Текст книги "От Арденн до Берлина"

Автор книги: Овидий Горчаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 28 страниц)

Штудент знал: и из этой операции ничего не получится.

Итак: действия гитлеровской пятой колонны потерпели крах. Скорцени, Хейдте, Пайпер – все эти асы диверсионно-разведывательных акций бесславно провалились. Но в тылу союзных армий активно действовала другая пятая колонна, вносившая дезорганизацию и хаос в работу тыловых армейских органов…

Из книги Джона Толанда «Бой».

«Саботажников» насчитывалось много тысяч. Это были американские дезертиры на Европейском театре военных действий. Большинство из них осело в Париже и жило за счет разворовывания военных поставок, включая спекуляцию бензином.

В одном только тюремном бараке в Париже содержалось 1308 арестованных американцев, причем более половины из них обвинялось в хищениях. В другом месте 180 офицеров и рядовых обвинялись в угоне целого поезда с мылом, сигаретами и другими продуктами. У каждого из арестованных было отобрано по меньшей мере 5000 долларов.

«Этот район начинает походить на Чикаго при Аль Капоне, – заявил полковник Бурмастер, начальник военной полиции базы района Сены. – Они угоняют целые грузовики. Один майор за пару недель перевел домой 36 тысяч долларов».

Около девятнадцати тысяч человек – более дивизии! – расхищали продукты, необходимые их товарищам в Арденнах. Они грабили все – от продуктов питания до целых грузовиков. Крали бы патроны и танки, если бы на них был спрос на «черном рынке». Но главный спрос был на спиртное, нейлоновые чулки и обувь.

31 ДЕКАБРЯ 1944 ГОДА

«Ди-ди-ди-да!» – раздался стук в дверь. Ребята пришли возбужденные, веселые. Землянка сразу наполнилась разноязычным говором.

– Мы разбили три машины БМВ по две с половиной тонны, – гордо сообщил Эрик Виктору. – Один «даймлер-бенц». Взяли продукты! Это была какая-то интендантская часть.

– И он их отпустил! – почти крикнул Король. – Немцев отпустил на все четыре стороны! Толстовец он, что ли! Тоже мне – непротивление злу и насилию!

– Ведь Новый год на носу! – улыбнулся Эрик. – И пожилые они, деды фольксштурмисты. Чего с них взять!

– А перед этим он не захотел стрелять по власовцам! – продолжал жаловаться Король. – Я, говорит, по русским не могу стрелять! Да какие же они русские! Власовцы! Обыкновенные фашисты!

– Успокойся, брат! – сказал Виктор. – Мы разные люди, по-разному смотрим на разные вещи, но не должны ссориться. Мы обязаны стремиться лучше понимать друг друга. Вот американцы, например, верят в бога, а мы нет. И все равно мы союзники. Скажи, Эрик, ты верующий?

– А как же! Протестант. Правда, в церкви почти не бывал. В библейские сказки не верю, конечно, воспринимаю их как символы и аллегории. Но в общем, в некую высшую силу верую. Это на вас, большевиках, креста нет!

– А вот и есть, – усмехнулся Виктор и вытащил из-за пазухи золотой крестик.

У Эрика отвисла от удивления челюсть, но он сразу сообразил, в чем дело.

– Так это ведь крест не лейтенанта Красной Армии, а поручика РОА, – сказал Король. – Трудная у тебя, парень, работенка! И какая нужна для нее грамотенка!..

– Зато у фольксштурма мы шнапсом разжились, – объявил Карл. – Будет с чем встретить Новый год. – В руках у него появилась немецкая алюминиевая фляжка, обшитая замшей.

– А у меня для Виктора есть новогодний подарок, – с таинственным видом заявил Эрик.

Он вытащил из кармана бумажку. У Виктора сильнее забилось сердце: он узнал писчую бумагу Алоиза Шикльгрубера в голубую линейку.

«Простите нас, – писал Алоиз, – что мы не могли выбраться из деревни. У нас стало больше строгостей.

Дитрих вернулся из поездки в тыл. Дегрелль ездил на фронт. Модель, по слухам, справляет Новый год с фюрером. Все штабы на месте. Настроение у нацистов хуже, чем было на рождество, – наступление буксует.

Прибыл еще один «Пуфф» – бургомистр жаловался немцам на случаи изнасилования женщин Мейероде на рождество. С Новым годом – годом нашей победы! V!

Оставляю вам флягу со шнапсом. Больше не могу. Чарли».

Вот это подарок! Рацию, рацию, половину королевства бельгийского за рацию! Никогда не тосковал так Виктор по своей «Ребекке».

И проклятая хворь эта привязалась! Хоть ползком, а надо донести эти сведения…

– Алоиз-настоящий парень! – сказал Эрик, еще раз прочитав донесение из

Мейероде. – Молодчина Чарли! Бельгийский немец, а нам вовсю помогает, зная, что мы пытаемся навести американскую авиацию на его родное селение! Честно говоря, не хотел бы я быть на его месте.

– Видел я памятник в Страсбурге, – задумчиво произнес Карл. – Поразил он меня больше всех других военных памятников. Мать с двумя сыновьями, убитыми в первую мировую войну, причем один сын пал за французов, другой – за немцев. И много таких матерей было и есть в Эльзасе, Лотарингии и в этой части нашей Бельгии. Алоиз рассказывал мне, что его прадед дрался против французов на стороне немцев под Седаном, дед воевал с французами против немцев в первую мировую войну, а отец вместе с бельгийцами и французами в тысяча девятьсот двадцать третьем году вторгался в Рурскую область. Вот и разберись тут, кто прав, кто виноват. А Алоиз разобрался.

В 22.00 по берлинскому времени вся Германия слушала сводку верховного главнокомандования вермахта. По чьей-то оплошности германская «глушилка» перекрыла сводку Оберкоммандо. Вслед за сводкой кто-то распинался:

– Наши враги выдумали ложь о немецких зверствах! Нет и не было с нашей стороны никаких зверств ни в отношении русских военнопленных, ни в отношении освобожденного от цепей большевизма и от сталинского «рая» населения. Если верить московскому радио, то в вермахте просто не осталось бы патронов для ведения фронтовых действий после так называемых «массовых расстрелов». На самом же деле как освобожденное население, так и русские военнопленные в один голос заявляют, что они никогда не жили столь свободно и зажиточно, как при германской администрации! Ибо только двадцать второго июня тысяча девятьсот сорок первого года взошла над Россией заря свободы. И благодарные селяне и горожане рейхскомиссариатов Остланд и Украина просто нахвалиться не могли «Новым порядком». И еще одна гнусная ложь… Клянусь честью, что ни один германский солдат за всю восточную кампанию не посягнул на честь ни одной русской женщины. Поведение вермахта и СС безукоризненно. К тому же высокие расовые принципы немцев не позволяют им даже взглянуть в сторону русских женщин, так что ни о каком изнасиловании не может быть и речи…

На Лондон сыпались ракеты «Фау-2», а городская радиостанция передавала веселые песенки Джорджа Формби. Веселился и Берлин. Новый год праздновал весь мир.

Партизаны слушали музыку и, выпив ровно в полночь – три стакана ходили по кругу, – сами пели на трех языках. Всем понравилась «Землянка» и «По долинам и по взгорьям». Мотив «Катюши» знали все. Американцы исполнили «Сентиментальное путешествие», «Белые скалы Дувра», «Не хочу поджечь мир», «Когда зажгутся вновь огни», «До свиданья, мама, еду в Иокогаму» и песню разбитой 106-й дивизии. Словом, чудесный получился новогодний вечер. Достойно встретил год победы интернациональный отряд арденнских партизан.

Эрик и Виктор в тот вечер много говорили друг с другом.

– Мои ребята, – сказал Эрик, – впервые видят русского, советского человека. А я видел ваших офицеров. И где! В Штатах. И не просто в Штатах, а в Пентагоне.

– Что ты говоришь!

– Да! Как-то я заехал в Пентагон к отцу, генералу Худу. Ты, верно, никогда не слышал про Пентагон? Этот пятиэтажный пятиугольник, больше пирамиды Хеопса и Рокфеллер-центра, стоит между мутным ручьем под названием Потомак и Арлингтонским кладбищем. Любопытно, что Пентагон заслонил Вашингтону вид на усыпальницы наших героев. Символично, не правда ли? Но короче: в Пентагоне я увидел ваших офицеров на специальном союзном радиоузле. Меня это порадовало. Главное для нас с вами – не передраться после победы.

– Ну, мы-то на вас не полезем…

– Да, но у нас по-разному смотрят на наши будущие отношения. У генералов Першинга и Паттона много единомышленников.

Песни Фрэнка Синатры, звучавшие по радио, заставили Эрика Худа вернуться к воспоминаниям первых месяцев войны.

…Артиллерийский дивизион, в который был назначен Эрик Худ-второй, проводил боевые учения близ роскошного курортного городка Майами-Бич. В шикарных отелях поселились новобранцы разных родов войск. На набережной, где прежде фланировала курортная публика, занимались строевой учебные команды, на прекрасных морских пляжах гремела стрельба – шли стрелковые занятия. Штаб дивизиона разместился в каком-то казино. Эрик читал лекции по баллистике в помещении ночного клуба, на стенах которого красовались цветные фотографии известных звезд стриптиза.

Проводя с молодой женой краткосрочный отпуск в Фили – так все филадельфийцы называют свой «Город братской любви», – Эрик заметил, что жизнь стала проще: никто не соблюдал этикет в отношении одежды: забыты смокинги и бальные платья, женщины стали носить брюки. Все много пили и просиживали вечера в барах и ночных клубах, мужчины и женщины легко сходились и расходились под лозунгом «Война все спишет», в магазинах стояли длинные очереди, в моду вошли астрологи, гадалки и хироманты, танцевали больше латиноамериканские танцы – конго и конгеру, бразильскую самбу, «тинэйджеры» отрывали сумасшедший джиттербаг и буги-вуги, на крышах медленно, но неуклонно вырастал лес телевизионных антенн. Всюду звучали военные песни вроде «Помни Перл-Харбор», «Ты балбошка, мистер япошка» и нецензурная «Харя дер фюрера».

В печати и по радио много говорили о падении нравов наряду с небывалым единением американского общества. Не вымершие еще сторонники сухого закона уверяли, что солдаты вермахта побеждали потому, что совершенно не потребляют шнапса, а французы-де проиграли войну спьяну. В целях поддержания морального климата нации техасская красавица Джо-Кэррол Деннисон, она же Мисс Америка, к огорчению бессчетных поклонников, объявила, что не выйдет замуж до полной победы над державами гитлеровской оси.

Читать Эрику совсем не оставалось времени. Пег жаловалась на почти полное исчезновение поэзии. Художественная литература сделала резкий и решительный поворот в сторону документального жанра: публику интересовали факты, а не вымысел, новая информация, а не душевные излияния выдуманных героев. Бестселлером номер один был новый роман Джона Стейнбека.

Эрику пришлось заехать к отцу в Вашингтон. Тот пригласил его в клуб армии и флота, заказал виски.

– В Вашингтоне, – жаловался генерал, – стало невозможно жить. Тут ходит такой анекдот: военный Вашингтон – это комбинация Москвы (острота квартирной проблемы), захолустной Уичиты (образ мыслей), Ноума на Аляске (золотая лихорадка) и ада (условия жизни). И еще рассказывают, что Гитлер направил в Вашингтон команду шпионов и диверсантов с целью подрыва основных военнобюрократических объектов. Через некоторое время шеф этого подполья радировал Гитлеру: «Задание оказалось невозможным: каждый раз, когда мы подрываем военно-бюрократический объект, мы узнаем, что у американцев имеется еще по крайней мере два таких же объекта с полным штатом и выполняющих ту же работу!» Что верно, то верно! Правительственный и военный аппарат разросся до невероятных размеров.

Перед своим роспуском семьдесят седьмой конгресс Соединенных Штатов, постоянно выступавший против прогрессивных шагов президента Рузвельта, проголосовал за многотысячную пенсию для… конгрессменов. Это вызвало бурю возмущения во всей стране. В адрес сенаторов и представителей под всенародный хохот стали поступать отовсюду мешки со старой одеждой, очками, искусственными челюстями, объедками и прочим вспомоществованием. Конгресс спешно похерил билль о пенсиях.

Отец Эрика сообщил ему, что Америка выпустит в 1943 году 75 тысяч танков и 125 тысяч самолетов. Военный бюджет уже составил более двух миллиардов долларов в месяц.

– До Перл-Харбора, – сказал генерал, – рабочие оборонной промышленности делали самолеты с меньшим энтузиазмом, чем прежде производили унитазы. Иное дело теперь. Даже арестанты тюрьмы Сан-Квентин охотно работают по двенадцать часов в сутки, выпуская противоподлодочные сетки.

– Вот видишь, па, – не сдержался Эрик, – ведь я говорил, что эту войну выиграет рабочий класс Америки!

– Что же, времена меняются, – примирительно сказал отец, – старый изоляционист Генри Форд полностью перешел на производство самолетов и «джипов». Последний его «форд» имел серийный номер тридцать миллионов с чем-то. Раньше мы вместе выступали на митингах против войны, а теперь я требую от него, чтобы он выполнял военные планы. Обещал делать тысячу самолетов в неделю, а выпускает двести в месяц. Боюсь, что старина Форд опять пожадничал, как многие другие подрядчики, нахватав заказов. Имеются безобразные, преступные случаи подкупа подрядчиками наших военных инспекторов, обнаруживавших самолеты и танки, сделанные из некачественного металла или с худыми бензобаками. Мне стыдно сказать тебе, артиллеристу, что наши пушки, как и наши самолеты и танки, хуже немецких, русских и за два-три года нам уже не удастся обогнать их. И никто за это не несет ответственности. Подрядчики наживаются, им и горя мало. Но тебе не следует надеяться, что победит линия Рузвельта и Уоллеса. И республиканская партия, и демократическая идут все дальше вправо. Наша пресса прославляет Генри Кайзера как героя капиталистической индустрии, а один построенный им танкер раскололся надвое при запуске из-за плохого качества стали и сварки. Мы изобличили патронную компанию Сент-Луиса в производстве миллионов негодных патронов! Восемь управляющих преданы суду. Компанию «Анаконда», добывающую медь в Чили, мы заставили признать себя виновной в поставках дефектного сырья. Имели место подлог и очковтирательство. Кливлендская национальная компания по производству бронзы и алюминия зарабатывала миллионы долларов на крови американских и союзных солдат, поставляя нам заведомо дефектные части самолетов-истребителей! Компания отделалась штрафом, нескольких менеджеров упрятали за решетку. Скольких летчиков они погубили! А на электрический стул посылают бедолагу, убившего изменившую ему жену!

– На «горячий стул» отправили и ни в чем не виновных Сакко и Ванцетти, – мрачно вставил упрямый Эрик. – Это почти все теперь признают.

– Подвела нас и компания «Кэртис – Райт», – продолжал безрадостно седовласый генерал. – А ведь это – крупнейшая компания после «Дженерал моторс»! Та же история – подлог, фиктивные акты об испытаниях и ни к дьяволу не годные пикировщики «хеллдайвер», которые рекламировались фирмой как лучшие пикировщики в мире.

– Не рабочие же виноваты! – воскликнул Эрик.

– Конечно, нет! Более двадцати тысяч рабочих остались временно без работы, когда мы прекратили производство «хеллдайверов». Большинство из них женщины. Поразительный факт – большую часть самолетов, которые бомбят Германию и Японию, построили наши американские женщины! Кто мог такого ждать от них до войны! (США произвели за всю войну 291 429 самолетов, 102 351 танк, 2 455 964 грузовика, 71 062 боевых корабля, 5 425 транспортных судов.)

– А платят им, – не преминул вставить Эрик, – втрое меньше, держат на самых низкооплачиваемых работах и до сих пор отказывают в гражданских правах.

– Это верно, – согласился генерал. – Хотя даже я уже не считаю, что место американской женщины только у очага, но место американца тоже не на улице. Многим женщинам придется вернуться домой, когда демобилизуют армию. Немалые ждут нас трудности. Что касается гражданских прав, то я думаю, что женщины сейчас больше озабочены отсутствием молодых мужчин, нежели гражданскими правами.

Сетовал генерал и на падение нравов. Во время войны росла преступность, поднимался процент заболеваний венерическими болезнями. Города кишели солдатскими подружками – «патриотутками» и «победисточками». Подростки совершали ужасные преступления: газеты сообщали об изнасиловании семнадцатилетней девушки двенадцатью подростками в переполненном кинотеатре в Бронксе. Вооруженные самодельным оружием банды юнцов сражались друг с другом на городских улицах. В дансингах вспыхивали кулачные бои. Будущее молодого поколения было покрыто мраком: мэр Нью-Йорка Ла-Гардиа, предвидя массовую безработицу, заявил, что молодых надо готовить лишь к черной работе. И все же, когда журнал «Форчун» провел опрос среди своих читателей об их отношении к социализму, лишь двадцать пять процентов опрошенных высказались в пользу социализма в Америке, сорок процентов были против, остальные воздержались.

Беседа отца и сына текла вроде бы довольно мирно, безобидно, но потом старик стал «загибать». Дефицит разных продуктов вдруг объяснял не бесхозяйственностью, а тем, что эти продукты якобы отправляют русским и англичанам, затем высказался против допуска еврейских беженцев в Штаты.

– Недавно произвели опрос, – сказал генерал, – каким национальностям следует разрешать иммигрировать в нашу страну после войны. За англичан проголосовало шестьдесят восемь процентов, за русских – пятьдесят семь, за китайцев – пятьдесят шесть, а за евреев – только сорок шесть процентов. Я, разумеется, против избиения евреев на улицах Бостона и Нью-Йорка, поджога их лавок и синагог, но…

Выведенный из себя филистерством отца, Эрик решился преподнести ему сюрприз.

– Скажи, па, ты по-прежнему веришь своему приятелю Уолтеру Липпману? Да? Но какому Уолтеру Липпману?

– Как это какому? Тому, кому верит вся Америка!

Эрик достал из кармана фотоснимок.

– Вот что Липпман писал: «Вся истерическая, вся бесконечная и сложная нетерпимость наших дней зиждется на главной лжи – лжи о России. Эта ложь была нам навязана для того, чтобы раздуть и поддерживать войну против русского народа. Чудовищная, гигантская пропаганда была обрушена на человечество для того, чтобы сохранить постыдную блокаду против народа, просившего мира, для того, чтобы спровоцировать братоубийственную войну в России. Ложь о России – мать любой лжи. И это действительно была ложь, будь она проклята!..»

– Уолтер не мог это писать! – вспыхнул отец.

– Полюбуйся! – Он протянул отцу фотоснимок. – Можешь спросить его самого. Статья «Красная истерия», журнал «Нью рипаблик», который и сейчас выходит, но в котором Липпман больше не печатается. Год тысяча девятьсот двадцатый. Может, это не тот Липпман, который потом стал хвалить Гитлера, избавившего Германию от коммунистов?

– Что ж, – взял себя в руки отец, – человеку свойственно ошибаться. Особенно в молодости. Потом он преодолел эту детскую болезнь, эту куриную слепоту, перестал быть дальтоником, разглядел, что к чему…

– И стал кидаться как бык на все красное, тем более что за это хорошо платят?

Эрик-первый едва не поднял руку на Эрика-второго. Видя, что отец раздражен, Эрик посмотрел на часы и сделал вид, что ужасно спешит и потому никак не может остаться на ужин. В тот же вечер он уехал из Вашингтона в часть.

После очередной засады Эрика Худа стошнило.

– Ты чего расчувствовался? – не сдержался Виктор.

– Меня поразил, понимаешь, страшный запах сгоревших людей.

– Привыкать нужно! – обрезал его Кремлев и одернул самого себя. Ведь и у него подступала тошнота к горлу, когда он видел сожженные палачами и факельщиками СС-штандартенфюрера Дирлевангера полесские деревни. – Успокойся, Эрик, это оттого, что ты их все еще за людей считаешь. Эти эсэсовцы у нас на Востоке шли по трупам женщин, стариков, детей.

С утра немцы стали обстреливать партизанский лес из шестиствольного миномета.

– Кажется, мы немного переборщили с засадами, – заметил Кремлев.

– Еще как! – согласился озабоченно Эрик Худ. Неподалеку рвались мины.

– Мой совет тебе, – сказал Кремлев Худу, – если мина летит на тебя, прыгай к ней поближе и ложись! Мины взрываются конусом кверху. У основания взрыва – мертвое пространство.

Худ посмотрел на своего начальника штаба как на сумасшедшего.

Когда все изрядно выпили, слово взял Карл.

– Друзья! – сказал он по-немецки. – В этом краю древние рыцари пили на брудершафт не так, как мы это делаем сегодня. Для них это была нерушимая клятва. Становясь братьями по оружию, они пили вино из рога вот так… – Он поднял алюминиевую чашку от фляжки и, надрезав большой палец, капнул кровью в вино.

Все тут же стали следовать его примеру. Эрик подошел к Виктору и, блеснув увлажнившимися глазами, с чувством произнес:

– Ты спас мне жизнь, а я – тебе. Теперь мы братья по крови навсегда… – Он крепко пожал Виктору руку.

Карл запел песню, которая стала почти интернациональной, – «Лили Марлен». Удивительная была судьба у этой песни. Появилась она еще в первую мировую войну, но шлягером не стала. В начале второй мировой ее пели сначала только немцы. Исполняющая эту песню немка Лале Андерсон прославилась в Германии, стала «соловьем вермахта». Мало кто знал, что Гиммлер хотел арестовать певицу за связь с любимым, который был антифашистом и бежал в Швейцарию, но и у Гиммлера оказались руки коротки. Она пела о солдатской тоске по дому, и ее слушали по радио английские солдаты под Эль-Аламейном, и они сделали эту песню своей песней. Потом ее стала петь у союзников всемирно известная Марлен Дитрих. С этой песней Марлен Дитрих, эмигрировавшая в США из фашистской Германии, выступала перед солдатами-союзниками в Африке, Сицилии, Франции. О ней с восторгом и признательностью писали Хемингуэй и Ремарк. Потом ее подхватили американцы, потому что ничего фашистского в этой песне не было…

Потом ребята негромко пели «Катюшу».

– Послушай, Король, настрой-ка на Москву, – попросил Эрик.

Все ждали наступления советских войск на центральном направлении: Варшава – Берлин. А его все не было.

– А где же ваше наступление? – требовательно спросил Эрик.

– А ты наберись терпения, – отрезал Кремлев. – Мы обещанного второго фронта три года ждали!..

В арденнской землянке из динамика «Филипса» зазвучал торжественноприподнятый, волнующий голос Юрия Левитана:

– Войска Второго и Третьего Украинского фронтов успешно завершили ликвидацию окруженной группировки противника в излучине Дуная, северо-западнее Будапешта и продолжали бои по ликвидации группировки противника, окруженной в Будапеште. К исходу дня советские войска освободили более трехсот кварталов в западной части города…

– Да, ваши умеют воевать! – не без ревнивого чувства сказал Эрик. – Начинаю думать, что лучше быть вашим союзником, чем противником.

А голос из динамика продолжал:

– В целях избежания излишнего кровопролития советское командование направило окруженному в Будапеште гарнизону противника ультиматум с предложением капитулировать. Немецко-фашистское командование расстреляло советских парламентеров капитана Иштвана Штеймса и капитана Остапенко…

После передачи московских известий Виктор незаметно уснул. Эрик бережно прикрыл его трофейным одеялом с вермахтовским орлом. Во сне при пляшущем свете плошек лицо разведчика казалось совсем мальчишеским.

…Для генерала Эйзенхауэра в Версале самым лучшим новогодним подарком был секретный доклад специальной научной группы профессора Гудсмита по кодовому названию «Альсос», пришедшей к выводу, что гитлеровцы не успеют создать атомную бомбу, над которой лихорадочно работали сами американцы. Об этом генерал немедленно известил президента Рузвельта, а Рузвельт передал заключение миссии «Альсос» премьеру Черчиллю.

Из прогноза шефа отдела «Иностранные армии Востока» генерала Р. Гелена от 31 декабря 1944 г.

ВЫВОДЫ ИЗ ОЦЕНКИ СОСТОЯНИЯ СИЛ ПРОТИВНИКА НА ВОСТОЧНОМ ФРОНТЕ

«…Нет никакого сомнения в том, что период успехов русских на Восточном фронте закончится, если нам удастся перехватить инициативу, введя в бой 20–30 соединений в ходе операции, которую мы сами навяжем противнику и в которой мы будем располагать превосходством над русскими… Можно рассчитывать, что при таком ходе событий они, не увидев возможностей для развития успеха без значительных жертв с их стороны, при определенных условиях будут склонны к политическому разрешению конфликта…»

Истый гурман Кребс превзошел самого себя, готовя новогоднее меню и помогая повару раздобыть нужные продукты. Обед от начала до конца был составлен из блюд бельгийской кухни: льежский салат из зеленой фасоли, брюссельская капуста, брюссельский суп из сушеных шампиньонов, рыбные котлеты по-фламандски, камбала с картофелем, угорь с ракушником, гусь, свинина с бобами, жареная телятина со спаржей и телячьи почки с ягодами арденнского можжевельника, карбонады по-фламандски, приготовленные на пиве. На десерт – рисовая каша, посыпанная жженым коричневым сахаром, и фламандские вафли с ванильным соусом.

В хлопотах о столе генерал забывал о гестаповской угрозе.

Служба безопасности рейха, доведя до неизбежного безумия свое самоубийственное рвение, дошла до того, что в самые критические дни второго полугодия 1944-го за покушение на жизнь фюрера и верховного главнокомандующего было репрессировано пять тысяч верноподданных – фельдмаршалов, генералов и офицеров вермахта и других «золотых» и «серебряных фазанов», военных и невоенных. Вызывали на допросы и Кребса.

Террор, развязанный репрессивно-карательным аппаратом третьего рейха, обрушился и на штаб оккупационных войск Германии и Бельгии. Аресту подвергся сам генерал Александр фон Фалькенгаузен, кавалер «Пур ле мерите» – высшей награды кайзера, военный губернатор Бельгии. Гестаповцы заточили его в южнотирольском концлагере в Нидергаузене. Бельгийцы не горевали по этому поводу: Фалькенгаузен обвинялся борцами Сопротивления в казни 240 бельгийских заложников. (Американцы освободили экс-губернатора 4 мая 1945 года. После войны его судили в 1949 году и освободили, решив почему-то, что с него достаточно и четырехлетнего заключения. Умер этот военный преступник в 1966 году в возрасте 88 лет.)

Участник заговора майор Фабиан фон Шлабрендорф, друг генерала Трескова, погибшего якобы в бою, испросил разрешения отвезти его тело на родину, чтобы похоронить в фамильном склепе. Но в день захоронения в склеп ворвалась толпа гестаповцев, дознавшихся о роли Трескова в заговоре против фюрера. Они вытащили гроб, погрузили в машину и увезли его, вместе с Шлабрендорфом, в концлагерь Заксенгаузен, где гроб был брошен в бушующее пламя крематория. Этими гестаповцами командовал Ланге – Мефистофель, который допрашивал Кребса.

Из книги Антони Брауна «Телохранители лжи»

«Если нам удастся обманом поднять генералов на активные действия против Верховного главнокомандующего, то я не буду испытывать никаких угрызений. Переворот, устроенный генералами, успешный или нет, даже малейшее подозрение в заговоре между ними поможет победить Гитлера. Я сожалею, что эти генералы закончили жизнь на мясных крюках Гитлера, но не могу сказать, чтобы у меня было какое-либо раскаяние в том, что я возбуждал в них ложные надежды».

Решив отпраздновать Новый год в Бастони – быть может, такое решение приняли Гитлер или Геббельс, – крауты семнадцать раз атаковали Бастонь. И все их атаки захлебнулись в крови. Вместо шампанского и шнапса – кровь… Несладко было немцам погибать в канун Нового года.

Американское радио сообщило, на радость партизанам, что 6-я танковая армия генерал-майора Гроу продвинулась на шесть миль к Сен-Виту, а 6-я американская танковая дивизия продвинулась по глубоким снегам на четыре километра к Сен-Виту.

Американцы стреляли по своим самолетам, потому что кто-то пустил слух, что крауты летают на захваченных «Пи-47» и обстреливают янки. Авиаторам – генералу Спаатцу, Дулитлю и Ванденбергу – пришлось вообще заземлить все «Пи-47» и разрешить джи-ай палить по самолетам этой марки. Разумеется, солдаты продолжали лупить по всем своим самолетам.

Никто еще не знал, сколько погибло в Арденнах офицеров, а главное, солдат, но награждение генералов шло полным ходом. Паттон среди первых нацепил второй дубовый венок к своему Кресту отличной службы, с обязательной в таких случаях скромностью уверяя в новогоднем приказе, что эта награда, которую он будет носить один, не его награда, а награда его солдатам. Солдат это, само собой, не слишком радовало.

Не отличаясь тонким политическим чутьем, Паттон в том же историческом приказе призвал джи-ай, сражавшихся за правое дело в войне против Гитлера, равняться на солдат янки, бившихся за крепость Чапультапек в Мексике, в неправой войне американских империалистов против свободолюбивых мексиканцев, в которой и он сам принимал участие.

Предвосхищая новогоднее застолье, генерал Паттон на радостях хватил, что называется, лишнего. За Бастонь и за Паттона! Он считал себя героем года и надеялся, что его заслуги получат справедливую оценку прессы. Чтобы быть уверенным в этом, он раздал всем репортерам щедрые новогодние подарки.

Новогоднее застолье было шумным и веселым. Кто-то из штабных подхалимов Паттона предложил тост за своего командующего, изготовив бутыль хайбола «Паттон 75».

– У нас в третьей армии, – ораторствовал штабист, – все знают, что главные ингредиенты этого союзного напитка – американское виски, английский джин и французское шампанское. И всем известно, что «семьдесят пять» – это не количество градусов в нем, хотя это почти так и есть, а калибр французской мортиры, знаменитой непревзойденной силой своей отдачи. Я предлагаю поднять этот тост за величайшую победу этого года. Если самой великой победой генерала Паттона в сорок третьем году было изобретение этого могучего хайбола, то в этом году наш генерал превзошел самого себя, деблокировав Бастонь, потому что вырвал он этот гран-при у давнего своего соперника – генерала и барона Хассо фон Мантейфеля, командующего танковой армией, который считается в вермахте генералом номер три после Гудериана и Роммеля. Мало кто знает даже в этом зале, что генерал Паттон и Мантейфель были соперниками-олимпийцами еще в канун первой мировой войны. Барон блистал в конных соревнованиях, а наш Джордж был первым американцем-пятиборцем среди олимпийцев. На Олимпиаде двенадцатого года он взял пятое почетное место среди пятиборцев мира! Но в этом году, джентльмены, он взял золотую медаль в Бастони! Так выпьем же за великую победу генерала Паттона в этом году и за еще более великую победу в Новом, сорок пятом году – в Берлине!

Этот тост наделал много шуму и вызвал много ревнивых толков. Паттон почувствовал, что в гонке к Берлину у него будет много соперников и прежде всего это будут, конечно, русские.

Жиль Перро писал о Паттоне: «Если бы кто-нибудь сказал генералу Паттону, что он пылок, как Мюрат, храбр, как Ней, и коварен, как Даву, он пришел бы в ярость, поскольку считал себя вторым Наполеоном. Высокий, атлетически сложенный и всегда нарядно одетый, Паттон был звездой американской армии». Даже, следует сказать, суперзвездой, чтобы не приводить в ярость Паттона в его новом перевоплощении.