Текст книги "От Арденн до Берлина"

Автор книги: Овидий Горчаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 28 страниц)

Не прошло и пятнадцати минут, как из деревни показались связисты. Их было трое.

– Вот и пожарники, – с глубоким удовлетворением объявил Виктор, лежа с Эриком за молодыми елками. – Учти! Связисты – самые толковые «языки». – Прошу не стрелять!

Он вскочил, срезал очередью двух связистов, принявшихся за ремонт поврежденной связи, а третьего, с виду наиболее интеллигентного, в очках, тут же обезоружил и, ухватив за воротник, без особых церемоний поволок в ельник.

– Вот этого мистера, – сказал по-немецки Виктор, указывая на Эрика, – интересует название той деревни, из которой вы вышли. Быстро, дядя! Название деревни?

– Мейероде, – прошептал связист одними губами.

– Спасибо! И еще несколько несложных вопросов. Надеюсь, вы, repp обер-ефрейтор, не откажетесь удовлетворить наше любопытство?

– Яволь!

– Вот и прекрасно! – улыбнулся Виктор. – Только сделаем это на ходу. Боюсь, ваши камерады в Мейероде заинтересуются автоматной очередью в лесу и пропажей связистов…

Чтобы сбить со следа возможную погоню, Виктор вышел лесом на северо-восточную дорогу из Мейероде, прошел по ней с полкилометра, затем снова углубился в лес.

Сведения обер-ефрейтора буквально ошеломили Виктора. Можно было окончить высшую разведшколу, годами болтаться по вражьим тылам, брать десятки и сотни «языков» и ни разу не получить таких великолепных данных. Пойди поймай акулу в Яузе! Выиграй сто тысяч или кругосветную поездку в лотерее Осоавиахима!

Обер-ефрейтор показал, что в этой паршивой бельгийской деревеньке скрывается штаб 6-й танковой армии СС во главе с СС-обергруппенфюрером Зеппом Дитрихом! Мало того, в той же разнесчастной деревеньке сейчас находится и генерал-фельдмаршал Вальтер Модель! Любимейший фаворит Гитлера! Тот самый, что пролил реки крови в Советском Союзе, командуя дивизией, корпусом, армией и группой армий, разрушил Киев, Орел, Курск, Минск, Ковель!..

– Ну, Эрик! Модель, правда, не Гитлер, и никто нам не даст за него миллион, но еще неизвестно, кто для нас сейчас вреднее. Модель – самый опасный из германских фельдмаршалов, а Гитлер, может, и на нас работает, ведя к гибели свой третий рейх!

По глубокому убеждению Виктора, Моделя должны были после войны непременно повесить. Как-то, действуя со своей группой под Ковелем, Виктор взял одного фельдъегеря, у которого оказался секретный приказ, согласно которому по предложению Моделя силами сухопутной армии и ведомства рейхсминистра Розенберга проводилась операция «Сенокос». Операция заключалась в похищении и депортации до пятидесяти тысяч советских здоровых подростков от десяти до четырнадцати лет, коих предполагалось направить в ремесленные училища для онемечивания, нацификации и подготовки из них квалифицированных рабочих кадров для германской промышленности, ощущавшей тогда острую нехватку подобных кадров. Часть этих мальчишек должна была восполнить кадры зенитчиков. Фельдмаршал Мильх, правая рука Геринга, подсчитал, как указывалось в том беспримерном документе, что из русских людей, включая военнопленных, вполне можно подготовить тысяч восемьсот зенитчиков для защиты неба фатерланда…

Теперь Виктор стал постоянно думать о «Ребекке» – о рации, закопанной в лесу под Брюсселем. Как добраться до нее и передать Центру материал о Моделе и Дитрихе Мейероде! Центр в свою очередь передаст эту весточку союзникам, чтобы «летающие крепости» разбомбили к чертовой матери Мейероде и спасли бы янки и томми от разгрома!

Под вечер выпал туман. По всем правилам разведывательной и партизанской тактики следовало сматывать удочки, но Виктора словно магнитом тянула эта деревня Мейероде, хотя уже начались ранние декабрьские сумерки.

К этому времени он и Эрик находились с западной стороны деревни, и здесь у них в ельнике состоялась важная встреча, определившая всю дальнейшую судьбу «советско-американского партизанского отряда имени Джорджи и Айка».

Услышав стук топора в ельнике, Виктор и Эрик осторожно пошли на звук и вскоре увидели толстого, низкорослого человека в шляпе и полупальто, рубившего пышную красавицу елку. Рядом стояли санки.

– Эй, толстячок! – окликнул его по-немецки Виктор. – Счастливого рождества! Ты что, не знаешь, что все елки принадлежат фюреру? А ну-ка, покажи аусвайс!

Толстяк – ему было под сорок, и у него были усы а-ля фюрер – осторожно воткнул в снег топор и, глядя косыми круглыми глазами на высокого американца с серебряными «шпалами» на погонах, стоявшего рядом с веселым человеком в белом маскировочном костюме, говорившем по-немецки с несусветным акцентом, поспешно достал из-за пазухи удостоверение личности.

– Сообразительный толстячок, – заметил Виктор, открывая аусвайс. – Сохранил старый аусвайс, хотя сюда приходили ами. Мейероде! Вот как, вы из деревни Мейероде? Приятный рождественский сюрприз. Алоиз Шикльгрубер. Странно! Вам известен ваш знаменитый однофамилец?

– Да, знаю, герр офицер. Так звали и отца фюрера.

– Верно. И Алоизом и Шикльгрубером. Но потом он, а не фюрер, сменил фамилию на «Гитлер». Не так ли?

– Не могу знать! Однако я очень просил бы вас отдать мне эту елку. Ни одного рождества я еще не встречал без елки. У меня пятеро детей, мал мала меньше. Ждут не дождутся этой елочки!

– Насчет елки посмотрим. Скажите, Шикльгрубер, вы не родственник фюреру?

– Не имею чести…

– Жаль. А что, у вас все в деревне немцы?

– Да, все немцы. Бельгийские.

– Значит, и в вермахте служат?

– Так точно. Но я не служил – косоглазие, сами видите, куча всяких болезней. Не от хорошей жизни я такой жирный…

– Понятно. А кто у вас в деревне стоит?

– Какой-то штаб. Да вам лучше знать.

– Какой штаб?

Но Алоиз Шикльгрубер, видимо, действительно не знал ничего про штаб, дислоцировавшийся в родном Мейероде. Что-то в этом невзрачном с виду человеке внушало доверие Виктору. Что-то было особенное в его тоне, когда он сказал: «Да, все немцы, бельгийские…»

– Послушайте! – сказал Виктор. – Вы видите, мой друг – американец. – Нам нужна ваша помощь. Пока только одно – мы давно не ели горячей пищи, хотелось бы подкрепиться. Не могли бы вы незаметно провести нас к себе в деревню? Ведь уже почти совсем темно. Нам поможет туман. Как охраняется деревня?

– Контрольный пункт с фельджандармерией. Целая рота охраны. Несколько танков и бронемашин.

Но Виктора не пугали никакие препоны. Модель! Дитрих! Штабной материал. В Центре до потолка подскочат!

Но поведет или не поведет? Непростое это дело – за здорово живешь сунуть голову в петлю. А у него детей куча.

– А зенитки есть? – спросил он Шикльгрубера.

– Зенитки, – медленно, буравя Виктора и Эрика острым взглядом, проговорил бельгиец, – нам не помешают. Я проведу вас по особой тропке.

– А у вас дома немцы стоят на постое?

Пока нет…

– Вот и прекрасно! Эрик! – сказал он, переходя на английский. – Этот фермер приглашает нас на ужин.

– Прекрасная идея! – оживился Эрик. – Ведь сегодня сочельник. Спроси, что у него на ужин?

– Ну и манеры у вас, американцев, – рассмеялся Виктор. – Придешь, узнаешь. Смотри, как бы порцию свинца не схлопотать, девять граммов, а то и больше. В деревне сильная охрана.

Алоиз Шикльгрубер тащил по тропке в снегу санки с елкой, под которой они спрятали оружие. Виктор и Эрих шли сзади.

– Ну просто рождественская картина! – восхитился Эрик. – Где мой «Кодак»?!

…В небольшой уютной комнате Виктор обратил внимание на скромную этажерку с безделушками, книжками и учебниками, среди них выделялся том Шарля де Костера «Легенда о Тиле Уленшпигеле». Ему приятно было вспомнить одного из любимых своих героев, и только сейчас со стыдом он осознал, что ходит по земле незабвенного Тиля. Перелистывая страницы романа, разглядывая иллюстрации, он вспомнил, что легенда об Уленшпигеле уходит корнями в историю вековой борьбы сынов Бельгии и Нидерландов с иноземными захватчиками. «Пепел Клааса стучит в мое сердце…» Да, былой героизм Клааса и сына его Тиля проснулся в их потомках, и с какой новой, невиданной силой! И гезы – бедняки – были вновь впереди в бою против чужестранных завоевателей. Разве сентябрьское восстание бельгийского народа не затмило мощью своего взрыва восстание гезов! Но и Филиппа II не сравнишь с Гитлером – этот зверь пострашнее «коронованного паука с длинными ногами», а зверства гестапо и не снились средневековым инквизиторам. Великая книга! Даже нацисты не посмели запретить «Легенду» – национальную библию Бельгии…

Алоиз представил гостям свою жену и работника Жана Шредера.

– Сколько в деревне домов? – спросил Виктор у хозяина.

– Пятьдесят два дома, двести восемьдесят жителей.

– Есть ли тут в лесах партизаны? Алоиз и Жан Шредер переглянулись.

– Были, – с каким-то стеснением ответил наконец Алоиз, бросив странный взгляд на Жана. – До прихода американцев. У нас действовала в Бельгии целая «Секретная армия». Это все знают. На горе Адесберг, что за Сен-Витом, до вчерашнего дня держалось около ста двадцати окруженных американцев. Эсэсовцы говорят, что всех их прикончили или взяли в плен.

– Видели ли вы немецких генералов в деревне?

– Нет, хотя слышали, что немцы говорили о каком-то высоком начальстве. Нам известно, что тут стоит со штабом Леон Дегрелль, фюрер бельгийских рексистов, командир добровольческой мотопехотной дивизии СС «Валлония».

Модель, Дитрих и теперь еще Леон Дегрелль!

– Эти предатели рексисты, – заметил Виктор, – особенно опасны для нас. Без них немцы слепы. А они знают тут все ходы и выходы…

Алоиз одобрительно посмотрел на Виктора.

Год назад этот Дегрелль едва унес ноги из котла в Корсунь-Шевченковском, где советские войска разгромили дивизию СС «Викинг», бригаду Дегрелля и много других соединений. Его спасло только то, что советские танки застряли в обломках обоза их бригады. Тогда ему пришлось вплавь перебираться через украинскую реку, и, чтобы не обморозиться до смерти, он сбросил с себя всю одежду и бежал по снегу дрожа, красный как рак, пока не надел форму, взятую с только что убитого эсэсовца-«викинга».

Виктор хорошо помнил этот отчаянный прорыв из котла на Днепре. К сожалению, он принял в нем участие по долгу разведывательной службы, состоя начальником штаба власовского батальона. Ни за какие коврижки не хотел бы он снова пережить такой прорыв. Немцы-то получили по заслугам, а он, спрашивается, за что принял от своих такие адские муки?..

– Так, значит, нет тут партизан? – снова спросил Виктор.

– Была другая группа, с рацией, но и ее уничтожили эсэсовцы.

– С рацией?!

Черт возьми! Вот бы по этой рации передать Центру сведения о теплой компании, свившей себе гнездо в Мейероде!

– А вы не знаете, как далеко продвинулись немцы?

– Судя по сводкам берлинского радио, до восьмидесяти километров на запад от нашей деревни.

– Знаете ли вы о местах, где американцы бросили оружие?

– В нашем лесу, там, где сходится шесть дорог, расположен большой артиллерийский склад. Это в двух километрах к югу. Американцы свезли туда снаряды еще в сентябре, на целую армию хватит.

– Сколько зениток в деревне и ее окрестностях?

– О, очень много! От ста пятидесяти до ста семидесяти. Почти все – восьмидесятимиллиметровые. За два дня зенитчики сбили около двадцати американских и английских самолетов, но и сами потеряли около пятнадцати пушек.

В основном зенитки прикрывают нашу деревню и шоссе Сен-Вит – Мальмеди и Сен-Вит – Шонберг. Кроме этих дорог, у нас есть еще пара второстепенных дорог похуже, ими тоже немцы пользуются, очищая их снежным плугом.

– Покажите мне эти дороги вот на этой карте.

Виктор сразу сообразил, что под удар следует поставить именно эти две второстепенные дороги – две главные перекроет авиация союзников. Дороги пересекают лес – места для засад там найдется сколько угодно. В лесу – масса снарядов. Отлично! Может, и мины найдутся. Ну, держись, фельдмаршал Модель! Получишь ты подарки и к рождеству и к Новому году!

Старшая дочь хозяина четырнадцатилетняя Ева, сидя в углу горницы над учебником, смотрела во все глаза на ночных гостей. Виктор улыбнулся ей. Девочка ответила несмелой улыбкой.

– А у вас скоро каникулы в школе? – подошел к ней Виктор.

– Я, майн герр, – отвечала Ева, вскочив и сделав грациозный книксен.

– А что ты здесь зубришь? – Виктор взял из рук девочки учебник. – География! – Он полистал учебник, нашел карту Европы и, показав на маленький кружок, сказал: – А я вот отсюда.

– Из Москвы? – ахнула Ева. – Вы русский?

– Молодец! – шутливо проговорил Виктор. – Ставлю тебе пять!

В комнате стало совсем тихо. Только на кухне потрескивали дрова в печи да пыхтел на плите кофейник.

– Москау? – шепотом спросил Алоиз.

– Москау? – тоже шепотом, вставая, произнес Жан.

Жена Алоиза вышла из кухни и прикрыла дверь.

Алоиз торжественно подошел к Виктору, крепко пожал ему руку. За ним протянул руку Жан и, широко улыбнувшись, столько сил вложил в рукопожатие, что Виктор даже испугался за свои пальцы.

Эрик с удивлением наблюдал за ними. Ведь он ничего не знал об отношении простых европейцев, хлебнувших горя в оккупации, к Стране Советов и Красной Армии.

– Сталинград! – сказал Алоиз, еще раз от полноты чувств пожимая руку Виктору.

«Москва» и «Сталинград». Эти слова, известные теперь всему миру, звучали как боевой антифашистский пароль на всей захваченной Гитлером земле. Они были ответом на гитлеровский «новый порядок» в Европе, на дьявольский террор, на все эти аусвайсы и кенкарты, на полицейский час и бесчисленные налоги, на победные фанфары германского радио и скорбные колонны русских пленных на дорогах Европы, на кровь, пот и слезы поверженной в прах, покоренной и непокорившейся Европы.

И прозвучали они в маленькой бельгийской деревне, под боком у эсэсовского палача Дитриха и похитителя русских и украинских детей Моделя. Прозвучали громко, смело и пророчески, как призыв к последнему и решительному бою. Тысячи километров отделяли Виктора от разрушенного, но свободного Сталинграда, от родной Москвы с ее победными салютами, от Петровского бульвара, на котором до войны жил Виктор, от Самотеки, где жила-была девушка со светлыми косичками по имени Тамара. Эх, видела бы его сейчас Тамара!

Никогда прежде не гордился так Виктор своей страной, Москвой и Сталинградом, славой русского оружия. Никогда прежде не ценил так дружбу с иностранцами, для которых Москва и Сталинград были маяками в ночи.

На столе появились тонко нарезанные ломти белого хлеба с маслом. Над чашками эрзац-кофе на сахарине поплыл обманчиво-духовитый пар.

А когда был выпит весь кофе, Алоиз отвел Виктора в сторону и прошептал на ухо:

– Мы с Жаном отведем вас к партизанам.

– А разве они есть тут?! – растерялся Виктор.

– Есть.

– Где?

– Сделаем все по порядку, как положено. Выйдем вместе. В случае встречи с бошами мы с Жаном запоем колядки, а вы с Эриком подпевайте – ведь сочельник на дворе, сойдет. Затем в Буллингенском лесу Жан пойдет вперед, чтобы предупредить партизан.

Виктора трясло от волнения. Похоже, что все это не рождественские сказки и где-то тут взаправду есть партизаны! Не смоленские, не брянские, не белорусские, а бельгийские!..

– Возможно, по требованию партизан вас придется обезоружить, – продолжал Алоиз. – Может, даже понадобится завязать глаза. Доверьтесь нам!

Виктор заглянул в глаза Алоиза. Нет, не могли они с Жаном разыграть такую сцену. Значит, надо довериться.

Над деревней стоял гул голосов, гудели моторы, где-то совсем близко пели песни: одна подгулявшая компания слезливо тянула «Лили Марлен», другая – старую маршевую песню времен кайзера «Идем на Англию»:

Англию долой!

Англию долой!

Дети маршируют по маршрутам отцов…

Из деревни удалось выскользнуть без шума. Самолетов не было ни видно, ни слышно, только на фронте и в стороне Сен-Вита что-то ухало.

Когда взошли на довольно высокий холм в бору, увидели, что немецкие зенитчики пытаются сбить над Сен-Витом двухмоторный разведывательный «Лайтнинг», пускавший мощные светящиеся авиабомбы на парашютах. Зенитчики, раздирая ночную тишину трескучими залпами, пытались сбить «лампы», и снова тянулись серебряные трассы к дюралевой птичке меж облаков. И вдруг почти смолкла стрельба, из облака хищно клюнул ночной перехватчик «мессер», и «Лайтнинг», резко щелкнув, словно хлопушка рождественской елки, полетел, кувыркаясь, к земле. Он упал так близко, что всех обдало жаром и вонью мощной взрывной волны.

– Свечку! Свечку надо было делать! – горестно вскричал Эрик. – Ни один краут бы его не догнал! В скорости вся сила «молний»!.. Он повернулся к Виктору. – Ты читал Экзюпери? Нет? Обязательно почитай. Изумительный писатель. Он погиб этим летом.

В Мейероде немцы справляли шестой – и последний – военный сочельник. Сводка главной квартиры фюрера была предельно бодрой, так что настроение у офицеров и солдат было приподнятым, праздничным. На арденнских елках весело горели свечи. У офицеров рекой текли шампанское и коньяк, у солдат – шнапс и пиво. Речи командиров, проповеди капелланов, хоровые песни. Пели «Тихую, святую ночь» и еще:

На нашу немецкую землю Христос послал нам фюрера.

Мы в восхищении от него.

Началось все торжественно и благостно, а закончилось повальным пьянством от СС-оберстгруппенфюрера до последнего новобранца и ограблением винного склада, тремя пожарами и несколькими драками. По слухам кого-то из эсэсовцев Дегрелля даже убили. И очередь у «пуффа» – борделя на колесах марки «мерседес» – стояла всю эту «тихую, святую ночь» напролет, хотя у многих солдат гарнизона уже не было заветных пяти марок. Кавалеров Рыцарского креста всех степеней пропускали без очереди. Кому война, а кому…

…Генерал Паттон отметил в тот сочельник в дневнике, что ни он, ни высшие штабы по-прежнему не имели никакого понятия о целях Гитлера и его планах. «Мы ничего не знали о немецких ресурсах и несомненно переоценивали их, хотя я, по всей вероятности, грешил в этом вопросе меньше, чем большинство других».

«Великая заслуга квартирмейстерского корпуса, – писал в дневнике генерал Паттон, – была в том, что каждый солдат получил на рождество индейку. Фронтовикам роздали бутерброды с индюшатиной, а всем прочим – горячую жареную индейку. Я не знаю ни одну другую армию в мире, которая могла бы сделать подобное».

Да, ни индейкой, ни цыплятами-табака, ни другими яствами и деликатесами у нас на переднем крае не потчевали. Что верно, то верно. Но ведь и война у нас была другая – враг называл ее тотальной войной.

Паттон внес в свой дневник любопытную и знаменательную запись:

«В целом день был для нас не слишком удачным. Мы продолжали продвигаться вперед, но Бастонь мы еще не деблокировали… В этот день я первый и последний раз за всю войну в Германии и Франции попал под обстрел и бомбежку. Случилось это в тылу 4-й танковой дивизии. В налете участвовали два немецких самолета».

Хорошо, однако, быть генералом! Виктор Кремлев не помнил, сколько раз пришлось ему быть мишенью для Люфтваффе, а ведь он действовал в тылу врага, а не на фронте, где бомбили и обстреливали наших с воздуха куда чаще и сильнее. Потери советских генералов были, как известно, намного выше, чем в верхмахте, особенно в первой половине войны.

Генерал Паттон приехал на рождественский ужин в штаб генерала Омара Брэдли в Люксембурге. Был поздний вечер. Геринг не беспокоил. Брэдли разозлил Паттона, передав ему заявление Монтгомери. Этот британец сказал, что 1-я армия США не сможет после учиненного ей немцами разгрома наступать в ближайшие три месяца, а 3-я армия тоже слишком слаба, чтобы наступать по-настоящему. Поэтому ему следует отойти на линию Саар – Вогезы! Проклятье! Англичане хотят украсть у янки всю славу!

В сочельник даже Адольф Гитлер хотел мира. Вернее – перемирия, передышки на Восточном фронте. Он молил бога, чтобы русские не начали новое большое наступление. Не станут же они помогать тем самым горе-союзникам, которые так долго не спешили с открытием второго фронта, желая воевать «до последнего русского солдата». Пусть провидение сделает так, чтобы союзники перессорились, чтобы он, Гитлер, сначала успел добить англо-американцев на Западе, а потом – русских на Восточном фронте.

Как обычно выдавая желаемое за действительное, в этот вечер Гитлер заверил своего начальника генерального штаба генерала Гейнца Гудериана:

– Я не верю, что русские будут вообще наступать!

Вот она, интуиция гения, заткнувшего за пояс Наполеона!

В ночь на рождество, несмотря на завещанный Христом «мир на земле и в человецех благоволение», бои в Арденнах продолжались. В окопах на реке Маас, в стрелковых ячейках вокруг Бастони, на аэродромах во Франции, Голландии и Англии люди встречались, и прощались, быть может, навсегда, и поздравляли друг друга на разных языках с рождеством. Одни думали о религиозном значении праздника, другие просто вспоминали родных и близких и страстно желали, чтобы кончилась наконец эта проклятая бесчеловечная война.

Алану Джонсу-младшему выдали старую форму бывшей французской армии и пихнули в вагон для скота, куда посадили и других пленных из 106-й дивизии. До него дошел слух, что его отца убили. Он не знал еще, что правда горше неправды, что отец бездарно сдал почти всю дивизию немцам. Полковника Дешено тоже увозили в офлаг – офицерский лагерь. Полковник плакал – в сочельник никто ему доброго слова не сказал. Другие пленные офицеры охотно продолжали командовать подчиненными, выполняя приказы врага. В Мальмеди американские солдаты разгневались на своих летчиков, которые уже во второй раз подвергли бомбардировке свои войска и мирных бельгийских жителей. По собственному почину оставшиеся в живых солдаты отдали свои рождественские посылки искалеченным, израненным детям и семьям убитых.

Немцы, пуская сентиментальные слезы, распевали рождественские гимны и дарили скромные рождественские подарочки пленным американцам. Считалось, что на Западе они ведут цивилизованную, а не тотальную расовую войну, как на Востоке. К тому же, и об этом задумывались уже даже самые тупые солдафоны, близилась расплата, и скоро. Немцы это хорошо понимали, они сами могут стать пленными этих ами, так что не лучше ли их заранее задобрить!

СС-оберштумбаннфюрер Пайпер перестал расстреливать пленных, потому что сам теперь сильно опасался возмездия. Повернув свое войско – около восьмисот гренадеров СС – на сто восемьдесят градусов, он двинулся обратно на восток пешком, истратив последние литры драгоценного бензина на уничтожение своих боевых машин.

В самой Германии вместо праздничного благовеста гремели бомбы.

Да, в этот сочельник было много искренности и много лицемерия. И все-таки, думал Виктор, искренности было больше. Не у гитлеровцев, конечно, а у простых, обездоленных войной, тянувшихся к миру людей.

Кое-где по взаимному соглашению сторон беспрепятственно убирались солдатские трупы, примерзшие к земле и засыпанные снегом. В некоторых полках читали библию и пели псалмы. В других занимались мародерством. Псалмы и марши передавали по широковещательным радиостанциям, побеждающими или побеждаемыми.

Сила привычки была столь велика, что иные немцы-конвоиры еще пристреливали в ту святую ночь пленных американцев на арденнских дорогах.

Вовсе не веселились, ожидая расстрела сразу же после рождества, но до Нового года, диверсанты Скорцени, пойманные и приговоренные к смерти. Сам Скорцени, по слухам, праздновал рождество вместе с фюрером, пылко рассказывал ему об успехах своей 150-й танковой бригады.

В осажденной Бастони джи-ай сидели впроголодь. Вместо елочных игрушек использовали гранаты и пулеметные ленты. Какие-то умники из краутов, узнав, что грузовые парашюты не попали к осажденным и почти все достались немцам, надумали выстреливать в Бастонь полыми снарядами с подарками, медикаментами, кровью для переливания. Ничего из этой затеи не вышло. Джи-ай в Бастони мрачно слушали Бинга Кросби, певшего по радио про «Белое рождество». Под эту музыку умирали раненые в лазаретах.

Мир словно сошел с ума в тот военный сочельник. Навстречу немцам, выбиравшимся из Арденн, шли американцы, которые тоже выбирались из Арденн. Все смешалось и перепуталось, как тот слоеный яблочный пирог, которым тоже пытались выстрелить в направлений Бастони.

А наутро снова отличился 9-й воздушный флот США: третий день подряд он бомбил мирный, занятый американцами городок Мальмеди, донося, что беспощадно громит краутов. Стойкие мальмедийцы сидели дома, надеясь, что американские бомбардиры опять промажут. Менее стойкие прятались в подвалах Бенедиктинского монастыря. Самые стойкие похмелялись под веселые хмельные песни в ресторанах гостиниц «Европа» и «Континенталь».

Увы, таких случаев было немало. Как сообщала армейская газета «Старз энд страйпс», подобный казус произошел еще в Сицилии – тогда американцы сбили огнем зениток двадцать три своих самолета, погубив 430 летчиков и парашютистов-десантников. А в апреле американские ВВС совершили, как заявили швейцарцы, самое серьезное нарушение нейтралитета дружественной страны, разбомбив город Шафгаузен, лежащий по ту сторону границы с Верхним Эльзасом, причем убито было сорок восемь человек и сотни были ранены. Так называемая «бомбардировка высокой точности» дала совершенно неожиданные результаты, когда американская авиация, ошибившись на три мили, разбомбила целый район Белграда, убив 2000 человек и ранив несколько тысяч белградцев. А в сентябре 1944 года англо-американцы сплошь и рядом бросали жизненно важные грузы не своему десанту в районе Арнгема, а немцам.

Шли около часа по снежной целине. Вскоре Жан ушел вперед, а они задержались на небольшой полянке, Виктор почему-то забеспокоился. Глаза у него и Эрика были завязаны, оба были обезоружены. А вдруг все-таки попали в ловушку! Хорошо хоть не связали. За голенищем правого сапога у него лежал на всякий пожарный случай пружинный немецкий нож парашютиста-десантника.

По чавкающему звуку шагов в сыром снегу он определил – идут четверо. Кто-то снял повязку с глаз. Ударил свет немецкого фонарика. Светил человек пиратского вида, с одним глазом, другой глаз был закрыт черной лентой. Одноглазый сказал Алоизу по-немецки:

– Американца мы быстро проверим. Эй, Джо! Поговори с земляком.

– Будь спокоен, Карл, – сказал Алоиз, – оба они наши парни.

Из-за спины Карла вышел американец – молодой сержант пехоты.

Виктор, слушая одним ухом, уловил, что Джо спросил Эрика, из какой тот части. Стали проверять документы. Виктор вспомнил, что у него власовские бумаги, а власовцев люто ненавидели все, кроме немцев, – те их просто презирали.

К нему подошел еще один человек. Бело-розовый шрам во всю щеку, темные брови, сросшиеся на переносье, черные провалы под скулами и что-то неуловимо знакомое в лице. И вдруг, словно дело происходило не на 5-м меридиане, а где-нибудь под Москвой, Смоленском или Брянском, человек этот, взглянув при свете фонарика на Виктора, произнес на чистейшем русском языке:

– С праздничком, землячок!

Кто-то, услышав приближающийся гул самолета, затемнил свет фонарика синим фильтром, и все лица сразу стали неузнаваемыми и неживыми, как в мертвецкой.

Из послания президента США Ф. Д. Рузвельта главе Советского правительства И. В. Сталину от 24 декабря

1944 ГОДА

«Для того чтобы все мы могли получить информацию, важную для координирования наших усилий, я хочу дать указание генералу Эйзенхауэру направить вполне компетентного офицера из его штаба в Москву для обсуждения с Вами положения дел у Эйзенхауэра на Западном фронте и вопроса о взаимодействии с Восточным фронтом…».

Земляка со шрамом звали Король. В землянке под густым ельником с тайным лазом, к изумлению Виктора, он познакомил его еще с двумя русскими. Все – бывшие военнопленные, рядовые и сержанты, бежавшие из разных лагерей. Сам Король – токарь с автозавода имени Сталина, пришел сюда из Рура, бежав с каторжной шахты «Мария». Валет – шахтер из Донецка, притопал в Арденны аж из Голландии, где строил на морском берегу укрепления. Длинный – портовый грузчик из Одессы – дал стрекача из шталага в Льеже, партизанить начал под Шарлеруа. Причем все это было давно, еще до освобождения Бельгии американцами и англичанами. Тут были тогда большие партизанские силы – между Льежем и Намюром действовало в лесах до четырех тысяч волонтеров свободы, славных бельгийских маки. В авангарде этой партизанской гвардии шла компартия Бельгии. Как всюду в оккупированной Европе, она была главной народной силой. Все они партизанили вплоть до освобождения, потом дожидались репатриации, но – опять пришли немцы. Американцы отступали с такой поспешностью, что догнать их было невозможно. Им было не до русских. Но не все смогли умчаться на машинах. Вот и в землянке трое американцев – Джо, Уоррен и Гарри. Ребята что надо, свои в доску. Так что в отряде было до прихода Виктора и Эрика трое русских, трое американцев, трое бельгийцев – один по происхождению немец, а также валлонец и фламандец. Сплошной интернационал, все рабочие да крестьяне. Кто не воюет, тот не ест! Они наслышаны про дела двух невидимок Буллингенского леса. Давно искали с ними встречи через Алоиза и других связных.

Эрик тем временем выяснил, что все трое американцев были из соседнего полка его же дивизии. Проверил «собачьи бирки» – солдатские медальоны, – все как будто в порядке, не самозванцы. Оказывается, погибло только два полка с приданными частями, а 424-й полковника Александра Рида сумел-таки (вот молодчина!) вовремя смыться. Все трое оставались в прикрытии. Погиб весь взвод, только они уцелели. Личность Эрика Худа-младшего, знавшего наперечет всех командиров в штабе дивизии, не вызывала никаких сомнений. К тому же все документы в порядке и знает, как зовут подружку Микки Мауса. Другое дело – лейтенант Виктор Кремлев, как он изволит величать себя. Странная, что ни говори, фигура. Когда Виктор снял с себя теплый маскировочный комбинезон, который можно было вывернуть, превратить в комбинезон обычного цвета немецкой пехоты – цвета «фельдграу», все увидели, что на кем форма немецкого лейтенанта, только на левом плече – овальный сине-бело-красный шеврон с буквами «РОА». Форма немецкая, документы власовские, а говорит, что так надо, разведчик, мол. А как проверишь, разведчик он или нет? И чей разведчик? А может, шпион власовский и есть?

– Так и у вас же, братцы, документов нет, – резонно заметил Виктор, несколько натянуто улыбаясь при шатком свете трех вермахтовских плошек.

– Мы – народ проверенный, партизанили вместе, знаем друг друга как облупленных, – напряженно проговорил Длинный.

– А меня знает Эрик Худ. Мы с ним тоже вместе партизанили.

– Без году неделю. Даже меньше. Неясный мне ты человек, – заявил одессит. – Может, и не лейтенант ты наш, а ваше благородие, поручик Русской освободительной армии, а этот американец – подставное лицо для маскарада.