На секретной фабрике в Монреале шили любую европейскую одежду, свято памятуя, что пуговицы, например, портные в разных странах мира пришивают по-разному. На специальной обувной фабрике выпускали по заказам разведки любую необходимую обувь по немецким и другим европейским фасонам из кожи, совершенно неотличимой от кожи европейских обувщиков.

Еще в Лондоне советский радиоинструктор тщательно проэкзаменовал его по всем премудростям радиодела, похвалил за быстроту передачи и приема, посетовал на то, что в манере его передачи видны приемы советской школы, и научил, как замаскировать эту школу, также он велел забыть международный переговорный код и заменить его кодом индивидуальным, дабы затруднить врагу дешифровку радиограмм, и главное, научил его через каждые семь пятизначных групп цифр вставлять при передаче трехзначную группу 333, означающую, что передает радиограмму именно он, а не кто-нибудь из радистов СД. Вдобавок ему надлежало в случае прекращения связи из-за грозящей опасности со стороны врага передать буквы М I С или, в самом крайнем случае, – X К I.

Еще до приезда Виктора в Лондон с англичанами был согласован вопрос о заброске его в Западную Германию. Первоначальный вариант – послать его в тыл противника на «лизандере» с посадкой на партизанские сигналы – пришлось отвергнуть, поскольку эти самолеты располагали запасом горючего, позволяющим им летать лишь во Францию, Бельгию и Голландию. Да и партизан в Германии не было. Поэтому от услуг 161-й эскадрильи специальной службы отказались. Оставался более опасный путь: «слепой» парашютный прыжок ночью.

Русскому разведчику любезно предложили в мягкой капсуле пилюлю «Л». Ее можно вшить в воротник или носить в защечнице. Виктор вежливо отказался от цианистого калия – он столько раз выходил из, казалось, безвыходного положения…

На аэродроме Виктор заметил проложенные вдоль взлетно-посадочной полосы какие-то перфорированные трубы небольшого калибра и, не понимая, зачем они, спросил об этом у полковника.

– А ты наблюдателен, – улыбнулся тот. Это – газовые трубы. Когда выпадает туман и невозможно ни сесть, ни взлететь, газовщики зажигают через эти трубы светильный газ. Пламя разгоняет любой туман, даже английский.

В районе Гастингса дислоцировались части особого назначения – английские коммандос из 1-го и 2-го полков СЭС – Спешл Эр Сервис – Специальной воздушной службы – французские и польские парашютные батальоны. «Почти свои ребята», – решил Виктор, поглядывая на маскировочные комбинезоны и красные береты десантников с крылатым кинжалом СЭС, которые они носили набекрень, над левым глазом.

С этого аэродрома нередко вылетали ночные самолеты «лизандеры» с членами команд с кодовым названием «Джедбург» – есть такой город в Шотландии. Возглавляли их интернациональные, англо-американо-французские тройки.

Шли почти непрерывные бомбежки немецких городов – днем прилетали американские «летающие крепости», ночью – английские «ланкастеры».

На всю жизнь запомнил Кремлев этот аэродром с коричнево-зелеными самолетами, старыми деревянными и кирпичными ангарами, латаными-перелатаными после немецких бомбежек.

«Был я здесь во время воздушной битвы за Британию, – сказал как-то полковник Кремлеву за ужином. – Немцы тогда крепко прижали англичан. Честно говоря, я боялся за исход этого сражения. Думаю, что британцев спасло только вторжение Гитлера в нашу страну, это отвлекло две трети всей его авиации. Далеко не все англичане сознают это». «А какая скорость у этого «Галифакса»?» – поинтересовался Виктор. «К сожалению, англичане используют быстроходные самолеты только днем, а тихоходные – ночью. И если дневной бомбардировщик «Москито» развивает скорость до 620 километров в час, то «Галифакс», как и «ланкастер» и «стирлинг», на двести меньше». «Н-да! – Кремлев даже присвистнул. – Четыреста двадцать, значит. А ночной «мессер»-перехватчик летает почти вдвое быстрее».

Погода немного улучшилась. К половине девятого вечера солнце наконец спряталось за Британскими островами. Было тепло, но ветрено.

Вылет должен был состояться в ночь на 9 мая. Прыгать Виктору пришлось ровно за год до Дня Победы.

В этот день адъютант генерала Эйзенхауэра капитан Гарри Батчер записал в своем дневнике: «Во время моего отсутствия гостем Айка за ужином был Аверелл Гарриман. Он подтвердил тот факт, что русские начнут большое наступление одновременно с нашим вторжением. Он привез свежую икру, которую обожает Айк. С тех пор мы пируем по-королевски, наслаждаясь икрой на поджаренных хлебцах а-ля Мельба. Тяжелая война».

Перед вылетом весь экипаж «Галифакса» – шесть человек во главе с командиром эскадрильи Вудсвортом собрался у трапа. «Вышибала» снабдил Виктора и шестерых других десантников несколькими таблетками от воздушной качки. Виктор взял их из вежливости, но глотать не стал.

Перед посадкой все парашютисты, или «джо», как их называли на своем жаргоне летчики РАФ (Королевских воздушных сил), перевели часы ровно на один час: с лондонского времени на берлинское.

Полковник Суслов по-братски обнял его, трижды крепко поцеловал.

Самолет помчался по гладкой взлетной дорожке из бетона мимо прятавшихся в темноте камуфлированных ангаров.

– Просьба не курить! – крикнул «вышибала». – Некурящий вагон! У вас разные сигареты, французские и немецкие, чтобы запах не выдал.

В голову лезли непрошеные и несвоевременные мысли, вроде той, что скорость немецких истребителей вдвое превышала скорость этого тихохода – «Галифакса».

С аэродрома Тенгмири до побережья Франции летели всего ничего, не успели оглянуться.

Сразу после прибытия в воздушное пространство Франции командир пятерки парашютистов достал из кармана банку с маскировочным кремом, вымазал им лицо и стал похож на черта. Последний из пятерки протянул банку Виктору, но тот лишь улыбнулся и отрицательно покачал головой. Он позавидовал им. Франция не Германия, пусть и оккупированная. Они и прыгнули вместе. Он остался один-одинешенек, если не считать «вышибалу» и летчиков, принадлежащих к числу долгожителей, – конечно, если повезет и самолет уйдет невредимым из-под зенитного обстрела, – тогда они останутся в самолете, вернутся на базу, хорошо поужинают, лягут спать в чистую, мягкую постель. Каждому свое.

Послышались глухие взрывы зенитных снарядов. Кремлев взглянул на светящийся циферблат немецких часов «Мозер». Все ясно: самолет летел над самым опасным участком трассы: над линией Зигфрида. А она была давно превращена гитлеровцами в главный пояс противовоздушной зоны «Запад». Геринг хвастался, что его зенитчики собьют любой вражеский самолет, летящий ниже 23 000 футов. Всего четыре минуты несся самолет по колдобинам и выбоинам разрывов, но эти минуты показались Кремлеву вечностью. Люки озарялись в призрачном свете прожекторов, вспыхивали по бортам разрывы. Но все же Геринг был посрамлен. «Галифакс» благополучно миновал опаснейшую зону, хотя в то время, надо сказать, союзная авиация порой несла ночью больше потерь, чем днем.

Прыжок «слепой»: никто внизу не ждет, не сигналит. Обстановка на земле неизвестна. Честно говоря, совсем не хотелось делать этот трудный шаг из самолета, шаг в неизвестность. Тем более что в бомбовом отсеке против ожидания так уютно и тепло.

Перед выброской «вышибала» подал кофе и сэндвичи, словно в авиалайнере, совершающем обычный пассажирский рейс: Лондон – Париж – Берлин. Сэндвичи не лезли в горло.

Виктор бегло ощупал карманы: власовские документы, пачки с 1500 рейхсмарками – все было на месте. Поверх власовской формы англичане зачем-то надели на него летный комбинезон, резиновый шлем, резиновые сапоги. Сколько раз он прыгал на своей земле безо всякого дополнительного обмундирования!

В половине третьего в иллюминаторе загорелся молодой месяц.

Над германской границей «Галифакс» стал исполнять пляску святого Витта, уходя от зенитного огня. Рейн внизу походил на ручеек жидкого серебра. С его берегов тянулись к самолету серебряные шарики трассирующих пуль.

От Тенгмири до Дармштадта всего два часа на «Галифаксе». На стандартный вопрос «вышибалы», не забыл ли он составить завещание, Виктор засмеялся.

– Ветер слабый, десять узлов, – объявил штурман.

Вдруг «вышибала» крикнул:

– Немец! «Мессершмитт»!

Все прильнули к иллюминаторам на правой стороне. И тот же «вышибала» с облегчением произнес:

– Слава тебе, господи! «Спитфайер»!

Это был английский истребитель, летевший домой, на запад. Он помахал крыльями в знак привета и исчез.

«Вышибала» прицепил карабинчиком к поясу прочную веревку с грузом – небольшим мешком, который, ударяясь о землю, не только служит якорем, но и предупреждает парашютиста, летящего в полной темноте, о близости земли.

Скорость снизилась. Зажглась красная лампочка над люком. Виктор встал и зацепил за трос вытяжной фал парашюта длиною в двадцать футов. До зоны выброски оставалось пять минут. Все как надо. «Вышибала» открыл трап. Внизу гудела черная ночь.

Вспыхнула зеленая лампочка. Пора!

Высота предельно низкая – четыреста футов. Лишь бы не подвел парашют!..

Виктор шагнул в зияющую и гудящую щель бомболюка, в черную вихревую бездну. Динамический удар – парашют раскрылся и повис на остром крае месяца…

Штурман не подвел, хотя выброска и была «слепой». Виктор приземлился близ леса в двух километрах от замка, в котором когда-то русский цесаревич Николай ухаживал за принцессой Аликс – будущей императрицей, закончившей, как известно, свой земной путь в подвале далекого Екатеринбурга.

Приземлившись он, согласно инструкции, несмотря на сильный ветер, быстро погасил парашют, который едва не повис на высоченной мачте высоковольтной линии, быстро, но без излишней суетливости, сбросил с себя подвесную систему парашюта, собрал камуфлированное шелковое полотнище; комбинезон, шлем, резиновые сапоги и все лишнее сунул в мешок. Затем, не теряя ни минуты, отыскал в лесу подходящую ложбинку, выкопал яму и сунул туда распухший мешок, аккуратно засыпал яму, забросал ее хворостом. Саперную лопатку бросил в пруд, в котором отражались всполохи близкой бомбежки, – как впоследствии он узнал, американцы бомбили танковый завод.

Как только взойдет солнце, сюда наверняка нагрянут гестаповцы, начнут шнырять всюду и обязательно отыщут его английскую экипировку. Но кто станет искать человека в форме поручика «Русской освободительной армии»!

Через два дня поручик РОА Виктор Крайнев явился в часть для прохождения дальнейшей службы.

22 ДЕКАБРЯ 1944 ГОДА

В 6.00 по приказу Паттона со скрипом двинулся вперед Третий корпус, но контратака не получилась: помешали обычные препоны – взорванные мосты и забитые брошенной (своей же) техникой дороги, которые скромные бельгийцы строили вовсе не в расчете на будущие грандиозные баталии. Немцы ответили напористой атакой в

Бастони, показав, что их войско все еще немалого стоит. Паттон получил сведения из перехваченного немецкого приказа, что крауты собираются обойти с запада Люксембург и атаковать его. Он немедля выделил большие силы, чтобы вовремя парировать такой удар.

В ту же пятницу военно-морской адъютант Эйзенхауэра капитан Гарри Батчер записал в своем дневнике об одном «окопном туристе» из числа репортеров: «Некий широко известный и закаленный корреспондент, вернувшийся из зоны боев, заявил, что последует и далее, не переводя дыхания, до самых Соединенных Штатов, потому что немцы скоро будут в Париже, точно так же, как в сороковом году».

Это заявление как нельзя лучше передает атмосферу тревоги и уныния, царившую в те дни в Париже и Версале, где разместилась главная квартира верховного командующего союзных экспедиционных сил генерала Дуайта Эйзенхауэра, которого все, включая даже Рузвельта и Черчилля, называли просто Айк. В Париже был объявлен полицейский час для военнослужащих – военная полиция задерживала всех солдат и офицеров, появившихся на парижских улицах позже 20.00. Всех беспокоила потеря связи со штабом 1-й армии в Спа. Генерал Омар Брэдли сообщал, что готовится эвакуировать свой тактический штаб в Люксембурге вместе с радиостанцией. Генерал Паттон храбрился:

– Прекрасно! Пусть джерри шпарят до самого Парижа, а мы их потом отпилим под корень.

Разумеется, генерал Паттон считал, что остановить зарвавшегося врага может только его 3-я армия и что разгромить наступающих краутов надо до того, как им удастся забраться в неприступные бетонные казематы линии Зигфрида.

Эйзенхауэр был так потрясен арденнским сюрпризом немцев, что решил временно передать Монти командование двумя американскими армиями севернее прорыва. Одновременно он приказал 17-й авиадесантной дивизии американцев срочно прибыть в Бельгию, но нелетная погода задерживала эту дивизию в Англии. Плохая погода сковала мощную авиацию англо-американцев, прервала воздушную разведку на протяжении всей первой недели немецкого наступления. Наземные войска американцев медленно готовились к ударам по флангам наступавшей группировки. Из-за непролазной грязи танки, самоходки и автомашины могли маневрировать лишь по дорогам с твердым покрытием, а таких дорог не хватало.

Айк расположился в резиденции французских королей. Он вышел из народа, родился в Техасе, вырос в Канзасе, был ковбоем, котельщиком, играл за деньги в бейсбол, потом долго тянул армейскую лямку в мирное время без всякой надежды сделать блестящую карьеру. И вот он – главнокомандующий союзных армий в Европе!

Недруги Айка называли его «бумажным генералом», памятуя, что фактически он понюхал пороху впервые лишь два года назад в Тунисе. Генералы завидовали его фантастической карьере – ведь генеральские погоны регулярной армии он получил лишь во время войны. До войны семнадцать лет ходил в майорах и никогда не рассчитывал на быстрое продвижение. Злые языки утверждали, что на передовой он бывал крайне редко, зато любил в тылу забавляться конной ездой, бадминтоном, пинг-понгом, бейсболом, игрой в бридж, стрельбой по мишени из пистолета и уделял много времени своим двум шотландским терьерам – кобельку Текелому и сучке Кааки.

Любовница Айка Кэй, урожденная Кетлин Маккарти-Морро – смазливая ирландка лет тридцати с хвостиком, бывшая статистка в кино и модельерша – рядовой британской вспомогательной территориальной службы. Она была «разведенкой», но успела до Айка обручиться с каким-то янки полковником, позднее погибшим в Тунисе. Ценя ее преданность, Айк собирался сделать ее своей официальной женой и даже написал о своем намерении в военное министерство генералу Маршаллу, но тот отчитал его, заявив, что эта связь может стоить ему карьеры. Черчилль тоже был озабочен, как бы слух об амурных делах Айка не дошел до немецких ушей, особенно до лопоухого Геббельса.

Генерал Гэйвин, как и большинство американских генералов, не одобрял увлечений Айка, считая, что человек с его положением не имеет права на личную жизнь. О Кэй ходило немало сплетен. Наверное, она сильно досаждала генералу.

После войны Кэй Саммерсби написала в 1948 году книгу «Эйзенхауэр был моим боссом» о том, как служила Айку, а затем приняла с его помощью американское гражданство и перевелась в звании капитана в Женский армейский корпус. В этой первой книге она еще не касалась интимной стороны их отношений. Только в 1976 году, незадолго до своей смерти, она решилась выпустить печальную книгу под откровенным названием: «Незабываемое: моя любовная связь с Дуайтом Д. Эйзенхауэром».

Когда до Айка доходили разговоры, что он, как и в бейсболе, полупрофессионал в военных делах, он с усмешкой говорил: «В этом мире любитель превосходит профессионала только в двух профессиях – в военной стратегии и проституции».

В первые сорок восемь часов после начала прорыва Моделя (в американской прессе этот прорыв называли наступлением Рундштедта) Айк распорядился устроить полное «затемнение» для прессы и радио, то есть запретил передавать какую-либо информацию о ходе германского наступления. Это еще пуще растревожило публику в Штатах, особенно родных и близких американских солдат и офицеров в Европе. Репортеры подняли неслыханный шум, требуя отменить запрет. Но их не пускали к Айку, окруженному в Версале собственной секретной службой и военной полицией.

Айк и сам понимал, что ему не хватает военного опыта, хотя перед самым этим проклятым наступлением получил от президента эмигрантского правительства Польши в Лондоне Владислава Рачкевича высший военный польский крест «Виртути милитари», равный первейшей американской награде – Почетной медали Конгресса. Он не переставал удивляться своему взлету: путь от подполковника до пятизвездного генерала (высшего чина в Армии США) он проделал – подумать только! – за три года, три месяца и шестнадцать дней! В конце концов, разве это не важнее проигрыша пяти фунтов стерлингов фельдмаршалу Монтгомери, который 11 октября прошлого года поспорил с ним, Айком, что война не кончится к рождеству сорок четвертого. Но ведь и Монти не ждал удара Моделя – он даже просил Айка отпустить его на рождество в Англию, к сыну.

И вот рождество на носу, а приходится прятаться в Версале, в семнадцати километрах от Парижа, в королевском дворце Людовика XIV. Парки Большого и Малого Трианона кишат полицией, которой за каждым деревом и фонтаном мерещатся вооруженные до зубов диверсанты.

Как сообщили Айку, 19 декабря офицер разведки допросил схваченного ночью в Льеже немца из бригады Скорцени. Немец всполошил всех, заявив, будто люди Скорцени намерены пробраться в Версаль, чтобы убить Айка. Он назвал даже явку для встречи этих злоумышленников со своими парижскими сообщниками в знаменитом «Кафе де ля Пе», чтобы уточнить детали охраны верховного командующего во дворце Бурбонов. Затем «язык» признал, что еще сто пятьдесят головорезов имеют задание убить крупнейших американских генералов. Некоторые из них путешествуют в машинах с «пленным» немецким офицером в полной форме, которого они якобы везут в штаб. Это отпетые парни, вооруженные, помимо всякого оружия, еще и пузырьками с кислотой, чтобы ослеплять всех, кто попытается задержать их. Кроме того, на вооружении у них имеются новые ручные гранаты, выстреливаемые из специального пистолета. Едут они на «джипах», на штабных и разведывательных машинах. О танках он умолчал. Некоторые из них приземлились в зоне 1-й американской армии на парашютах.

Айк в самых крепких солдатских выражениях крыл свою разведку, проворонившую создание танкового кулака Моделя в Арденнах. Надо думать, разведчики 1-й армии ни слова не сообщили ему о предупреждении, поступившем накануне прорыва от некоего «поручика РОА».

Как сообщил Айку Черчилль, не меньше его встревоженный арденнским блицем, британское правительство решило призвать в армию еще четверть миллиона военнообязанных мужчин.

Вечером части 82-й воздушно-десантной дивизии отбивали атаки врага, наступавшего с двадцатью пятью танками с юга. Крауты взяли местечко Жубевиль. Гэйвин рапортовал командованию, что он отражал атаку бригады «Фюрер Беглейт» – «Конвоя фюрера».

В ночь на 23 декабря команда саперов майора Ли из 325-го полка полковника Чарлза Биллингси взорвала мост под местечком Пти-Ланглир.

На другом участке полк контратаковал краутов.

Был взят в плен адъютант полка СС с приказом 2-й дивизии СС следовать через Вербомонт на Льеж.

Первые дни и ночи были самые трудные. Из леса невозможно было высунуться: все деревни заняты немцами. На дорогах – почти непрерывное движение больших колонн. Шли на запад – значит, наступление продолжалось. Все время стояли туманы. Только на шестой день очистилось небо, выглянуло солнце, и с самого раннего утра в воздухе появились не десятки, а сотни американских самолетов, истребителей, бомбардировщиков, разведчиков. Правда, теперь Виктору и Худу пришлось уйти поглубже в лес – немецкие солдаты во время частых бомбежек лесных дорог разбегались по лесу, спасаясь от бомб. Осторожнее пришлось обращаться и с костром.

В первый же день в лесу кончилась единственная плитка шоколада, которую проглядел в кармане у Эрика СС-унтерштурмфюрер.

В предрассветный час 2-я дивизия СС «Дас Рейх» послала в атаку 4-й танковогренадерский полк, поддержанный батальоном артиллерии, «тиграми» и «пантерами». Американцы с трудом отразили эту атаку, но им не удалось устоять перед второй атакой врага. Их позиции выдавал танкистам-краутам выпавший днем снег.

К вечеру через позиции 82-й дивизии отошли потрепанные части 7-й и 9-й танковых дивизий, отступившие из Сен-Вита.

Американцы продолжали отступать. Отводили свои войска 7-я танковая дивизия, 9-я танковая, 112-й полк 28-й пехотной дивизии, остатки 106-й дивизии.

В 6.25 был снят со своего поста генерал Боб Хасброук, так и не дождавшийся подкрепления. В 18.53 он получил обратно свою дивизию. Вот какой кавардак творился в штабе 1-й армии США у генерала Ходжеса.

Но генерал-майора Джонса, снятого с поста командира 106-й пехотной, никто не думал восстанавливать. Этого кадрового командира ждала позорная отставка за каких-то несколько месяцев до победы.

Генерал Гэйвин считал увольнение Джонса ошибкой. В британской армии, уверял он, за битого двух небитых дают. Этакая нерасчетливость в обращении со старшими командирами грозит деморализовать весь офицерский корпус.

Стремясь поддержать дух своих солдат, Айк направил специальные послания генералам Ходжесу и Симпсону и их армиям.

Из «арденнского» приказа верховного командующего генерала Дуайта Эйзенхауэра

«Враг предпринял свое наивысшее усилие, чтобы вырваться из того отчаянного положения, в которое вы поставили его своими блестящими победами летом и

осенью. Он яростно дерется, чтобы отобрать все завоеванное вами, и не останавливается ни перед каким предательским маневром, чтобы обмануть и убить вас. Он все поставил на карту, но уже в этом сражении ваша беспримерная доблесть сделала многое, чтобы сорвать его планы. Перед лицом вашего испытанного мужества и стойкости он понесет полное поражение.

Но мы не можем довольствоваться лишь отпором ему.

Вырвавшись из своих долговременных укреплений, враг предоставил нам возможность превратить его азартную авантюру в самое тяжкое его поражение. Поэтому я призываю каждого бойца, каждого союзника подняться к новым высотам мужества, решимости и энергии. Пусть каждый будет одержим одной только мыслью: врага надо уничтожать на земле, в воздухе, повсюду. Убей его!

Объединенные этим стремлением и с нерушимой верой в то дело, за которое мы воюем, мы, с божьей помощью, пойдем вперед к нашей величайшей победе!»

Генерал-фельдмаршала Карла Рудольфа Герда фон Рундштедта нацистская пресса называла «фельдмаршалом, который ни разу не проиграл ни одного сражения». Когда власовская газета «Доброволец» повторила этот титул, Кремлев неосторожно заметил редактору:

– Гитлер снял Рундштедта с поста за то, что он, командуя группой армий вермахта «Юг», сдал Ростов-на-Дону. Это вам, господин редактор, прекрасно известно. Теперь Рундштедт сдал Нормандию англо-американцам. Выходит, его били на двух фронтах. Зачем же мы с вами его расхваливаем?

– Потому что, молодой человек, – строго ответил редактор, – мы с вами призваны заниматься не историей, а пропагандой. Пропагандисту нет дела до истории.

У русского, к счастью, нашелся неполный коробок спичек с имперским орлом на этикетке. Ввели строжайшую экономию спичек – с одной разжигали костер. Подолгу, часами, ходили взад-вперед под соснами, чтобы согреться ночью, когда жечь костер было особенно опасно. Спали в построенном в густом подлеске шалаше, подложив под себя еловый лапник, по очереди: сначала два часа – один, потом – другой. Важно было не обморозиться. Тяжелое обморожение мучительнее всякой раны. Русский научил американца расстегивать ботинки и наполовину приспускать их с ног – так было гораздо теплее да и кровь не застаивалась в ногах. Сам он был в коротких, подбитых гвоздями вермахтовских сапогах.

– Хорошее у вас имя, – сказал американец. – Вы знаете, что оно означает?

– Виктор? А как же! Победитель.

Воды в лесу они не нашли. Жевали снег или пили воду, капавшую в портсигар Виктора с сосулек, висевших на деревьях с южной стороны.

Курево – немецкие сигареты «Юнона» – у Виктора кончилось на второй день.

Часто валил мокрый снег.

– Три фута! – удивленно проговорил Эрик, измерив глубину снега в лесу. – У нас в Бедфорде, штат Пенсильвания, это редкость, но бывает и побольше.

Эрик оптимистически оценивал обстановку:

– Это наступление Гитлера в Арденнах – сплошная авантюра. Еще кайзеровский начальник Генерального штаба Альфред Шлиффен разработал удар по северному флангу французов через Арденны и Бельгию. Потом эту идею успешно использовал в 1940 году нынешний фельдмаршал фон Манштейн, бросив танки через бездорожье Эйфеля и леса Арденн, которые французы считали непроходимыми для танков. Немцы всегда выигрывали сражения, но проигрывали войны. А теперь и силы у Гитлера не те. Вы их порядком перемололи на Востоке.

Они уже многое рассказали друг другу о себе. Эрик поведал все мало-мальски важные события из своей короткой биографии, и Виктор тоже рассказал о себе что мог. Родился он в Одессе двадцать три года тому назад. Жил и учился в Москве. После школы пошел в педагогический институт на факультет иностранных языков…

Слушая рассказы Кремлева о боях-походах, Эрик удивлялся его везучести.

– А ведь ты, Вик, ходячее исключение из теории вероятности. Согласно этой теории, тебе уж давно положено подпирать снизу ромашки, как выражаются крауты.

– Признаться, – отвечал Кремлев, – и я начал удивляться своему военному счастью уже после первого задания в тылу врага. Но после одной серьезной раны уже, увы, не считаю себя завороженным от пули.

Рассказывая о том, что ему пришлось пережить в первые часы неожиданного наступления немцев, Худ сказал Кремлеву:

– Вот когда я понял, как прав был наш армейский капеллан-католик Билли Кюммингс, когда он произнес исторические слова: «В окопах не бывает атеистов». Впервые с детских лет взмолился я господу богу, хотя с детства не ходил в церковь. А ведь мои родители – набожные пресвитерианцы, потомки шотландских пуритан.

– А я – атеист, – сказал Кремлев. – Мои родители раз и навсегда порвали с русской православной религией сразу после революции… И я о боге – есть он или нет – думал очень мало. Только раз мне захотелось призвать его на помощь – а вдруг он все-таки есть. Это было в партизанском лесу, в болоте, где я лежал целые сутки один, тяжело раненный немецкой разрывной пулей в ногу, и истекал кровью. Но, помню, сказал себе: «Не трусь, не будь предателем, не молись!»

– Ты и в самом деле большевик? – спросил Худ. – Наверное, все русские разведчики – большевики?

– Я ж отвечал вам на допросе: комсомолец я.

– А я считаю себя демократом джефферсоновского толка.

Скоро дошло дело и до заветных фотокарточек Эриха. Виктора поразило, что некоторые из них были цветными, – таких фотографий он еще не видел. Вот жена Пегги, или просто Пег, сокращенно от Маргарет…

– Никакой логики, – покачал головой Виктор. – Впрочем, и у нас произвели Женю от Евгения, Лешу от Алексея, Дуню от Евдокии…

– Вот это сын Эрик Худ-третий – пять лет. Вот дочь Пэм – три годика…

– Почему «третий»? Он что, король, твой сын?

– Наследный принц Соединенных Штатов, – засмеялся Эрик. – У нас так принято. Мой отец – Эрик Худ, я Эрик Худ-второй, а мой сын – Эрик Худ-третий.

Сын стоял в индейском костюме, с перьями на голове, на роликах, с игрушечным луком в руках.

– Пег называет его херувимчиком. Правда похож?

Виктор не сразу понял Эрика. Слово «херувимчик» не входило в его активный лексический запас.

– Правда, – сказал он, вспомнив значение слова. – Вылитый купидон! И с луком!

– Подрастет, отдадим в военную школу в Вэлли-фордже. По стопам деда и отца пойдет. – Эрик закурил новую сигарету. – Солдат до мозга костей, отец мечтал и из меня сделать солдата. Нашим домом он командовал как казармой, ввел строжайший режим дня. Весь дом был украшен реликвиями трех войн, в которых он участвовал. Одной из этих реликвий являлся и старый денщик отца. А в саду под мачтой со звездно-полосатым флагом стояла маленькая пушка, привезенная отцом из Мексики, где он воевал рядом с Паттоном. Спуская флаг и объявляя отбой в минуту солнечного заката, он палил холостым зарядом из этой пушки, невзирая на жалобы соседей. Еще до школы отец учил меня стрелять в нашем домашнем тире. И грамоте я учился по военным книгам – других отец не читал. Он хотел, чтобы после школы в Вэлли-фордже я непременно пошел в академию в Вест-Пойнте…

Эрик протянул русскому еще одну фотографию.

– Моя жена Пег. Мы стоим с ней на лестнице вест-пойнтовской церкви. Нас сняли по традиции сразу после венчания. Медовый месяц мы провели в Калифорнии – Сан-Франциско, Лос-Анджелес, Голливуд…

– Красивая женщина. Могла бы сниматься в Голливуде.

– О, спасибо!

Пег и в самом деле была хороша в своей фате. И улыбка американская. Все тридцать два зуба напоказ. Плюс десны. Как на рекламе зубной пасты.

– Спасибо. А вот мы на крыльце отцовского дома в Вирджинии. Все соседи – офицеры. Рядом – клуб армии и флота в Вашингтоне. Если офицеры служат где-то, то они сдают дома только офицерам. А тут мы стоим у нашей машины – «Меркурий» сорокового года – в Филадельфии. У отца был «паккард» тридцать девятого. Потом сбылась его мечта – он купил в сорок втором «линкольн». У тебя есть дома машина?