Текст книги "От Арденн до Берлина"

Автор книги: Овидий Горчаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 28 страниц)

Рассчитана на то, чтобы не убить, а тяжело ранить бойца. Немецкие минеры считают, что с ранеными больше возни, чем с трупами. Раненый приковывает к себе одного-двух здоровых бойцов. Не бойтесь, я разрядил ее.

– Не слишком ли вы рисковали на минных полях? – саркастически улыбнулся капитан. Чтобы получше разглядеть мину, он нацепил на нос металлические армейские очки. Такие очки выдавались и в вермахте.

– Я сам старый минер.

– Вот как? И в какой же армии вас обучали минному делу?

– В Красной Армии.

Капитан снял очки, положил на столик противопехотку.

– Ну ладно! – сказал он задумчиво. – К нам еще никто с той стороны не перебегал. Передадим тебя майору, который у нас разведкой командует в штабе полка. Наши глаза и уши, правда, немецкого происхождения. Предки из Германии. Но по-немецки он ни бельмеса, поэтому всегда приказывает нашему взводу разведки захватить не просто краута-языка, а краута со знанием английского языка. – Засмеялся капитан и позвонил в штаб, но майора не было на месте.

Взгляд капитана упал на коробку мини-шахмат, стоящую на краю стола.

– Постойте! Вы говорите, что вы русский?

– Да, сэр.

– Значит, играете в шахматы?

– Нет. Как сказал Байрон, жизнь слишком коротка для шахмат.

– Байрон так сказал? Скажите пожалуйста! Но какой вы русский, если не играете в шахматы? А про Алехина вы слышали?

– Конечно. Чемпион мира по шахматам. Русский эмигрант. Наша гордость.

– Гм. А вы – коммунист?

– Я член Лиги молодых коммунистов. Так звучит комсомол по-английски.

– Гм. А в шахматы, значит, не играете. Странно.

Капитан протянул перебежчику початую пачку сигарет «Лаки страйк». Кремлев с удовольствием закурил – сигареты были несравненно лучше, ароматнее и крепче немецких.

– Интересно, что немцы знают о нас.

– Очень много. Например, у Монти имеется собака дворняжка по прозванию Гитлер, а своего белого терьера он назвал Роммелем. Собаку Паттона – бультерьера зовут Вилли.

– Ну, а про Монти и Паттона крауты что говорят?

– Монти – окопник первой мировой. Привержен к позиционной войне. Осторожный, обстоятельный, медлительный. Собак войны, британских дворняжек, английских терьеров, он держит в намордниках на коротком поводке. Паттон – лихой кавалерист первой мировой, пересевший с жеребца на танк. Своих собак войны, злющих американских бультерьеров, он непрестанно науськивает на краутов и учит их хватать не за пятки, как Монти, а за горло, за аорту. Действует Паттон без оглядки, по-кавалерийски, нахрапом и наскоком. Монти пытается воевать малой кровью, Паттон же – не жалея солдат. Монти и Паттон по-собачьи грызутся друг с другом за славу и чины, сцепились еще в Сицилии, да так, что шерсть летит во все стороны. Монти постоянно втыкает палки в гусеницы танкам Паттона, и это краутам очень нравится.

Американцы переглянулись, пряча улыбки, с видом глубокого удовлетворения.

– Крауты считают, – продолжал Вернон, – что они легко устроили бы союзникам второй Дюнкерк, если бы ими командовал только Монти. С Паттоном им справиться труднее, но и его они одолеют.

Американцы нахмурились.

– Ну а что крауты говорят про нашего Айка?

– Один немецкий генерал, большой острослов, сказал, что фельдмаршал Монтгомери – лучший полководец вермахта, а генерал Эйзенхауэр – лучший генерал Черчилля, потому что он идет на поводу у Монти.

– А что говорят эти мерзавцы о нашей Первой армии и о нашей дивизии?

– Что в Арденнском лесу вы, раззявы и ротозеи, спите очарованным сном. Что ваша разведка навеяла вашему командующему генералу Кортнею Ходжесу золотой сон. Что Ходжес был исключен за неуспеваемость с первого курса военной академии в Вест-Пойнте.

– Сукины дети! – выругался капитан. – Наш Ходжес лучше Паттона! Ничего! Мы собьем с этих немецких овчарок остатки армейской спеси!

Перебежчик тяжко вздохнул, с сомнением покачал головой.

– Вижу я, – сказал Вернон, – как беспечно вы тут устроились. Никаких окопов, укрепленных огневых точек…

– «Копай или подыхай»! – презрительно фыркнул капитан. – Так было в первую мировую. И вообще мы, американские джи-ай, считаем, что рыть окопы ниже нашего достоинства.

– И никакой сторожевой службы!

– Ребята смотрят кино или слушают бейсбол по радио, – ухмыльнулся капитан. – Им не до краутов.

Лейтенант был явно встревожен. Он весь подался к перебежчику.

– А где у вас доказательства, что Гитлер готовит нам неприятный сюрприз?

– Судите сами, – отвечал перебежчик, – один их разведчик, полковник у Власова, сказал мне, что нет на свете больших растяп, чем американцы. Вас опьянили легкие победы над седьмой армией вермахта во Франции и Бельгии. Вы забыли, что у вас всего тридцать пять дивизий вместе с британскими на Европейском континенте, благо основные силы немцев прикованы к Восточному фронту. Но все же у Гитлера намного больше дивизий в Европе. Он вам еще покажет кузькину мать. Это непереводимое русское выражение. По-французски: «маман де Кузьма». Смысл: покажет что к чему. Начальник разведки Эйзенхауэра генерал-майор Кеннет Стронг еще одиннадцатого августа заявил, что война кончится в ближайшие три месяца, то есть до одиннадцатого ноября, а война все продолжается, и не лучшим для вас образом. Правда, как сказал этот полковник, войну за вас уже выиграл американский военторг. Как вам известно, интенданты военторга письменно объявили вам два месяца назад, что все рождественские подарки, присланные сюда из Штатов, будут возвращены отправителям, поскольку вы сами к этому времени вернетесь победителями в Америку! Так это или нет?

– Вопросы здесь задаю я! – напыщенно произнес капитан.

– Но, как сказал тот же полковник разведки, роджественский подарок вам преподнесет Адольф Алоизович Гитлер. И еще он сказал, что вторжение в Нормандию далось вам так легко потому, что армии Гитлера были прикованы к Восточному фронту, что вы стали самым беспечным войском на свете. Вы не сделали выводов даже из Арнгемского побоища.

– Это была геройская битва наших воздушных десантников!

– Да, действительно, геройства там было немало, – согласился Вернон. – Но сколько напрасных потерь! Союзная разведка дезинформировала вас, внушая, что немцы разгромлены и мечтают лишь о том, как бы поскорее сдаться вам в плен. Она ничего не знала о двух танковых эсэсовских дивизиях, находившихся в Арнгемском районе Голландии, недалеко отсюда, вниз по Рейну. Сразу же, семнадцатого сентября, ваши десантники угодили в огонь. Многие приземлились на учебных полигонах. Разведка не предупредила их заранее о сильной обороне мостов. Момента внезапности у вас не было: за четыре дня немецкое командование предупредило свои войска в этом районе о десанте и подготовило противодесантную оборону.

Связь с голландским подпольем вы организовали слабо и потому нарвались на провокаторов.

Допрос продолжался:

– Вы утверждаете, что вас перебросили англичане. Почему же в таком случае вы не перешли на их сторону, к северу отсюда, а перешли к нам, американцам?

– Потому что вы находитесь на направлении главного удара.

– Вы говорите, что попали сюда, в Западную Европу, с помощью британской разведки. Дали ли вам английские разведчики из Эм-Ай-Найн пароли для возвращения с континента в Англию?

– Нет. Я должен был дождаться союзных войск.

На самом деле был в Лондоне разговор об этих паролях на случай выхода из строя рации. В Западной Европе действовала подпольная сеть МК9, которая при содействии борцов Сопротивления помогала сбитым союзным летчикам, а также агентам разведки и даже беглым военнопленным возвращаться в Англию. Возглавлял эту службу некий ирландец подполковник Эйри Рив, который сам был взят в плен в районе Кале в 1940 году и посажен в замок Колдиц, откуда ему удалось бежать через Ла-Манш. Теперь он возглавлял особый штаб военного министерства по спасению союзного персонала. Известно было, что фельдмаршал высоко оценил голову этого ирландца, но тому было суждено счастливо пережить войну. Говорили, что советским разведчикам отказал в паролях сам генерал-майор сэр Стюарт Мензис, который во время войны руководил Британской секретной службой.

Но обо всем этом Вернон не стал распространяться: американцы слишком неумело вели допрос.

– Вижу, что вы слепо хотите повторить роковую ошибку нынешнего главы вишистской Франции маршала Петэна. Он и военный министр Франции Мажино не догадались продлить линию на север, чтобы оградить Арденны, потому что считали Арденны неприступными. Поймите, это вовсе не так. Вам грозит разгром.

– А ведь этот парень может оказаться Кассандрой, – закурил новую сигарету Эрик Худ.

– Это еще кто? – с раздражением спросил капитан, явно не кончавший гуманитарный колледж.

– Пророчица из мифов древних греков, – ответил Худ. – Она говорила одну только правду и предвещала беды, но никто ей не верил. Я бы принял все-таки кое-какие меры…

– Чепуха! – отмахнулся капитан. – Песенка краутов спета.

Первый лейтенант Худ вновь обратился к перебежчику:

– Итак, вы сказали, что являетесь молодым коммунистом. И говорите, что пришли к нам из Трира. Надо полагать, вам известно, какой близкий вам, коммунистам, человек родился и жил в Трире. Как вы относитесь к тому факту, что Германия пошла не по его пути, что есть другой человек с той же фамилией, который разработал план нападения на вашу социалистическую страну?

Вернона явно удивил этот неожиданный и далеко не случайный вопрос. Брови его взметнулись, но ответил он не задумываясь:

– Вы говорите о Карле Марксе и генерале Эрихе Марксе. Что ж, это всего-навсего однофамильцы, стоящие на двух полюсах. Карл Маркс был свидетелем того, как поднялась милитаристская Пруссия, как Бисмарк объединил Германию под черным прусским орлом кайзера Вильгельма Первого. Но уже Парижская коммуна убедила его в том, что победа рабочего человека неизбежна. Да, Германия Гитлера пошла вполне закономерно не по пути вождя коммунистов, а по пути фюрера нацистов и генерала Маркса. В этом колоссальная ее трагедия. Не скрою, по Триру я ходил в этой проклятой форме и горевал, что над городом юности нашего Маркса развеваются флаги со свастикой, что трирские и вестфальские полки воюют и умирают за неправое дело, но я верю, как всегда верил и Карл Маркс, в победу добра над злом, в то, что Германия вернется к марксистским идеалам, пойдет по указанному им пути. Что же касается генерала Эриха Маркса, то, как мне известно, он потерял ногу от взрыва советского снаряда, а позднее в Нормандии его добила ваша бомба.

Лейтенант и капитан обменялись долгим взглядом.

– Да-а-а! – протянул капитан Менке. – Кажется, вы и в самом деле комми. У нас на Юге, в Диксиленде, таких не жалуют. А я лично не признаю ни краутов со свастикой, ни комми. Что же нам с ним делать?! Вот навязался на нашу голову.

– Если он коммунист, – веско произнес лейтенант, – а похоже, что так оно и есть, то он наш союзник.

Капитан Менке широко зевнул.

– Какая техника у эсэсовцев? – нахмурившись, спросил Эрик.

– Танки «королевский тигр». Семьдесят тонн. Прибыли ночью с эшелонами рейхсбана. «Охотничьи пантеры». Новые самолеты…

– Да у Гитлера бензина совсем не осталось! – крикнул, выпуская к потолку кольца дыма, капитан Менке.

– На станциях я видел тысячи бочек с бензином.

После допроса капитан приказал денщику передать перебежчика в караульный взвод.

– И пусть не спускают с него глаз, он еще может нам пригодиться.

– Полагаю, его показания надо немедленно передать не только разведчикам дивизии, но и выше – в разведку корпуса и армии, – сказал Эрик.

– Может, самому генерал-лейтенанту Кортни Ходжесу?! – засмеялся капитан.

– Нет, его начальнику разведки полковнику Диксону. Может быть, этот парень и прав. Во всяком случае, мой долг напомнить вам, что в батарее боеприпасы на исходе – всего по шестьдесят снарядов на орудие – суточная норма, а для хорошего боя, как известно, требуется около четырехсот снарядов.

– До чего же ты легковерен! Чему вас только учили в Вест-Пойнте! Этот русский предатель просто запутался, набивает себе цену с перепугу, а ты и уши развесил. Может, самому Айку в Версаль прикажешь позвонить? Айк считает, что песенка Гитлера спета. Говорят, он поспорил с фельдмаршалом Монтгомери, что война кончится до рождества. Меня лично куда больше беспокоит судьба Гленна Миллера. По радио передавали, что самолет, которым дирижер вылетел из Англии во Францию, чтобы повеселить своей волшебной музыкой американскую экспедиционную армию, пропал без вести.

Эрик обожал Гленна Миллера, весь его роман с Пег прошел под музыку «Серенады Солнечной долины», но сейчас не Миллер занимал его думы.

– Кстати, знаешь, что делает сейчас Айк? – спросил капитан.

– Он мне не докладывает.

– Гуляет на свадьбе своего ординарца Микки, который женился на красотке из женского вспомогательного корпуса. Обмывает пятую генеральскую звезду! Ему не до вашего перебежчика! Мало нам сдалось этих «фрайвиллиге».

– Все же надо предупредить часовых, – настаивал на своем Эрик.

– Спорю на бутылку виски, что мы проспим с тобой сном праведника до завтрака. А покончив к рождеству с краутами, встретим Новый год на пути в Японию. Как поется в модной песенке, «До свиданья, мама, еду в Иокогаму!».

Они ударили по рукам.

Но все-таки Эрик на свой страх и риск связался со штабом дивизии.

– Спасибо за бдительность, – с иронией и гарвардским прононсом ответил на его предупреждение разведчик майор Уиллоуби из Джи-2, – только из перехваченных нами немецких сверхсекретных документов нам доподлинно известно, что германская ставка объявила, что никакое контрнаступление сейчас невозможно и что все наличные стратегические резервы должны быть брошены на защиту фатерланда. Нам также совершенно точно известно, что фельдмаршалы Рундштедт и Модель исключают в настоящее время всякую возможность контрнаступления. А старина Зепп Дитрих тоже, как и фюрер, был ефрейтором в прошлую войну. Какой из этого мясника вояка! Только и умеет, что хлопать пивной кружкой по столу и петь гимн штурмовиков «Хорст Вессель».

– Но этот русский перебежчик рассказывает все в таких подробностях. Уверяет, например, что немцы разработали метод переброски танков по стальному настилу над «зубами дракона» на линии Зигфрида!.. Разрешите доставить его вам. Должны же вы его выслушать хотя бы!

– Хорошо, можете доставить к нам его сразу после завтрака… А о Гленне Миллере вы слышали? Вот потеря!.. Даже подумать страшно… Король джаза! Одна «Серенада» что стоит!..

– Но этот человек пришел с той стороны, рисковал жизнью…

– Кстати, мы вообще не очень-то верим людям с той стороны. Слишком часто за ними стоит нацистская контрразведка. Мало бельгийцы и особенно голландцы нам голову морочили!..

Разговор по телефону шел «клэром» – открытым текстом, и Худ не подозревал, что каждое слово было аккуратно записано немцами на магнитофонную ленту…

Эрик Худ отвел перебежчика в один из домиков деревни, где располагалось караульное помещение, и приказал накормить его рационом «Си».

Голодный перебежчик открыл короб из крепкого коричневого картона и обнаружил в нем консервную банку с колбасным фаршем, кекс с черносливом, лимонадный порошок, кофе с сахаром…

– Елки-моталки! – восхитился он, вскрывая банку консервным ножом, оказавшимся в коробке. У этих джи-ай не война, а обжираловка! Нет, ни в вермахте, ни у Власова так не кормили! А уж что говорить о голодных днях партизанской блокады!

– Во время высадки, – рассказывал один джи-ай приятелям, вот этот осколок – я храню его как амулет – прошил мне левое плечо. Дружки, приходившие ко мне в полевой госпиталь, с завистью говорили, что такая рана стоит миллиона долларов: и в Штаты отправят, и калекой не останусь. А я, дурак, героя из себя корчил, наотрез отказался возвращаться домой, в Париже хотел на баб посмотреть. Ну, доктора залатали меня, и вот я с вами, бедолагами, тут и мыкаюсь. И черт знает, чем все кончится в этой проклятой Германии! Гулял бы сейчас себе по Бродвею…

В живописных горах Эйфель высоко над Рейном торчали на фоне затянутого снеговыми тучами декабрьского неба хитроумные антенны дивизиона особого назначения – станции радиоперехвата СД – контрразведки СС, которая круглосуточно вела разведку в эфире, сосредоточившись на 1-й американской армии в Арденнах. Радист, записавший разговор Худа, передал пленку с записью переводчику, а тот перевел, отпечатал разговор и послал его по инстанции. Ввиду особой важности материала о нем доложили командиру дивизии, и тот приказал направить шифрорадиограмму-молнию в СС – бригаденфюреру Вальтеру Шелленбергу, шефу отдела иностранной разведки.

Почти во всех инстанциях вплоть до Шелленберга немецкие контрразведчики задавали один и тот же вопрос: «Называли ли американцы в этом разговоре фамилию предателя-власовца?» Но ответ был один и тот же: «Нет, не называли. Обер-лейтенант Худ называл его Верноном».

СС-бригадефюрер Вальтер Шелленберг – в тридцать три года он был самым молодым генералом СС – приказал немедленно приступить к розыску власовского поручика, назвавшего себя советским разведчиком, во всем районе Арденн и Эйфеля. Затем он перешел к более серьезным делам: стал читать очередную сводку радиоперехвата.

Адмиралу Канарису еще с сентября 1941 года удалось начать перехват трансатлантических радиотелефонных переговоров Черчилля и Рузвельта. Перехват этих интересных для абвера бесед вела мощная радиостанция в голландском городе Эйндговен с техническим филиалом на побережье близ Гааги. Именно эта операция по радиоперехвату (кодовое название «Нептун»), которую поспешил отобрать у абвера Шелленберг, впервые раскрыла секретные планы капитуляции Италии перед союзниками и отчасти планы вторжения во Францию. Шелленберг вовремя принял меры, чтобы передать всю операцию гамбургской радиостанции, в связи с появлением союзников в Голландии.

Однако союзники сменили в феврале 1944 года свой шифр, зная, что к ним внедрилось слишком много «кротов» – агентов германских разведслужб, а потом они разбомбили и подстанцию под Гаагой. И теперь немецким разведчикам никак не удавалось подслушивать переговоры Черчилля и Рузвельта.

Зато дислокацию англо-американо-канадских войск легко можно было установить по их безудержной болтовне «клэром» в эфире, особенно по разговорам связистов ВВС в сухопутных войсках.

Подобные операции немцы проводили, разумеется, и против Советского Союза. Но с осени Шелленбергу пришлось начать эвакуацию станций подслушивания из Восточной Пруссии в Гамбург. Качество перехвата заметно ухудшилось. Это было особенно досадно, поскольку в глазах Шелленберга в советско-американобританском треугольнике Советский Союз был, несомненно, основанием. Судя по всем данным радиоперехвата, Красная Армия готовилась к новому грандиозному наступлению на многих фронтах. Но вот беда – фюрер и слышать не хотел ни о каком русском наступлении, потому что оно никак не устраивало его, не входило в его расчеты. И с этим Шелленберг ничего не мог поделать.

Перед сном Эрик Худ вышел на крыльцо. За облаками не видно было звезд. Кругом было тихо. Лишь с немецкой стороны доносился далекий гул авиационных моторов. И отчего крауты не экономят дефицитный бензин?

Он не знал, что таким образом самолеты заглушали своими моторами продвижение танков, выдвигавшихся на исходные позиции. Почти четверть миллиона солдат и офицеров ждали приказа к наступлению за линией Зигфрида, тысяча танков, девятьсот самолетов, более двух тысяч тяжелых орудий.

В полночь полки и дивизии трех армий вермахта и СС построились по команде под черным небом. В темноте офицеры читали приказ генерал-фельдмаршала Герда фон Рундштедта:

«Солдаты Западного фронта! Пробил ваш великий час! Огромные атакующие армии выступают против англо-американцев. Мне не нужно что-либо добавлять. Вы сами чувствуете, что происходит. Все поставлено на кон! На вас лежит святая обязанность сделать все ради достижения сверхчеловеческих целей вашего фатерланда и вашего фюрера!»

16 ДЕКАБРЯ 1944 ГОДА

В этот день солнце в Арденнах должно было взойти в 8 часов 29 минут, но оно не взошло. По крайней мере, его не было видно весь день.

Ровно в 5.30, за три часа до рассвета, на деревню Шлаузенбах обрушился шквал огня. Через лес летели огненные параболы реактивных снарядов из минометов «небельверфер». С трескучим грохотом, разрывая барабанные перепонки, рвались 14-дюймовые снаряды.

– Иисусе Христе! – сказал, одеваясь трясущимися руками, капитан Менке. – Он был прав, этот перебежчик. Лопухи мы! – Он бросился к телефону. – Алло! Алло! Надо срочно просить командира дивизии генерала Джонсона о помощи! Проклятье! Связи нет… Где рация?..

Но радисты тут же убедились, что немцы глушат все американские волны маршевой музыкой. Немцы наступали и в эфире!

Ракеты и фосфорные снаряды 150-миллиметровых пушек подожгли деревню Шлаузенбах от края до края.

В предрассветной мгле дым перемешался с туманом. В горле першило от едкого запаха сгоревшего кордита. Превозмогая тошнотворное чувство страха, Эрик бежал за командиром на КП. Кругом в панике носились батарейцы. Почти все они были в теплых подшлемниках – каски давно побросали, ведь все ждали скорой победы. Только Эрик был в каске с двумя белыми полосками первого лейтенанта.

– Капитан! – крикнул Эрик. – Я побегу к четвертому орудию!

Капитан повернул к нему потное, растерянное лицо, дико скосил безумные глаза, судорожно махнул рукой.

– Держись, Принстон! Это тебе не в регби с Йэлом играть!..

Больше они друг друга не видели.

– Заряжай! Приготовиться! – скомандовал Эрик расчету.

Судя по оглушительной канонаде, немцы и впрямь затевали что-то серьезное. Казалось, канонада длилась несколько часов. На самом же деле она внезапно смолкла в 6.30, и прямо перед деревней вспыхнули десятки прожекторов. Туман засветился. В неверном неземном свете лица солдат были страшными. Кошмар только начинался.

Эрик оглянулся на гаубицу, отливавшую тусклым блеском. Кургузая, горбатенькая, она показалась ему беспомощной. Наводчик, заряжающий, подносчики – все были растерянными.

Не было не только касок – давно брошены за ненадобностью гранаты, штыки, противогазы, шанцевый инструмент.

Надо что-то сказать расчету, ободрить парней.

– Ребята! – крикнул Эрик хриплым голосом. – Нам здорово повезло. На это представление нам достались билеты в первом ряду партера. Наше дело – не ударить лицом в грязь!

В поле, на фоне лесной гряды появились белые фигуры в маскхалатах. И вдруг со страшным воем из-за леса вынырнули два «шварма» – две тройки новых истребителей, волочивших за собой темные шлейфы. Это были реактивные самолеты. Эрик еще ни разу в жизни не видел их. Но он не хотел и думать об этом сюрпризе Гитлера. Слева показалось два выкрашенных белой краской «королевских тигра» с длинными пушками. Они были облеплены десантниками. Из леса хлынула новая волна наступающих белых призраков. По стрельбе Эрик понял, что немцы упорно берут в котел всю 106-ю.

– Огонь! – крикнул Эрик.

Первый снаряд гаубицы пролетел слева от «королевского тигра». С него посыпались десантники. «Тигр» ответил выстрелом из своего 88-миллиметрового орудия. Мимо!.. Скорость танка – около десяти миль в час…

Над лесом появился американский разведывательный самолет «пайпер каб» Л-4. Это вселило в Эрика надежду – значит, там, в тылу, в штабах дивизии, армии уже знают, что тут творится, хотя связи нет, беспокоятся.

– Огонь!

Это был «тигр II» (модель Фердинанда Порша), построенный на заводе Круппа. Лобовая броня «тигра» в семь с половиной дюймов. Но вот он повернулся вполоборота, объезжая глубокую воронку, подставил свой более тонкий бок… И вторым бронебойным снарядом Эрик сбоку подбил его. Танк с черно-белым крестом на броне задымил черным дымом. По броне потекли огненные струи бензина. Грянул мощный взрыв. Над лесом показался бледный диск солнца, едва пробиваясь сквозь тучи. Первый танк горел, как костер. Второй танк расстреливал огромные грузовики дивизиона с белыми звездами на бортах. Из них сыпались фигурки в форме цвета хаки.

С КП прибежал раненый ординарец капитана. Размазывая по лицу пот и кровь, прокричал:

– Шкипер сдался в плен! На капэ никого не осталось! Дивизион разбит!..

Потрясенный Эрик не мог этому поверить. Ведь шкипером в дивизии звали капитана Менке. Менке – в плен?! Это никак не укладывалось в сознании. Всю жизнь прослужил в армии. И дивизион разбит? Ведь на этом дивизионе держался весь фланг армии Ходжеса!..

– Принимаю командование дивизионом на себя! – крикнул Эрик Худ, хотя от дивизиона, кажется, осталась одна гаубица.

Он поглядел на пылавшую деревню Шлаузенбах, где в домах рвались боеприпасы, повернулся к ординарцу.

– А что с пехотным полком?

– Разбит, сдается в плен! Все пропало!..

Стрельба откатывалась все дальше в тыл, на запад, к Сен-Виту. Немцы смяли левый фланг дивизии, брали ее в кольцо. В тылу тревожно шныряли цветные трассы врага.

Эрику удалось зацепить и второй «королевский тигр». Бронированное чудовище откатило в предгорья Шнее-Эйфель. Эта новая победа помогла преодолеть растущее смятение. Но что толку от его успехов, если полк сдался в плен, дивизия окружена, дивизион почти весь уничтожен!

Осколочными залпами он отсек пехоту от танков.

И тут его отбросило взрывом. «Панцерфауст» пробил круглую дыру в стальном щите гаубицы, оторвал голову ординарцу. Два средних танка «Марка-4» и одна «пантера» с 75-миллиметровым орудием брали в клещи последнюю гаубицу – ее выкатили на плохо защищенную позицию. А стрельба в тылу дивизии уносилась все дальше и дальше.

«Пантеру» что-то отвлекло в сторону. Отогнав оба танка, Эрик услышал, как ожили вдруг пушки 3-й батареи. Он послал туда связного. Тот вернулся, доложил: 3-я батарея подорвала толом две гаубицы, две остальные подбиты немецкими танками.

– Прекратить огонь! – хрипло прокричал Эрик. Только тут он заметил, что с перегретого дула гаубицы облупилась, повисла хлопьями краска цвета хаки. Никто не удосужился выкрасить орудие в зимний белый цвет.

К рассвету немцы ушли на запад, добивая дивизию, оставив небольшой заслон с двумя танками. В дивизионе оставалось три гаубицы из двенадцати.

Эрик собрал артиллеристов, приказал им спасти два брошенных орудия. Еще дважды отбивал он атаку танков, лупил прямой наводкой, потом прорвался в деревню, отбил у эсэсовцев три американских тягача. Он решил вывезти гаубицы. Дул пронизывающий ветер, хлестал по разгоряченным, распаренным лицам снег пополам с дождем.

Когда стемнело, артиллеристы подцепили к тягачам все три орудия. Немцы пускали осветительные ракеты, обстреливали артиллеристов из двух пулеметов и автоматов. К этому времени Эрик остался единственным офицером в дивизионе. Одни были убиты, другие разбежались, командир сдался в плен. Одно время казалось, что им не удастся спасти пушки. Колеса гаубиц увязли в жидком месиве по самую ось, тягачи буксовали. Под беспокоящим пулеметным огнем они все же ухитрились погрузить на машины до двухсот пятидесяти снарядов в зарядных ящиках. Эрик сел с водителем переднего тягача, скомандовал, высунувшись из кабины:

– За мной!

Отступали по дороге к Шенбергу. Но ив этом местечке не удалось удержаться. С севера в него ломились эсэсовцы «Лейб-штандарта». На шоссе царила паника. На обочинах и проезжей части валялись шинели, ранцы, винтовки, пулеметы ручные и крупнокалиберные, рационы. Жгли прямо с домами штабные документы. Части потеряли и не могли восстановить связь друг с другом. Иные из них сражались в полном окружении или сдавались в плен. Кто-то из офицеров 106-й дивизии сказал Эрику, что крауты, наступая от Снежного Эйфеля до Высокого Венна, вбили во фронт 1-й армии пять клиньев, разгромив три американские дивизии. Один из клиньев пришелся по батарее Эрика. В высших штабах никак не могли решить, какое наступление начали немцы – местного или стратегического значения. Именно на панику и растерянность в малоопытных или вовсе необстрелянных штабах и войсках и рассчитывал Гитлер.

До Сен-Вита тягачам Эрика так и не удалось добраться. Остановились на ночь в нескольких милях северо-восточнее городка. Выплевывая огонь, как из форсунки, чадя, с натужным воем пронесся на восток реактивный «мессершмитт».

Стрельба вокруг затихла только к полуночи. Такого дня не знали прежде Эрик Худ и его товарищи по дивизиону. В Нормандии 6 июля 1944 года, в день открытия второго фронта, было несравненно легче. Сейчас, после стольких часов непрерывных боев, все валились с ног.

Глотая бодрящие таблетки бензедрина, Эрик воспаленными глазами всматривался в картину отступления. Видел, как джи-ай сидели на капотах «джипов», лежали вповалку в три слоя в кузовах грузовиков, цеплялись за броню танков, а танкисты удирали, оставляя без прикрытия пехоту, а то и давя ее. Один раненый майор, сидя за обочиной, разделся до пояса и рвал рубаху, чтобы забинтовать продырявленное осколком плечо. Великан негр свалился с переполненного прицепа под гусеницы самоходки, – в общей неразберихе никто не услышал его воплей. Все как в пословице: каждый за себя, и пусть дьявол заберет отставшего! Он видел людей в шоке, уже ничего в панике не соображавших, объятых животным ужасом. Лица у них были похожи на жуткие застывшие маски с выпученными остекленевшими глазами. Офицеры и рядовые поднимали друг на друга оружие, ругались на чем свет стоит, дрались спиной к немцам. У одного фургона замкнулся клаксон – водителя чуть не линчевали, целая толпа набросилась во время очередной остановки на эту машину, сорвали капот, стремясь скорее оборвать адский вой. Когда машина Эрика переезжала через какие-то мягкие бугры, он с ужасом гадал: человек под его колесами или какая-нибудь вещь.

Когда стало смеркаться, водитель Эрика зажег фары – и хотя в облачном небе не было ни одного самолета, его едва не растерзали. В хвосте колонны не раз начинали палить по своим. Колонна едва тащилась, бампер к бамперу, подолгу застревала. Под утро Эрик уснул, сидя рядом с водителем. Во сне его трясло от всего пережитого, от жгучей горечи поражения.

Из книги У. Черчилля «Вторая мировая война», том 11,"Прилив победы»

«Впереди ждал тяжелый удар. Не прошло и десяти дней, как разразился кризис. Решение союзников нанести сильный удар из Аахена на севере одновременно с ударом через Эльзас на юге оставил наш центр весьма ослабленным. На участке Арденн один-единственный корпус, 8-й американский, из четырех дивизий держал фронт в семьдесят пять миль. Риск был предусмотрен и сознательно принят, но последствия были серьезными и могли оказаться еще более серьезными. Проявив замечательное искусство, враг собрал около семидесяти дивизий на Западном фронте, из которых пятнадцать были танковыми. Многие из них были неполного состава и нуждались в отдыхе и переформировании, но одно соединение, Шестая панцирная армия, являлось, как нам было известно, сильным и боевым. Это потенциально ударное войско находилось под тщательным наблюдением, пока оно находилось в резерве восточнее Аахена. Когда же бои на том фронте закончились в начале декабря, оно исчезло на время из поля зрения нашей разведки, и плохая летная погода препятствовала нашим усилиям обнаружить его. Эйзенхауэр подозревал, что что-то назревает, но масштабы и силы удара захватили нас врасплох…»