Текст книги "От Арденн до Берлина"

Автор книги: Овидий Горчаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 28 страниц)

Гестапо – это Дитрих прекрасно знал лично от рейхсфюрера СС – требовало немедленного ареста Клюге по подозрению в участии в покушении 20 июля. И тогда «железный фельдмаршал» написал письмо Гитлеру, прося его отказаться от дальнейших жертв и продолжения войны, и отравился.

Вскоре – это было 2 декабря на совещании у Гитлера в Берлине – Дитрих узнал, что волею фюрера ему придется пойти под начало Моделя. Смирив гордыню, при первых же встречах попытался он установить с фельдмаршалом отношения фронтового товарищества, но Модель холодно и надменно держал его на почтительном расстоянии. И все-таки Дитрих еще надеялся сокрушить эту стену льда и добиться расположения фельдмаршала, что, впрочем, не исключало возможность в удобный момент обойти Моделя.

В вермахте все знали, что Рундштедт называет Моделя «хорошим, фельдфебелем». Но фюрер, увы, не соглашался с Рундштедтом.

За окном всхрапнул мотор. Дитрих подошел к окну, покрутил громадной лопатой-ладонью по запотевшему, слезящемуся стеклу. Так и есть: Модель прибыл в своем заиндевелом «кубельвагене». Не в генеральском «хорьхе», а в простом вездеходе с трехцветным металлическим штандартом на правом крыле. До чего плюгав! Почти такой же пигмей, как этот барон Хассо фон Мантейфель, командующий 5-й танковой, бывший жокей.

Модель, низкорослый, сухощавый, похожий по фигуре на подростка, выскочил из машины в куцем кожаном пальто, сбив на бок генеральскую фуражку с теплыми наушниками. Выглядел он значительно моложе своих пятидесяти четырех лет. Лицо лисье, невзрачное. Словно стеком, он похлопал на ходу фельдмаршальским жезлом по голенищу высокого мягкого сапога. Даже старые служаки, унтера из охраны, вытянувшись в струнку у крыльца, глазели на него с восторгом, обожанием и надеждой. Под козырьком – острые барсучьи глаза, утиный нос – казалось бы, что особенного! Но это – Модель, Модель!

На доклад к командующему группой армий Зепп Дитрих шел, насвистывая парадный «Бадонвейлер-марш». Этот марш, сочиненный командиром взвода музыкантов полка СС «Германия» Густавом Адольфом Бунге в честь сражения при Бадонвейлере во Франции баварского лейб-гвардии пехотного полка, был знаменит, как любимый марш фюрера и как официальный марш полка СС «Лейб-штандарт Адольф Гитлер» с 1933 года. Во славу этой дивизии радиостанции великогерманского рейха и покоренной Европы бесчисленное число раз передавали этот марш в мировой эфир. Нечто вагнеровское было в его звуках. Слышались в нем победные яростные крики, стоны жертв и неотвратимая поступь кованых сапог по выжженной земле.

Лишь об одном жалел неустрашимый Зепп Дитрих: что не подкрепился за завтраком солидной дозой шнапса. Его особенно угнетало сейчас то, что он не соответствует должности командующего армией. Даже корпуса. Не кончал он никаких бронетанковых академий, даже гимназии не окончил. Вот когда он входил во главе ЛАГ в разные европейские столицы и большие города, обозначенные на любой школьной карте мира, вот тогда он чувствовал себя в своей тарелке. Он умело руководил уличным кулачным боем и поножовщиной, разгромом демонстраций и охраной фюрера, умел сгонять в гетто евреев и вдруг – командующий танковой армией СС! Больше всего его поражало, что гениальный фюрер не видит, не понимает, что он, старый партайгеноссе Зепп, не годен на этом посту, несмотря на свой «Золотой значок НСДП», «Орден крови» и все свои кресты. А если фюрер не понимает этого, выходит, не такой уж он гениальный? Да, даже у старого Зеппа, в верности которого патологически недоверчивый Гитлер был уверен не менее, чем в абсолютной преданности Гиммлера, «верного Генриха», порой шевелились под лобовой броней подобные крамольные мыслишки.

– Хайль! – гаркнул Дитрих, приветствуя Моделя.

Чтобы не раздражать миниатюрного фельдмаршала своим непомерным ростом, Дитрих низко склонился над разложенной на столе картой германского генерального штаба.

– Я с часу на час жду радиограмму от Пайпера, – басил он так, что позванивали стекла окон. – Вот-вот захватит он эти переправы и мосты через реки Маас и Везер. Прежде всего этот мост у Льежа. Затем Пайпер форсирует канал Альберта между городами Маастрихт и Антверпен. Полк «Дер фюрер» первой дивизии СС тоже рвется вперед. Однако недостаток горючего уже дает о себе знать. «Дайте Отто! Дайте Отто!» – радирует мне Пайпер, а у меня самого нет этого «Отто» – то есть бензина! Тем не менее, – не смог удержаться Дитрих от хвастовства, – моя танковая армия СС продвинулась значительно дальше армии барона фон Мантейфеля, моего левого соседа. Выйдя на оперативный простор, Пайпер стремительно развивает бросок в глубокий тыл противника. Признаться, я лично не ожидал такого успеха. Правда, фланги его не прикрыты, в тылу остались мощные крепости. Еще хорошо, что темные ночи и туманы благоприятствуют нам. В войсках нынешнюю погоду называют «погодой Гитлера».

– Силы, которыми мы располагаем, – протирая запотевший с мороза монокль, раздумчиво проговорил Модель своим резким тонким голоском, – намного слабее тех, что имел Рундштедт, когда вел в бой армию на этом направлении в сороковом году. Нехватка горючего заставила нас оставить на исходных позициях почти всю артиллерию. Только бы добраться до того берега Мааса! Вероятность полного успеха все еще под сомнением. До Антверпена далеко, как… как до Типеррери. Я по-прежнему полагаю, как я и докладывал фюреру, что нам следовало бы умерить наши аппетиты, выделив значительно большие силы, но воля фюрера для меня священна. Я обеспечил внезапность нападения, правильно выбрал время и направление удара. Я использовал все ошибки американского командования – недооценку наших сил, негодную разведку, слабую оборону. Но агло-американцы обладают поразительно высокой маневренностью при первоклассной европейской дорожной сети. Горючего у них сколько угодно. Все долговременные факторы на их стороне, кроме боевого духа. Но фюреру нужны Антверпен и Брюссель, склады в Шарлеруа и Намюре. Что касается вашего соревнования с генералом Мантейфелем, то в принципе я за такое соревнование на фронте, однако продолжаю думать, что лучше было бы не сосредоточивать четыре танковых дивизии СС в одной ударной армии. Как гласит одна англо-американская пословица, не стоит держать все яйца в одной корзине. Полагаю, что соревновательный дух и честь мундира не должны мешать вам теснее взаимодействовать с Мантейфелем. В этом мнении меня поддерживает главнокомандующий Западным фронтом генерал-фельдмаршал фон Рундштедт.

Модель, прямой, как шомпол, положил руку на фельдмаршальский жезл, лежавший на столе. Этот жезл из чистого золота и слоновой кости он получил из рук фюрера и верховного главнокомандующего. Дитрих глянул сверху на фельдмаршала. Он был совсем маленький, этот Модель, но вовсе не жалкий и не смешной. Один жезл прибавлял ему немало в росте. После Манштейна Модель был самым обласканным из фельдмаршалов. Может быть, Рейхенау добился бы больших почестей у фюрера, но Рейхенау давно нет в живых.

– В целом, обергруппенфюрер, – бесстрастно говорил Модель, – я оцениваю ваши успехи значительно ниже несомненных достижений Мантейфеля, хотя у вас больше сил и задачи ваши ответственнее. Ведь вам фюрером отведена главная роль в этом сражении. Напоминаю также, что ваши дивизии СС неплохо отдохнули и подготовились к наступлению, а дивизиям вермахта в этом отношении не повезло. Вдобавок вы вооружены самой новой и мощной боевой техникой, а кому фюрером много дано, с того фюрером много и спросится. Мне кажется, вы не отдаете себе отчет в том, что это наступление – наш последний шанс, последняя попытка выиграть время и добиться приемлемого окончания войны политическим путем. Любая инертность, любое промедление сейчас смерти подобны. Со дня на день начнется наступление на самом опасном для нас центральном участке Восточного фронта, и тогда мы окажемся перед лицом поражения. Ваша армия, обергруппенфюрер, не выдерживает заданных темпов наступления. Ваш правый фланг топчется на месте, а ведь вы действуете на самом слабом участке фронта противника…

Модель скользнул неприязненным взглядом по склонившемуся над картой Дитриху: желтоватый скальп, просвечивающий сквозь короткую эсэсовскую стрижку на затылке и переходящий в складки жира над воротником мундира, рыжие волосы на огромных лапах, брюхо, словно пивная бочка…

– Мы неожиданно столкнулись там, на севере, с сильным сопротивлением Девятой армии американцев, – взяв октавой выше, стал, словно школьник, оправдываться громила Дитрих. – Не хватает артиллерии, особенно противотанковой.

Модель неприязненно посмотрел на Дитриха. Обер-телохранитель фюрера, охранявший по его приказу прошлой осенью низложенного дуче, бездарный танковый командир, не вызывал в нем никаких симпатий. Все эти эсэсовские генералы – жалкие дилетантишки, и зря фюрер поручает им самые ответственные участки. Имей Мантейфель технику Дитриха, он взял бы Льеж. Но Антверпена им не видать как своих ушей.

– Геринг, – продолжал оправдываться Дитрих, – обещал дать нам в Арденнах три тысячи самолетов, а дал всего восемьсот!..

– Еще вчера вы обещали мне Монжуа! – негромким голосом перебил он Дитриха. – Ваш левый фланг забивает дороги в тылу войск Мантейфеля. Выходит, что вы подставляете ножку соседней армии. Ваш Пайпер, увы, погоды не делает. Вырвавшись далеко вперед без обеспечения флангов, он поставил свою боевую группу под угрозу окружения западнее Мальмеди. Его неуместные зверства срывают политическое урегулирование. Не забывайте о мобильности нашего западного противника и мощи его авиации, которая обрушится на нас с летной погодой. Если ваши дивизии завязнут в районе Эльзенборн-Кринкельт, весь успех Пайпера, боюсь, пойдет насмарку и группе его несдобровать. Вы втянулись в затяжной бой, а я требовал и требую от вас, чтобы вы блокировали позиции противника и бросили в наступление на запад ваши главные силы.

– Герр фельдмаршал! Я бы смог это сделать, если бы вы мне дали из резерва танковую бригаду СС «Фюрербеглейт», но девятнадцатого декабря вы отдали ее Мантейфелю…

– Позвольте вам заметить, что этим одним камнем я убил двух зайцев: бригада «Фюрербеглейт» помогла Шестьдесят шестому корпусу взять Сен-Вит, а это распахнуло ворота и вам и Мантейфелю! Если бы я не поступил таким образом, защитники Сен-Вита могли бы запереть город на замок, как это произошло, по-видимому, в Бастони.

В наступившей тишине было слышно, как тяжело сопел сине-багровый Зепп Дитрих. Его, легендарного героя СС, отчитали, как мальчишку! Но Модель еще не кончил. Привычным жестом он защемил монокль в глазу.

– Вы оберстгруппенфюрер, знаете, как называют в народе ваши Ваффен СС. Асфальтовыми солдатами. Никто в мире так не умел шагать по асфальту на парадах. В Арденнах нет асфальта. В Арденнах стреляют. Даже из пушек. Докажите мне и фюреру, что ваши парни настоящие солдаты!

В душе Модель глубоко презирал кичливого эсэсовца. Вся Германия помнила, что Зепп Дитрих в конце июня 1934-го был одним из главных палачей СС при подавлении мифического «путча Рема», главы СА – армии штурмовиков-коричневорубашечников. С помощью эсэсовцев Гиммлера и полиции Геринга Гитлер зверски расправился со старым своим приятелем и единомышленником Эрнстом Ремом и другими «партайгеноссен» по СА, когда ему пришлось выбирать между СА и профессиональной германской военщиной. Гитлер выбрал вермахт и устроил верхушке СА кровавую баню. И больше всех «банщиков» старался Зепп Дитрих. Он лично руководил расстрелами своих вчерашних друзей в Штадельгеймской тюрьме в Мюнхене. Модель, как и весь офицерский корпус во главе с Гинденбургом и Бломбергом, благословил канцлера Гитлера на эту акцию, но это не мешало им презирать его палачей. Тогда они не могли знать, что СС Гиммлера станут намного могущественнее СА Рема.

За окном громоподобно треснула зенитка. Послышался гул самолетов.

Дитрих рванул стоячий воротник, пошатнулся. Он был на грани сердечного удара. Маленький Модель, ступая на каблуки мягких лакированных сапог, вышел из комнаты.

– С хорошей погодой вас! – выходя, с полуулыбкой обернулся Модель.

Через пять минут Модель и Дитрих сидели в каменном подвале, пережидая долгую бомбежку.

В ночь на рождество немецкие девушки гадают: что принесет им будущее? И не только девушки пытаются заглянуть в завтрашний день. В разгаре битвы в Арденнах солдаты обеих сторон не могли не задумываться об исходе битвы и всей войны. И о своей личной судьбе.

Во время бомбежки в Мейероде, видно, и старый боец Зепп Дитрих задумался о своей судьбе.

– У меня есть идея, – сказал он Моделю. – Собственно, она принадлежит моему доброму другу СС-оберштурмбаннфюреру Вальтеру Гарцеру, командиру Девятой танковой дивизии СС «Гогенштауфен». Во время драки под Арнгемом в сентябре англо-американцы зверски бомбили наши штабы, и тогда Гарцер, башковитый малый, приказал обнести свой штаб колючкой и посадил за нее, словно в зверинец, несколько сотен ами и томми. Прикажите, и я сделаю то же самое здесь, в Мейероде. Они сразу перестанут бомбить нас…

– Прекрасная идея! – сухо сказал фельдмаршал. – И вполне достойна ваших офицеров. Но, извините, я не привык жить по соседству со зверинцем. – Помолчав, фельдмаршал сказал строго: – Вчера ваши люди устроили у меня тут страшный дебош – ломились без очереди в офицерский «пуфф». Если бы они с таким же мужеством и азартом штурмовали позиции американцев, было бы лучше для нашего общего дела. Эти бардаки на колесах я терплю в прифронтовой обстановке только потому, что мы находимся на чужой земле и ваши жеребцы охотой на местных женщин окончательно перессорили бы нас с бельгийцами, а не такое сейчас время, чтобы мы могли себе это позволить.

Толстокожий Зепп Дитрих не почувствовал шпильки, расхохотался. Но не так-то был он прост, этот любимчик Гитлера, – тут же начал пересказывать высказывание фюрера о проституции, чтобы подчеркнуть свою близость к вождю партии и народа, канцлеру и верховному главнокомандующему.

– В конце августа позапрошлого года мы с фюрером обсуждали эту тему в его ставке. Фюрер сказал, что еще отцы церкви узаконили проституцию в Германии, чтобы брать налог с каждого грехопадения, а потом продавать грешницам и грешникам индульгенции. Русские, по мнению фюрера, запретили проституцию и уравняли незаконнорожденных детей с законнорожденными, чтобы вызвать у себя смешение рас и тем самым покончить с национальным вопросом. «Любопытный факт, – заметил Адольф, – при медицинском осмотре из незамужних женщин перед отправкой на работу в Германию почти девяносто процентов до двадцати пяти лет оказались девушками!»

Зепп Дитрих мог, например, взять и послать телеграмму по адресу: Берлин В-8, Вильгельмштрассе, 77 – Адольфу Гитлеру. Или даже позвонить ему, если фюрер пребывал в Берлине, по личному номеру 11-6191. И Модель это знал.

На стенах подвала кто-то развесил плакаты. Один изображал имперского орла со свастикой в когтях под лозунгом: «В конце нас ждет победа!»

Вошел адъютант фельдмаршала, доложил:

– Ами расшвыряли бомбы за околицей деревни.

– Наше счастье, – заметил Модель, поднявшись, – что большая часть их летчиков – скороспелки военного времени.

Эти слова вспоминал Дитрих, направляясь в свой штаб. По дороге корпулентному оберстгруппенфюреру раз пять приходилось выскакивать из «хорьха». На обочинах горели бронетранспортеры со знаками его дивизий. Он видел, как пожилые фольксштурмовцы, с опаской поглядывая на голубые прогалины в поредевших тучах, собирали трупы эсэсовцев с нашивкой «Лейб-штандарт Адольф Гитлер» на левом рукаве серых фронтовых шинелей. Трупы на снегу сразу напомнили Дитриху заснеженные украинские степи, усеянные телами его молодчиков. Цвет нации, который называли навозом истории и величия тысячелетнего рейха, лег в украинскую землю.

Как-то – это было 23 апреля 1942 года – за обедом в ставке фюрера Гиммлер, доложив Гитлеру о потерях в СС на Восточном фронте, напомнил, как всегда набивая себе цену, о своем приказе двухлетней давности, призывавшем молодых эсэсовцев всемерно продолжать свой род, не ограничиваясь «случными пунктами», носившими название «фонтанов жизни». На фронте гибли молодые, неженатые эсэсовцы, но, слава богу и рейхсфюреру СС, почти все они не уходили бездетными в Вальгаллу. Их благородная арийская кровь текла в жилах их детей.

На это Гитлер ответил многословной тирадой, которую, как обычно с июля 1941 года, когда фюрер решил, что слова «величайшего полководца всех времен и народов» непременно должно записывать, дабы затем высекать на мраморе, исправно стенографировал Борман: «В Бертехсгадене мы многим обязаны вливанию крови эс-эс, потому что население там было особенно бедной и смешанной породы… Сегодня благодаря присутствию полка «Лейб-штандарт» этот край изобилует веселыми и здоровыми младенцами. Эту практику нам следует внедрять, направляя в районы, где наметилась тенденция к дегенерации, подразделения элитарных войск, и через десять – двадцать лет племя улучшится неузнаваемо. Я с ликованием вижу, что наши солдаты считают своим долгом перед фатерландом склонять молодых женщин к деторождению. Именно сейчас, когда самая драгоценная наша кровь льется такими потоками, сохранение нашей расы имеет жизненное значение. Первоклассные войска следует, я думаю, размещать в районах Восточной Пруссии и в лесах Баварии…

Если германский солдат обязан быть готовым отдать жизнь без звука, то он должен иметь право любить свободно и без ограничений. В жизни битва и любовь идут рука об руку, а закомплексованные маленькие мещане пусть довольствуются оставшимися крохами. Если мы хотим иметь воина в боевой форме, то ему не надо досаждать религиозными заповедями о плотском воздержании…»

По дороге к шоссе Виктор и Эрик увидели на глухом лесном перекрестке щит с довоенным объявлением на нескольких языках:

«ВНИМАНИЕ! ОХОТА И РЫБНАЯ ЛОВЛЯ СТРОГО ЗАПРЕЩАЮТСЯ БЕЗ РАЗРЕШЕНИЯ КОРОЛЕВСКОГО ОБЩЕСТВА»

Далее следовал адрес на французском.

– Ничего! – усмехнулся Эрик. – Будем охотиться без разрешения и без оплаты королевскому обществу. Этот лес, наверное, знал немало браконьеров. Раньше тут охотились на кабанов и оленей, фазанов и куропаток, а мы будем охотиться на самого опасного зверя на свете – нацистского!

– Охота за «языками», – сказал Виктор, – та же лотерея. Никогда не знаешь, кто тебе попадется – кабан или куропатка.

Кругом, словно трубы органа, гудели сосны. Когда-то такие леса из конца в конец покрывали всю эту землю. Теперь в Бельгии мало что осталось от тех древних девственных лесов. Много древесины вывезли отсюда немцы, строя свой пресловутый «Атлантический вал». И все же могуч Арденнский лес.

Рекогносцировка шоссе принесла ценную новость. В страхе перед превосходящей авиацией союзников немцы заставили своих солдат и местных жителей вырыть вдоль всех главных дорог, по обеим сторонам, множество индивидуальных окопов. Эти окопы можно использовать для засад.

Недалеко от шоссе стоял под деревьями увязший в рыхлой земле подбитый и обгорелый американский танк. Это был танк-склеп, танк-мавзолей, потому что люк его был закрыт изнутри.

– «Шерман», – тихо сказал посуровевший Эрик. – Основной наш танк.

– Я слышал, что в вашей армии его ругают за плохую маневренность, а главное, за то, что горит, как свечка. Мотор не дизельный, заправляется высокооктановым бензином…

– Да, – согласился Эрик. – Поэтому у нас прозвали его еще «Ронсоном» – есть у нас такие зажигалки.

Виктор, с интересом рассматривавший танк, был разочарован – не чета нашей «тридцатьчетверке».

Сколько вложили в нашу несравненную «тридцатьчетверку» пота, слез, ненависти к врагу конструкторы и танкостроители в уральских и сибирских городах! Немцы жестоко просчитались, рассчитывая пронести до Москвы и дальше знамя «блицкрига» на легких и быстрых тонкокожих танках «Т-3» и «Т-4». «Тридцатьчетверки» били их с двух тысяч метров, а фрицевские танки могли поражать наши танки лишь на расстоянии пятисот метров! Недаром наша броня называлась «СФ» – «Смерть фашизму!». А когда на фронте под Корсунь-Шевченковским появились наши тяжелые «ИС», Виктор сам видел, как в ужасе драпали от них панцирники на своих хваленых «тиграх». Пятидесятитонный танк «Иосиф Сталин» со своей пушкой калибра 122 миллиметра был в полтора раза мощнее «тигра» и легче и быстрее этого «зверя».

– Да! Пожалуй, ваши оружейники, – сказал, поразмыслив, Эрик, – совершили куда большее чудо, чем наши. Во-первых, наши работали в спокойной обстановке, а ваши перевезли военные заводы на восток, воссоздали их почти заново. Во-вторых, вы выиграли качество! Немцы и те подражают в новых танках вашей «тридцатьчетверке». В общем, здорово, что мы союзники, а не враги!.. Да, мы слишком долго раскатывали на собственных автомобилях, не думая о танках… Этот танк с погибшим экипажем – памятник нашей беспечности, слепоте, желанию отсидеться от войны за океаном. В Англии, помню, еще до высадки один наш танкист втолковывал мне, что эта война – война машин, а Америка – страна машин, к автомобилям у нас ребята приучаются, можно сказать, с пятнадцати-шестнадцати лет, а что такое танк? Тот же автомобиль, только с броней. И вот мы высадились в Нормандии и видим, что «тигру» ничего не стоит одолеть нашего «Шермана», лобовая броня которого – три дюйма. Тогда наши приварили вот здесь, на лобовой части, еще два с половиной дюйма брони, снятой с подбитых танков. Стал наш танк крутолобым, но «тигры» быстро навострились заходить сбоку и с тыла. Спасает нас одно – количество. Таких танков у нас в бронетанковой дивизии – двести штук. Двенадцать миллионов фунтов стали. Да плюс еще в той же дивизии – две тысячи других машин. Но помнишь «Маугли»? Рыжие собаки побеждали любого врага в джунглях своим числом, всей стаей. И все же «тигр» – это танк! Когда я подбил своего первого «тигра», я понял, что не зря жил на свете!

Виктор одобрительно взглянул на артиллериста.

– Да, «тигр» – это танк, – сказал он. – Мы раз спустили эшелон с тридцатью новенькими «тиграми» – их фрицы перебрасывали под Орел накануне Курского сражения.

Эрик с изумлением поглядел на Виктора. Тридцать «тигров»! А один «тигр» стоит минимум четырех-пяти «Шерманов»!

– Тебе бы дали у нас за эти танки Почетную медаль Конгресса!

– Ничего бы мне не дали, – усмехнулся Виктор. – Одновременно с нами в ту ночь «железку» минировали две группы, и все считали этот эшелон своим, так и доложили штабу, а там не поверили, что все мы уничтожили девяносто «тигров»!

Эрик молча погладил обгорелый шершавый бок «Шермана», вспоминая извилистые дороги Нормандии. В те незабываемые дни Эрик сметал огнем своих гаубиц наспех воздвигнутые краутами на дорогах отступления доты и баррикады. И все горело, рушилось, бежало с его пути. Да, незабываемые были дни, но тогда солдаты из-за океана еще не понюхали настоящего пороха. А больше нюхали цветы благодарных нормандок и пахучий кальвадос. Сам Эрик тогда мчался вслед за танковой дивизией в головном дозоре своей пехотной дивизии на шестиколесной бронированной машине, а за ним до самого горизонта тянулись танки, бронемашины, моторизованные полевые кухни; штабные машины. Его даже удивляло, что вермахт, судя по раздувшимся конским тушам на обочинах дорог, еще сильно полагался на конскую тягу. Над головой то и дело с ревом и грохотом проносились американские, порой английские самолеты, немецких совсем не было видно. Его батарее оставалось после танкистов мало работы. Честно говоря, Эрик даже жалел, что стал не танкистом, а артиллеристом. Им доставались и слава, и все трофейные сувениры. В те дни Эрик видел больше пленных краутов, уныло бредущих навстречу американской моторизованной колонне, чем краутов сражающихся. Пленные немцы уже даже не задирали руки вверх, не держали их за головой, они тащились в полной апатии, глядя на ами пустыми, равнодушными, отсутствующими глазами. Глазами, видевшими, возможно, и флаг со свастикой на Эйфелевой башне, и деревянные кресты с касками у сталинградского универмага – взлет и крах великогерманского вермахта. Над соснами с многоголосым ревом промчались две эскадрильи белозвездных одномоторных истребителей.

– «Сандерболты», – сказал Эрик. – Конструкция Александра Квартвели. Производство фирмы «Рипаблик».

– Наши не хуже, – проворчал Виктор.

По шоссе мчался фольксвагеновский штабной вездеход – «кубельваген» на жаргоне вермахта. Дорога в этот час была пустынной. С утра гремели бомбежки за лесом. Повсюду летали ами, и немцев с дороги как метлой смело. В хорошую погоду они, ясное дело, смогут ездить в прифронтовой полосе лишь ночью. Но эти, в «кубельвагене», рассчитывали, видно, что американцы не станут гоняться за единичкой машиной, пожалеют тратить на нее бензин или бомбу. К тому же, наверное, пассажиров этой штабной машины гнали вперед какие-то неотложные, экстренные дела, ради которых приходилось рисковать головой. И эти дела определенно интересовали Виктора.

– Этот будет тринадцатым, – прошептал Виктор и, оставив Эрика для прикрытия в десяти шагах от шоссе, чтобы тот не наследил своими бутсами близ дороги, сам вышел на шоссе, встал посреди дороги в своем маскировочном белом костюме, опустил лишь капюшон, чтобы была видна офицерская фуражка с орлом вермахта, кокардой и серебряным шнуром, и властным жестом левой руки в офицерской замшевой перчатке остановил машину, еще издали обратив внимание на рунические семерки перед ее номером.

В «кубельвагене» сидел за эсэсманом-водителем СС-гауптшарфюрер, что-то вроде фельдфебеля Ваффен СС. Щурясь, с некоторым беспокойством глядел он на одинокого офицера, остановившего его машину посреди леса, но, чтобы не выдать свою тревогу, не потянулся ни к штурмовому автомату, лежавшему справа на сиденье, ни к парабеллуму на левом боку.

– Мне в Сен-Вит, – тоном, не терпящим возражений, спокойно проговорил по-немецки Виктор. – Впереди дорога разрушена бомбами. – Он сел рядом с офицером, с интересом взглянув на его туго набитую полевую сумку. – Я покажу вам объезд. Вам повезло, что вы встретили меня. Первый поворот направо…

Гауптшарфюрер молчал, смущенный и этой встречей в лесу, и непонятным акцентом офицера. Впрочем, кого только не навербовали теперь в вермахт и даже СС – монголов, арабов, индусов!..

Когда «кубельваген» съехал на просеку, Виктор вскинул автомат. Черное дуло плюнуло короткой очередью в затылок водителя.

– Хенде хох! – приказал он перепуганному гауптшарфюреру.

Вместе с «языком» Виктор взял его оружие, полевую сумку, небольшой чемоданчик и солдатский ранец с вывернутой наружу рыжей телячьей шерстью. В нем что-то приятно, домовито и многообещающе булькало. Все это вместе с термосом он заставил нести гауптшарфюрера, находившегося по понятным причинам в состоянии тяжелейшего шока.

Бледный от волнения, Эрик поглядел на пленника, на горевший на просеке «кубельваген» и тихо, с какой-то растерянной улыбкой сказал Виктору:

– Поздравляю с чертовой дюжиной!

Услышав американскую речь, эсэсовец вздрогнул, и что-то похожее на надежду озарило мельком землистого цвета лицо. Он еще не понимал, что ему непоправимо не повезло.

В квартале, где американцы бросили оружие, Виктор и Эрик отобрали два офицерских карабина, два БАРа и даже один ЛМГ – легкий пулемет.

– Все это пригодится в нашем отряде! – сказал Виктор, не спуская глаз с пленника.

– О, это отличное оружие, – с воодушевлением заговорил Эрик, отряхивая пулемет от хвойных игл. – Пятьсот выстрелов в минуту. С воздушным охлаждением. Как раз рекомендуется для действий в гористо-лесистой местности. – Он понизил голос: – А я боялся, что ты заставишь пленного проверить, нету ли тут мин.

Виктор бросил на него испытующий взгляд и навьючил разряженные им пулемет ЛМГ и БАРы на пленника.

– Во-первых, он в шоке. Во-вторых, он мне нужен как носильщик и «язык». В-третьих, он, возможно, ни черта лысого не смыслит в минах. Пошли!

– Ты что, поведешь его к нашему шалашу? – шепнул Эрик.

– Поведу. Не думаешь же ты, что потом я отпущу его на все четыре стороны, чтобы он привел в этот лес свой полк.

– Нет! Нет! Это невозможно! Так не делается…

– Только так и делается. Мы партизаны.

– Виктор! Ты не сделаешь этого! Это бесчеловечно! Ты знаешь, у нас даже в языке есть два слова: «килл» – это просто убить, «мэрдер» – убить незаконно, варварски!..

– Не будь бойскаутом! Может, Робин Гуд так и не поступал, – нахмурился Виктор. – Но мы с тобой не в Шервудском лесу. Откуда тебе знать, как это делается на войне! Ты только начал воевать. А я воюю четвертый год. Если бы гитлеровцы сначала дошли до твоего Вашингтона или Нью-Йорка, если бы они замучили и перебили миллионы твоих американцев, если бы…

– Я убивал и буду убивать их в бою, но не могу хладнокровно поднять руку… Женевское…

– Хватит! Этот фриц… мой! Кстати, он эсэсовец – значит, военный преступник.

Они неприязненно молчали до самого шалаша. Впереди шел Эрик. Гауптшарфюрер, спотыкаясь, плелся посредине. Виктор затаптывал след американца.

В чемодане и ранце – вот удача – Виктор обнаружил две рождественские посылки. Обычные вермахтовские продукты: ливерная колбаса из дичи в консервах, сыр в тюбиках, португальские сардины, галеты из пшеничной муки, банка искусственного меда, страсбургский паштет из гусиной печенки, напиток «Шока-кола», белый хлеб в фольговой упаковке. Плюс американские трофеи: сигареты «Лаки страйк», консервированная колбаса «Спэм», свиная тушенка.

И на сочельник, и на рождество за глаза хватит. Тем более что их не трое, а двое. И первитин пригодится – таблетки бодрости, и таблетки доктора Виберта от кашля, не говоря уж о бутылке шнапса.

Первым делом подзарядились, выпили. Пока Эрик, жуя, очищал и смазывал оружие, начав с приглянувшегося ему офицерского автоматического карабина тридцатого калибра с тридцатизарядным магазином, Виктор, сев на чемодан и тоже жуя, допрашивал стоявшего навытяжку гауптшарфюрера, листая его довольно объемистую «солдатскую книжку»:

– Год рождения?

– Тысяча девятьсот двадцать первый.

– Ровесники, значит. Где родились?

– Наугейм. Земля Гессен.

– Бауэр?

– Так точно!

Выражался «язык» на хорошо знакомом Виктору провинциальном гессенском диалекте, словно сосиски пережевывал.

Виктор вертел в руках рождественскую открытку, полученную его пленником от родителей. На открытке изображен Адольф Гитлер в блестящих рыцарских доспехах верхом на коне, в руке знамя со свастикой. И нелепые усики а-ля Чарли Чаплин!

– Призывался в сорок первом?

Так точно!

– Триста тридцать второй полк сто девяносто седьмой гессенской пехотной дивизии? Где вы были двадцать девятого января тысяча девятьсот сорок первого года?