Текст книги "От Арденн до Берлина"

Автор книги: Овидий Горчаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 28 страниц)

Первыми о вторжении сообщили немцы. В Нью-Йорке и Филадельфии об открытии второго фронта услышали вскоре после полуночи 6 июня. Перед самым рассветом официальное заявление на коротких волнах сделал помощник Айка по печати. Через несколько минут по радио выступил и сам Эйзенхауэр. Но все газеты перещеголяла «Лос-Анджелес тайме»: слово «Вторжение!» там было набрано восьмидюймовыми буквами. Такого еще никогда не бывало! Многие газеты перестали даже печатать рекламу! По всей стране трезвонили церковные колокола, ревели сирены ПВО, гудели все заводы и фабрики, сигналили миллионы автомобильных клаксонов. Пег писала Эрику, что даже для нее это был самый волнующий в жизни день. А для Эрика?! Не только волнующий, но и счастливый. Во всех церквах молились за успех высадки. А вечером, писала Пег, когда село солнце, на целых пятнадцать минут вспыхнули огни статуи Свободы, погашенные сразу после черной трагедии в Перл-Харборе. А в десять вечера люди плакали, слушая срывающийся от волнения глухой голос президента Рузвельта, который молился за сыновей Америки на том далеком, омытом кровью нормандском берегу.

Это было похоже на чудо: забастовщики и прогульщики и те возвращались на работу. Резко подскочило число доноров. Люди покупали облигации военных займов, и мало кто желал погашать их. В домах и на всех предприятиях без конца передавали записанные на пленку радиорепортажи прямо с дымящегося берега Нормандии. Никогда прежде не чувствовала себя Америка такой единой, такой сильной, такой правой.

Сколько незабываемых впечатлений! На площади у мэрии местные мальчишки топтали нацистское полотнище и портрет бесноватого фюрера с усиками а-ля Шарло.

Тогда всем казалось, что американцы, англичане, французы обратят бошей, обескровленных в гигантских сражениях на Восточном фронте, в безостановочное бегство. Во французских городах громили биржи труда, срывали со стен грозные двуязычные немецкие приказы, освобождали заложников. Кончилась четырехлетняя черная ночь оккупации во Франции.

Немцы ушли, но остались пустые лавки, кафе и бистро. Даже конина была роскошью. Правительство Виши исчезло как дурной сон. Женщинам, жившим с бошами, обрили головы. Всюду белели теперь листовки маки: «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях!.. Вив ля Франс! Вив де Голль!»

Эрик Худ гордился тем, что его 1-я армия первой высадилась в Нормандии, первой прорвалась в Сент-Ло, пустив в этот прорыв 3-ю армию Паттона, первой – за французами – вошла в Париж, а затем в Бельгию и Люксембург…

(И первой, будет потом вспоминать Виктор Кремлев, прорвала линию Зигфрида, первой ворвалась в Германию и форсировала Рейн, первой встретилась с советскими солдатами на Эльбе, похоронила больше солдат, чем другие американские армии.)

– Эх, если бы только это было в сорок втором, ну хотя бы в сорок третьем, ты представляешь… – вздохнул Виктор.

– Да что ты мне все про это?! – взбеленился Эрик. – Я-то в чем виноват?!

– Ты представляешь, говорю, сколько тысяч, а может, миллионов наших советских солдат были бы сегодня живы?

Эрик Худ помолчал, подумал и тихо сказал:

– Представляю, Виктор. Прости меня… Почти таким же счастливым днем, как день «Д», стал и день освобождения Парижа – 25 августа.

В освобождении Города света от фашистского мрака приняли самое деятельное участие и советские партизаны из отряда «Сталинград» – они вошли в столицу через Булонский лес, захватили и бывшее здание советского посольства, водрузили на нем красный флаг, шесть дней они дрались против гитлеровцев плечом к плечу с поднявшими восстание волонтерами французского Сопротивления.

Пег писала, что в тот день она была в Нью-Йорке. Самый большой в мире город словно сошел с ума от радости. Люди на улицах плакали, обнимали и целовали друг друга. Громадные толпы танцевали и пели. Какие-то девицы от избытка чувств раздевались донага и голышом вскарабкивались на фонарные столбы. Около сотни тонн конфетти, порванных телетайпных лент и телефонных книг покрыли толстым слоем улицы Манхэттена. На Таймс-сквер и Рокфеллер-плац шли стихийные митинги. Качали беженцев из Европы. По радио передавали французские песни. Духовые оркестры снова и снова исполняли «Марсельезу». Все сходились на том, что война дольше октября не продлится. Во всех отелях появились объявления о приеме заказов на номера, начиная с первого дня мира, и Пег тоже зарезервировала номер в гостинице «Элизе». Находчивые предприниматели принялись за изготовление миллионов праздничных флажков. Все ждали праздника Победы.

Виктор вспомнил Париж в годы оккупации.

Париж всегда Париж. Даже во время четырехлетней ночи оккупации он оставался Парижем. Из-за нехватки электроэнергии погасли яркие рекламы магазинов, сияющие витрины, закрылись почти все театры, кинотеатры и кабаре. Остановились лифты на Эйфелевой башне. Парижане вели полуголодное существование, «чрево Парижа» почти пустовало, но «черный рынок» ломился от самых дорогих яств. И все же, как убедился Кремлев, пробегая в бистро глазами объявления в «Пари суар», по-прежнему пела Эдит Пиаф. В «Елисейском клубе» выступал с эрзац-ковбойскими песнями молодой певец Марселя, любимец кабаре Лазурного берега Ив Монтан. На Пляс Пигаль вовсю работали бордели и вертепы, посещаемые офицерами вермахта. Что-что, а «сладкую жизнь» Парижа комендант города генерал фон Хольтиц не прикрыл. Собственными глазами видел Виктор длинную очередь у кинотеатров, где шли такие боевики, как «Еврей Зюсс», цветной «Барон Мюнхгаузен», «Девушка моей мечты» с Марикой Рокк и «Убийца живет в номере 21».

На лезвии бритвы балансировал великий шансонье и замечательный подпольщик Морис Шевалье. Прежние его поклонники отвернулись от него как от коллаборациониста. И напрасно. Потому что Шевалье вел смертельно опасную игру, в ходе которой он мог легко стать жертвой как патриотов-подпольщиков, так и гестапо. У сорокадвухлетнего шансонье были свои давние счеты с бошами. В 1916 году он сумел, подделав документы, бежать из германского лагеря военнопленных, куда он попал раненым. А во время второй мировой он сам поехал в концентрационный лагерь, чтобы поднять дух своих пленных соотечественников. Он жил в вишистской Франции, и немцы, зная о его любви к еврейке, шантажировали его, заставляли его развлекать их. Подполье разрешало ему делать это – он привозил обратно ценные разведданные. Маску свою он носил так хорошо, что Биби-си объявила его предателем своего народа. Маки пытались даже убить его, но все, к счастью, обошлось, и в освобожденном Париже Морис Шевалье под гром оваций выступал вместе с Марлен Дитрих. А в зрительном зале сидел «освободитель отеля «Риц» Эрнест Хемингуэй…

1-я армия наступала по северной Франции, пересекла бельгийскую границу и в начале сентября взяла Намюр и Аахен. Теперь ей предстояло взломать линию Зигфрида.

Вспоминая свой путь во Франции и Бельгии, Эрик Худ не мог сказать, чтобы он был очень уж трудным. У краутов не хватало сил, чтобы сдержать натиск американских и британских армий. У правого соседа 1-й армии – 3-й армии генерала Джорджа Паттона – был такой поразительный случай. Однажды ночью Люфтваффе бомбили лагерь немецких солдат и офицеров. Военная полиция открыла ворота лагеря и выпустила военнопленных, взяв с них честное слово, что они вернутся в лагерь после налета. И что же? Из тысячи краутов не вернулись только полсотни! Вот до чего дошла деморализация вермахта!

Июнь – июль – август. Такого долгого и жаркого лета не было в его жизни. Эрик чувствовал себя освободителем, но сознавал, что сотни тысяч французских макизаров сами сделали все, что было в человеческих силах, ради своей свободы. Это были союзники, друзья. И таких же людей он встретил в конце лета в Бельгии, когда прорвался туда с 1-й армией в район Урт-Амблев. Его дивизия принимала участие в охвате Льежа с правого фланга. Льеж взяли, по пятам преследуя в беспорядке отступавших краутов, словно забывших вовсе о позиционной войне.

Бельгийский король Леопольд отрекся от престола. Возвратившееся из Лондона эмигрантское правительство во главе с премьером Пьерло провозгласило регентом его младшего брата Шарля. Эрик плохо разбирался в сложной и запутанной политической борьбе, но он не мог одобрить явного и неблагородного стремления эмигрантов, которых поддерживал ставленник Черчилля посол в Брюсселе Нигбел Хьюджессен, прижать героев Сопротивления, по три-четыре года сражавшихся в партизанах или подполье против гитлеровцев. Франтиреры устроили в Брюсселе мирную, невооруженную демонстрацию против разоружения партизанских отрядов. В них стреляли жандармы. Несколько человек было убито, почти сорок ранено. Это поразило Худа до глубины души. В полку говорили, что за беспорядками стоят коммунисты, но ясно было, что приказало жандармам стрелять в народ правительство Пьерло.

Между тем 1-я армия осталась без горючего, без боеприпасов и продовольствия. Не привыкшая к экономии, никогда не знавшая никакой нужды армия вдруг оказалась в тяжелом положении. Во всем винили Монти – это он не смог очистить от краутов антверпенский порт.

Пришлось взять тайм-аут в Арденнах, совсем недалеко остановиться от Рейна, хотя все понимали, что это даст краутам время укрепить Рейн и линию Зигфрида.

На Англию посыпались ракеты «Фау-2». Журнал «Тайм» писал, что, по слухам, немцы лихорадочно готовятся применить ракету «Фау-2» с атомной боеголовкой, которую им, возможно, удастся перебросить и через океан. Но к этим слухам мало кто прислушивался.

Перед высадкой в Нормандии союзные разведки делали все, чтобы убедить абвер и СД, что союзники высадятся не в Нормандии, а в районе Кале, шли на различные хитрости, только бы сбить краутов с толку. Известны случаи, когда союзные разведки забрасывали во Францию своих агентов, которым в Англии внушали мысль, что высадка десанта состоится в… районе Кале. А после того, как агенты попадали в тыл врага, их тайно предавали гестапо! Агентов, в основном французов, подбирали с таким расчетом, чтобы они под пытками говорили о высадке главного десанта в районе Кале, а отвлекающего – в Нормандии. Немцы попались на эту удочку и так и не сняли из района Па-де-Кале свои дивизии, когда началась высадка в Нормандии.

– Но встает вопрос, – взволнованно спрашивал Виктора Эрик, – можно ли было нашим разведкам идти на такие жертвы? Разве не аморально бороться с фашистами их же методами? Значит, цель оправдывает средства. Меня пугает эта готовность предать свои идеалы ради собственных интересов. Стоит платить за победу такой дорогой ценой? Ведь многие американцы вслед за Паттоном говорят сейчас о том, что Америка должна править миром. Но еще в Библии сказано: горе тому, кто завоюет мир, но потеряет Душу!

2 ЯНВАРЯ 1945 ГОДА

Слушали какую-то таинственную подпольную немецкую радиостанцию. Некто «Дер шеф» ругал Гитлера и обещал окончательно разделаться с ним в новом году, отомстить за графа фон Штауффенберга, Йорка фон Вартенбурга и других героев 20 июля. Говорил «шеф» как настоящий берлинец, в запасе у него был неистощимый арсенал бранных слов, выражений и окопных сальных острот. Представлялся он «рупором» генеральского заговора против фюрера.

Виктор слышал об этом «шефе» давно. Впервые в эфир он вышел задолго до заговора генералов, когда еще эти генералы в пылу побед и не помышляли о том, чтобы идти против «обожаемого фюрера». «Шеф» и его коллеги переходили с волны на волну, меняли время передач и их участников, уверяли вермахтовцев, что организация заговорщиков крепнет день ото дня, число ее радиостанций растет. Виктор мечтал о связи хотя бы с одним из этих антигитлеровских «золотых фазанов».

(И только после войны он узнал, что «шеф» – это капрал Пауль Зандере, сочинитель детективных романов, – вещал не из Германии, а из английского городка Блечли, где находился крупнейший центр британской радиоразведки, где родилась «Ультра». «Дер Шеф» причинял гестапо и СД куда больше беспокойства, чем англичанам «лорд Хоу-Хоу», бывший член Британского союза фашистов, английский предатель – Уильям Джойс, вещавший на Англию из Берлина. Он был повешен в 1946 году главным палачом Англии Артуром Пьер-Пойнтом.)

3 ЯНВАРЯ 1945 ГОДА

– Виктор! – крикнул, вбегая в землянку, Эрик. – Мы дали жару фельдмаршалу Моделю! Может, даже убили его!..

Эрик был необычайно возбужден и весь сиял.

Оказывается, он устроил с ребятами засаду в лесу на восточной дороге, в нескольких километрах от Мейероде. Движение было слабое, шли порожние грузовики. Не спеша прошагал патруль с миноискателями. И вдруг за деревьями мелькнула штабная машина с трехцветным шашечным штандартом фельдмаршала Моделя. Ее сопровождал конвой из шести мотоциклистов, мчавшихся к Мейероде. Было это в половине первого…

– Огонь! – крикнул Эрик и тут же сам ударил из БАРа по фельдмаршальской машине.

Стреляли издалека – с сотни метров. Огонь длился всего несколько секунд. Немцы сразу открыли ответный огонь из автоматов и пулеметов. Эрик клялся, что видел, как задымился мотор, как вдребезги разлетелись боковые стекла у машины фельдмаршала. Пришлось спешно отходить под градом пуль.

– Гранатами, гранатами надо было! – застонал побледневший от волнения Виктор. – Такой случай!.. Я бы себя не пожалел!..

Как обычно, ровно в 13.00 фельдмаршал Модель первым сел за стол и поднял бокал охлажденного мозельского вина. Примеру командующего последовал полковник Темпельгоф, начальник оперативного отдела штаба группы армий «Б». Стол был накрыт на три персоны, но третьего в столовой не было.

Но вот распахнулась дверь. Вошел третий – генерал-лейтенант Ганс Кребс. Он был бледен.

– Извините меня, герр фельдмаршал. Я немного опоздал. Меня обстреляли в вашей машине в семи километрах от Мейероде. Легко ранен мой адъютант барон фон Фрейтаг Лорингофен.

– Успокойтесь, генерал, – фельдмаршал вытер губы белоснежной брабантской салфеткой. – И прикажите прочесать лес.

– Я уже сделал это, экселенц. Приказал устроить облаву на этих обнаглевших партизан. Вашему храброму Фромбеку придется вставить новые стекла в машине и залатать пробоины в капоте.

– Какие тут партизаны, генерал! – улыбнулся фельдмаршал, взглянув на официанта, неслышно вошедшего с серебряной супницей. – Так, вооруженные бродяги. А вот помните, генерал, как нас с вами в сентябре едва не взяли в плен под Арнгемом английские десантники из первой парашютной дивизии?..

– Разве можно такое забыть! – воскликнул Кребс.

Его удивляло, что фельдмаршал часто вспоминает о выброске английского десанта в Голландии. Ведь Модель тогда растерялся, потерял хладнокровие, поддался панике, он был убежден, что англичане прилетели для того, чтобы схватить его, Моделя. Бегство его было столь стремительным, что по дороге у него вывалились вещи из чемодана и пропал неизменный монокль.

Правда, и сам Кребс не проявил должной стойкости: бросил фуражку и ремень с вальтером. А полковник Темпельгоф забыл прихватить секретные штабные карты.

– Зато я устроил томми и сэмми новый Дюнкерк на Рейне, – усмехнулся Модель.

Так вот почему фельдмаршал вновь вспомнил Арнгем. Чтобы похвастаться победой над англо-американцами.

– Так выпьем же за вашу арнгемскую победу, экселенц, по бокалу доброго немецкого вина! – с чувством произнес начальник штаба.

– Надеюсь, мой старый друг, – с улыбкой сказал фельдмаршал Кребсу, до дна осушив бокал, – что вы не забудете об этих победах в ваших мемуарах. А мемуары вы должны написать обязательно. Я, например, наизусть помню ваш захватывающий рассказ о встрече со Сталиным на московском вокзале почти перед самой войной с Россией…

Кребс благодарно посмотрел на фельдмаршала. Что и говорить, судьба бросала его в самую гущу событий. Он был высок ростом, красив, импозантен, не то что этот недоносок Модель. На посольских приемах в Москве Кребс затмевал своей фигурой, облаченной в вермахтовский мундир, сшитый лучшим портным Берлина, всех этих румын, венгров, итальянцев в их опереточной форме. Как исполняющий обязанности военного атташе великой Германии, он одним своим видом, прусской выправкой, щелканьем каблуков нагонял страх божий на кичливых петухов со шпорами и аксельбантами и немыслимыми орденами на пестрых парадных мундирах. Когда он входил в зал вслед за графом фон дер Шуленбургом, послом великогерманского рейха в Москве, все взоры устремлялись на них. Банкеты, приемы, обеды. Ни Кребс, ни Шуленбург не знали, что война вот-вот начнется. Берлин держал их в полном неведении. Шуленбург считал себя сторонником мира с Россией. Представитель гестапо в посольстве фон Вальтер помалкивал, не раз, впрочем, советуя Кребсу активнее заниматься военной разведкой в России.

Это было 13 апреля 1941 года. На Казанский вокзал, где провожали японского министра иностранных дел Иосуке Мацуоку, нежданно приехал Сталин с эскортом. Вел он себя необычайно дружественно и по отношению к японцам, и по отношению к немцам. Графу фон дер Шуленбургу он сказал: «Вы должны все сделать для мира между нами!» Затем Сталин повернулся к Кребсу и сказал ему, хорошо понимавшему по-русски: «Мир, что бы ни случилось!» Да, Сталин желал мира с Германией. Напрасно Гитлер, объявляя России войну, обвинял ее в антигерманских действиях. Сталин закрывал глаза даже на многочисленные германские нарушения советской границы, лишь бы спасти пакт о ненападении…

И теперь генерал-лейтенант Кребс задавал себе крамольный вопрос: «Не было ли роковым вероломство фюрера?»

Войну с Россией они начали с Моделем в звании полковников. Он, Кребс, – блестящим полковником генерального штаба со всеми вытекающими отсюда привилегиями и льготами, а Модель – командиром 3-ей танковой дивизии. Но Модель стремительно обогнал всех. Уже во время битвы под Москвой он командовал 9-й полевой армией, а Кребс стал его начальником штаба. В изнурительных боях в районе Ржева и Вязьмы они вдвоем, Модель и Кребс, спасли 9-ю армию от разгрома. Потом пути их разошлись, но ненадолго: летом 1944 года Кребс служил в Минске начальником штаба группы армий «Центр» у фельдмаршала Эрнста Буша. Потом, когда Красная Армия разгромила эту сильнейшую на Восточном фронте группу армий, в Минск вместо снятого фюрером Буша прибыл Модель.

И все-таки Кребс верил в свою звезду. Даст бог, он еще догонит, а то и обойдет Моделя! Хотя так мало времени остается у «тысячелетнего» рейха. Но, наверное, и в самых смелых своих мечтах не предполагал Ганс Кребс, что через несколько месяцев станет начальником штаба всего вермахта.

– Если не возражаете, экселенц, – сказал за десертом Кребс фельдмаршалу, – я хотел бы послать бутылку этого чудного французского коньяка «Курвуазье» вашему шоферу Фромбеку. Он спас мне сегодня жизнь. Не растерявшись под ураганным огнем, он рванул на полной скорости вперед и вывез меня из-под губительного огня партизан.

– Пожалуй, ему надо дать очередной крест, – согласился Модель. – Не исключено, что эти злоумышленники охотились за мной.

После обеда Модель говорил по телефону с Дитрихом – СС-оберстгруппенфюрер с утра безуспешно штурмовал Бастонь. Любая неудача Дитриха радовала Моделя, но тут он не мог скрыть досаду. Бастонь надо было взять, чтобы смягчить гнев фюрера.

Тем временем фельдмаршал Монтгомери готовил Моделю неприятный сюрприз: помолившись, он отдал приказ своим дивизиям начать тщательно подготовленное им контрнаступление. Его войска должны были ударить с севера на юг, чтобы в районе Хуфалеза встретиться с войсками 3-й армии генерала Паттона. Монти не знал, чего ему больше хотелось: разбить немцев или утереть нос этому янки Паттону. Ему вспомнилось, как этот мужлан, огромный, высоченный, с парой ковбойских кольтов образца чуть не 1856 года, бывшего в ходу на «диком Западе», появился на королевском приеме – не в парадной, а в повседневной форме. И эти глупые кольты в кобурах хлопали его по ляжкам. Верно, он забыл, что ковбои подвязывали свои кобуры к штанам сыромятными ремешками.

– А ведь предки у нас, – сказал тогда Паттон Монти, – были шотландцами, но мои потом поняли, в отличие от Монтгомери, что им мало места на этих островах, ха-ха-ха!..

Отдав приказ, фельдмаршал Монтгомери тут же позвонил полковнику Уордену – своему шефу…

Из донесения Алоиза Шикльгрубера от 4 января 1945 года

«В моем доме на постой встал адъютант генерала Кребса майор фон Фрейтаг-Лорингофен, на редкость разговорчивый субъект. Он из прибалтийских баронов. Его отец владел большими поместьями под Ригой в Латвии. Революция заставила баронов покинуть Латвию и свои земли, завоеванные семьсот лет назад их предками, рыцарями Тевтонского ордена. В 1939 году Лорингофены получили поместье на польской земле, присоединенной к Восточной Пруссии, под Торном. В разговоре с адъютантом Моделя, который я подслушал, барон сказал, что его дядя, младший брат отца, генерал абвера, достал бомбу для графа Штауффенберга, а после покушения на фюрера покончил с собой. Адъютант Моделя спросил барона, правда ли, что гестапо арестовало его отца. Барон сказал, что отец просидел несколько месяцев в тюрьме Александерплац, но теперь он оправдан и на свободе, живет в Торнском поместье. Майор добавил, что очень беспокоится за отца, так как русские уже у него под боком, а латвийских поместий Лорингофенам теперь не видать как своих ушей.

Этот майор попал вместе с генералом Кребсом на вашу засаду. У него изуродовано лицо. Он говорит, что это ничего, будет похоже на дуэльные шрамы, что украшает мужчину.

В Мейероде продолжаются работы по воздушной маскировке. Почти всякое движение днем запрещено. Но наша группа подготовила ракетчиков на случай бомбежки.

Сообщаю дополнительные данные об охране Мейероде…»

Вечером 4 января группа, возглавляемая Эриком, разбила немецкий грузовик «опель-блиц» километрах в двенадцати от Мейероде, надеясь поживиться продуктами. Но грузовик был битком набит каким-то вонючим порошком. Эрик притащил все еще болеющему Виктору несколько пачек этого порошка.

– Скажи, Виктор, ты не знаешь, что это за порошок у краутов? Написано «Руссланд». Виктор рассмеялся.

– Этот порошок запатентовал доктор Морель, личный врач «Грофаца». Обязателен во всем вермахте. Я сам посыпал им белье и одежду, когда был у власовцев. Сволочь этот Морель – тоже название придумал для своего порошка от вшей: «Руссланд»!

Эрик сразу начал посыпать нары порошком, морить «стебарей» морилкой доктора Мореля.

5 ЯНВАРЯ 1945 ГОДА

С елей и сосен в Арденнском лесу осыпался весь снег – от сильной канонады, от сплошного гула взрывающихся авиабомб. Потом полил ледяной дождь, смывая снег и кровь. Но… ни одна бомба не упала на Мейероде.

Под руководством фельдмаршала Моделя его войска отражали контратаки англо-американцев, которые с каждым днем нового года становились все решительнее, особенно у Бастони. Порой туман совершенно закрывал позиции обеих сторон, путал атаки, и тогда бойцы с той и другой стороны слепо били по своим. На скользких дорогах, скованных гололедом, танки давили свои же машины и пушки.

Американцы шли теперь в бой с небывалым ожесточением. Для многих из них война стала вдруг личным, персональным делом – один потерял дружка, другой видел, как крауты дрались из-за трофеев и отрезали у трупов американских парней пальцы с кольцами, как расстреливали пленных, как прикалывали штыками раненых. Всех опалила своим смрадным дыханием настоящая война, и многие задумались впервые о том, какую войну они вели, во имя чего, с кем.

Из книги Джона Толанда «Бой»

«В Арденнах появился новый джи-ай.

Исчез добродушный, довольно беспечный, беспредельно самоуверенный джи-ай, который знал только одну победу за другой с тех пор, как высадился в Нормандии; который знал, что его всегда хорошо оденут, накормят и поведут в бой… С 16 декабря он имел всего несколько дней той всесокрушающей воздушной поддержки и прикрытия, к которым так привык, его одежда не была морозостойкой, его ноги гнили от окопной болезни, его танки оказались в меньшинстве, сплошь и рядом его машины выходили из строя вследствие холода, снега и труднопроходимой местности.

Он узнал холод и голод… Он только что пережил унизительную серию отступательных боев. Он узнал вкус поражения.

Но он усвоил горькие уроки, которые уже начали приносить плоды. В этой первой значительной зимней битве, которую вели американцы, он узнал, что раненые быстрее умирают на морозе. Он узнал за эти несколько недель, что холод – это враг жизни и с ним надо бороться… Следовало несильно растирать замерзшие пальцы, уши, нос, чтобы восстановить кровообращение. Растирать тело снегом – опасно, это часто приводило к гангрене… Они научились тому, о чем всегда знали бродяги и люди периода депрессии, – что бумага прекрасный изолятор. Несколько листов газеты, обернутых вокруг груди меж двух рубашек, служили буфером против самого свирепого ветра. Жевать снег можно было только в очень небольших дозах, иначе простуживался желудок. Танкисты убедились, что их большой друг кальвадос превращался в большого врага на морозе. Потому что алкоголь выгонял тепло из тела наружу, что вело к смертельному обморожению.

Они узнали, что схваченный холодом металл запотевает, когда оружие вносят в теплое помещение, и быстро замерзает, когда его выносят наружу, поэтому все оружие и боеприпасы надо оставлять снаружи, укрыв от снега.

Они учились и большим урокам войны. Красить в белый цвет танки, чтобы они сливались со снегом, надевать белые плащи…

Но самой великой науке их научил враг – науке ненависти. Слухи о зверских казнях в Мальмеди, об убийстве мирных жителей в Ставлоте, Труа-Понне и Банде передавались из уст в уста, из части в часть. До Арденн джи-ай вел цивилизованную войну. Теперь он учился убивать врага без жалости и сожаления…»

Науке ненависти учился и Эрик. Есть отвратительная ненависть – расовая, национальная, религиозная. Но есть ненависть святая – ненависть солдата правого дела к палачу и убийце, насильнику и фашисту. Большой путь прошел Эрик в Арденнах. Когда он слышал о бомбежках мирного Мальмеди американской авиацией, о случаях, когда свои же войска стреляли друг в друга, он кипел негодованием и повторял одно и то же слово: «Снафу! Снафу!»

Виктор хотел вначале сам докопаться до значения этого слова. Но у него ничего не получилось, и он попросил Эрика объяснить его значение.

– Понимаешь, это наш военный сленг. Жаргон. Когда джи-ай хочет с возмущением сказать: «Ну вот! Опять наше обычное американское армейское безобразие и разгильдяйство!» – он говорит просто и коротко: «Снафу!» А пошло это слово от одного понятия в армейской кодовой таблице: «Снафу» – это первые буквы фразы «Ситуация нормальная полностью нарушена». Впервые этот акроним употребили в нашей армейской газете «Звезды и полосы», где печатались серии комиксов. Главным героем их является армейский тип по имени – ты догадался – снафу! Бомбят своих – снафу! Бьют своих – снафу! Подозревают своих в измене, в шпионаже – снафу! Тебе нужен пример? Все, что творится в Арденнах, – сплошное снафу!

Это словечко Виктору Кремлеву суждено было запомнить на всю жизнь.

Из книги генерала Паттона «Война, которую я знал»

Из записи в дневнике от 4 января 1945 года: «Мы еще можем проиграть эту войну».

Его звали Юрген Ламмерс, и он был почти полным антиподом Виктора – ровесник, выпускник филологического института в Берлине, он специализировался на английском языке, получил звание лейтенанта, попал в разведку, только в разведку эфира. Он ехал в штаб Моделя со сводкой радиоперехвата из Дивизиона особого назначения, расположенного в Кроненбурге. По собственному почину, зная влечение Виктора к «языкам», Эрик перехватил его близ лесной дороги, где он спасался от бомбежек.

Больной Виктор допрашивал «языка», лежа на нарах. И этот «язык» оказался весьма словоохотливым. Вообще из тринадцати «языков», которых приходилось допрашивать Виктору, лишь один считал, что молчание – золото, а прощаясь с жизнью, крикнул «Хайль Гитлер», все остальные были и сговорчивее, и разговорчивее – не то что два-три года назад. С некоторыми даже было приятно побеседовать. Но почти все они знали обидно мало. Это полковой или дивизионный разведчик довольствуется сведениями в масштабе полка или дивизии. Разведчику калибра Виктора требовалось, чтобы «язык» имел не «кочку» зрения, а точку зрения, то есть видел дальше своего носа.

«Слухач» Ламмерс, благодаря служебному положению и секретной работе, многое рассказал Виктору. В своем дивизионе он переводил перехваченные и расшифрованные тексты, регистрировал их, составлял сводки радиоперехвата.

Набивая себе цену, он выкладывал:

– Американцы беспечны до изумления. Они понятия не имеют о радиодисциплине, не говоря уже о радиомолчании, целиком полагаются на примитивные переговорные таблицы и на жаргон. Мы подслушиваем все рации джи-ай, установили дислокацию всех их штабов и частей. Американцы наивно верят, что мы не понимаем их военный сленг, а у нас имеются кадры работников, подолгу живших в США и прекрасно знающих этот сленг. Некоторые служили в американской армии. Мне известна одна тайна: еще до этой кампании в Арденнах мы подслушивали и разговоры американской армии на маневрах в Луизиане и Теннесси, хотя там они пользовались маломощными рациями ближнего действия. Дело в том, что ионизированные частицы в стратосфере отражаются от слоя Хэвисайда. Благодаря радиоперехвату, мы следили за перебросками американских войск в Англию перед высадкой в Нормандию. В Арденнах мы смогли засечь почти все артиллерийские дивизионы и батареи, вплоть до отдельных орудий, поскольку сами выходили клэром в эфир.

Поскольку разговор шел не по-немецки, а по-английски, слушавший их Эрик взволнованно спросил:

– Скажите, а артиллерию сто шестой пехотной дивизии вы тоже засекли?

– Разумеется, – ответил Ламмерс.

– Великий боже! – прошептал Эрик.

Теперь он понял, почему его дивизион был так быстро разгромлен и почему ему удалось так долго продержаться со своим орудием номер четыре, которое было передвинуто им в последнюю минуту перед тем, как крауты пошли в наступление.

– Нам известно из допроса американских пленных, что их поражала точность нашей стрельбы и некоторые командиры посылали солдат в свой тыл, чтобы искать вражеских наводчиков. Но артиллерийские наводчики в вашем тылу были нам, как правило, не нужны, потому что мы все знали о вашей артиллерии из радиоперехвата. Это особенно важно сейчас, когда у нас осталось мало самолетов-разведчиков, да и зачем рисковать этими самолетами для обнаружения целей! Благодаря успехам радиоразведки мы смогли накрыть в первый же день штабы и другие важнейшие объекты…