Текст книги "От Арденн до Берлина"

Автор книги: Овидий Горчаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 28 страниц)

Конечно, сами по себе, взятые отдельно ото всех, вы много не значили. Но вместе, сообща вы работали более эффективно, чем крупные разведчики, которым удивлялся весь мир. Они умудрялись проникать в штабы, вскрывать сейфы, выкрадывать приказы и карты с планами стратегической обороны. А вся ваша работа – беспрецедентный случай в истории разведывательных служб, вы все вместе составляли живую карту вражеской армии.

Союзные летчики, фотографировавшие каждый метр побережья, не могли этого сделать. И никто в одиночку не мог этого сделать, ибо, чтобы увидеть и услышать все это, нужно было иметь пятьдесят тысяч пар глаз и пятьдесят тысяч пар ушей.

Мало кто знал, например, что успех высадки союзников в Нормандии во многом зависел от скромного французского чистильщика – маляра Рене Дюшеса, который догадался, малюя комнаты штаба организации Тодт, руководившего возведением Атлантического вала, вынести из этого штаба фортификационные планы всех оборонительных сооружений на побережье Фракции. Как заявил потом генерал Омар Брэдли, это был «невероятный и блестящий подвиг, который был особенно ценен тем, что высадку удалось провести с минимальными потерями людей и материалов».

Американо-английское командование отличалось высокомерным и недоверчивым отношением к французским партизанам и подпольщикам. Только через много лет после войны будут опубликованы секретные документы, и все узнают, что 24 тысячи французов были казнены, 30 тысяч погибли в боях, 120 000 борцов французского Сопротивления направлены в лагеря смерти, откуда 40 тысяч вернулись калеками.

Партизанский опыт Виктора здорово пригодился в Арденнах. Эрик постоянно советовался с ним по всем вопросам, хотя делал это шепотом, чтобы не ронять авторитет. Иногда возникали проблемы, ставившие даже Виктора в тупик.

– Скажи, Вик, – раз спросил Эрик, – как мне быть? Ты, наверно, заметил, что я ем в одиночку. Тут большая сложность. Если я стану есть из одного котелка со своими янки, русские и бельгийцы могут решить, что я отдаю явное предпочтение соотечественникам, и обидятся на меня. Если я стану есть со всеми по очереди, то опять же скажут, что этим я покрываю предпочтительное отношение к землякам, а земляки будут обижаться, почему я брезгую ими. Если же я все-таки буду есть с американцами, они станут смотреть на меня как на своего приятеля, а приятелям невозможно приказывать. Но если я буду держать дистанцию, все скажут, что я задираю нос, не в армии, мол. Наконец, если я стану есть рядом с тобой, то…

– У меня, Эрик, такие проблемы никогда не возникали, потому что я просто не думал о них. В бою я был командиром своих ребят, вне боя – их другом.

…В Мейероде фельдмаршал Модель с тяжелым сердцем прервал затянувшееся в штабе совещание, сухо поздравил офицеров с Рождеством, самым немецким из всех праздников.

Оставшись один, Модель долго смотрел на карту.

«Арденны». Это слово в 1940 году не сходило со страниц газет, постоянно звучало по радио, прогремело на весь мир. Вермахт рвался, блистая на всех фронтах, к зениту своей славы. А ведь Арденны угодили тогда в историю благодаря чистейшей случайности. Двое офицеров вермахта совершили вынужденную посадку в январе 1940 года на бельгийской территории в своем штабном «физилер-шторьхе». Они пытались уничтожить бывшие при них секретные документы, но это не удалось им. Так враг узнал о плане вторжения немцев в Бельгию севернее Арденн. Чтобы сбить противника с толку, Рундштедт и его начальник штаба Манштейн посоветовали Гитлеру наступать через Арденны, и фюрер согласился с этим планом, оговорившись в приказе от 24 февраля 1940 года, что если немецкие танки не смогут пройти на левом фланге, через Арденны, то вперед ринутся танки на правом фланге. Но 10 мая танки прошли… В прорыв хлынула 6-я армия Рейхенау, та самая, что будет потом уничтожена в Сталинграде… А французский главнокомандующий генерал Гамелен все еще отказывался верить, что танки фон Клейста смогут пройти по арденнским дорогам!..

Союзные армии откатывались. 13 мая командующий армейской группой «Б» рапортовал о разгроме французских танковых сил. Англичанам грозило окружение.

Рундштедта и Манштейна фюрер осыпал наградами, сделал их своими фельдмаршалами. А ведь еще в 1933 году Модель читал книгу «Танковая война» австрийского генерала Эймансбергера, который выдвинул именно эту идею прорыва во Францию через Арденны! Выходит, ничего нового в блистательной стратегии Гитлера и его полководцев не было. Поразительно, что через четыре года удалось вновь внезапно атаковать врага через Арденны. Союзники ничему не научились! Но не нужно быть Наполеоном, чтобы видеть всю бесперспективность этого нового арденнского наступления. В последние дни Модель все чаще вспоминал вещие слова Рундштедта, сказанные им в радиотелефонном разговоре с Кейтелем сразу после разгрома в Нормандии. «Что же делать? Что же нам делать?!» – вопрошал Кейтель, и старый генерал ответил в сердцах: «Идти на мир, дурачье! Что еще вам остается!» Об этом разговоре знали многие в среде высшего офицерства, но передавать совет Рундштедта из уст в уста могли лишь люди, безусловно доверявшие друг другу, в особенности после покушения на фюрера под Растенбургом. На следующий день после этого разговора Рундштедт в очередной раз был снят фюрером.

Не удержался на посту главнокомандующего и фельдмаршал Клюге. Тогда Гитлер и назначил Моделя на этот гиблый пост. Круг замыкался в Арденнах: здесь Модель начинал с вермахтом свой путь к воинской славе, здесь, видно, и закончит его…

Отступив во Франции за Сену, Модель радировал свой «SOS» Гитлеру – просил, умолял прислать тридцать пехотных и двенадцать танковых дивизий, хотя знал, что фюрер не посмеет снять войска с русского фронта. Ему были высланы батальоны, сформированные из стариков, юнцов и калек из госпиталей. Вытащили даже «подмосковных кавалеров» медали «Мороженого мяса» 3-й степени!.. По всей

Германии вылавливали дезертиров, симулянтов, липовых белобилетчиков. Забирали у Геринга в пехоту солдат из авиационных частей. Две дивизии наскребли в Италии у Кессельринга. С Восточного фронта, где вермахт все больше уступал по численности Красной Армии, не сняли ни одного полка. Там с ужасом ждали нового наступления Советов.

А Гитлер твердил, что этого наступления не будет. Как не было наступления на Германию союзников, когда Гитлер оголил свой Западный фронт, чтобы раздавить Польшу.

Модель не скрывал, что не надеется на германскую оборону на Западе. На разоруженную линию Зигфрида фюрер скрепя сердце вернул старика Рундштедта. Но основная тяжесть ответственности за наступление в Арденнах упала на узкие плечи Моделя.

Начиная с разгрома вермахта под Москвой, фюрер все настойчивее требовал от своих генералов невозможного в наивной и тщетной надежде добиться максимум возможного. Но кто осмелится сказать Гитлеру, что Арденнское наступление обречено на провал!

Модель наверняка потерял бы всякую надежду на успешное завершение войны, если бы узнал, что в тот же вечер «Ультра» передала текст его раскодированной радиограммы ОКБ в руки Черчилля, Монтгомери, Эйзенхауэра. В радиограмме Моделя говорилось, что надежда взять Антверпен полностью потеряна…

Затем Модель позвонил по полевому телефону своему непосредственному начальнику – командующему всеми германскими силами на Западном театре военных действий генерал-фельдмаршалу фон Рундштедту, хотя отношения у них давно были натянутые. Рундштедт находился со своим штабом далеко, слишком далеко от фронта – на том берегу Рейна, в маленьком городке Аремберг близ Кобленца.

Лапидарно и четко, почти бесстрастно изложил Модель свою просьбу: наступление в Арденнах еще можно спасти, если он, Рундштедт, поддержит Моделя, убедит фюрера перебросить танковым дивизиям горючее и пришлет из резервов по крайней мере еще…

– Фельдмаршалу отлично известно, – с раздражением перебил его Рундштедт, – что я только и делаю, что прошу об этом фюрера, а фельдмаршалу исправно посылаю копии моих радиограмм главнокомандованию! Что же им еще надобно от меня?!

Обычно Рундштедт избегал называть Моделя фельдмаршалом, поскольку считал его выскочкой и юнцом. Теперь же он издевки ради по стародавнему обычаю прусской армии перешел на обращение в третьем лице множественного числа. Но пруссаки обращались так только к начальникам, к подчиненным же полагалось обращаться тоже в третьем лице, но в единственном числе. В тоне старика сквозило не только неверие в победу, но и явное неуважение к фюреру, а также злопыхательское и злорадное напоминание: «Что я вам говорил?!» Модель прекрасно знал, что Рундштедт не раз после высадки союзников в Нормандии заявлял Оберкоммандо и самому фюреру, что война проиграна и следует немедленно заключить мир.

Когда-то Модель восхищался стариком, теперь же презирал его. Яростно сжимая трубку, Модель подумал, что, пожалуй, презирает старика фельдмаршала больше, чем Зеппа Дитриха. С Дитриха, этого безмозглого мясника-штафирки, что взять! А Рундштедт был идолом офицерского корпуса еще со времен черного рейхсвера. Пожалуй, никто лучше него не олицетворял падение германского офицерства и его генерального штаба.

Как командующий рейхсвером в Берлине, Рундштедт помог Гитлеру прийти к власти. Вместе с Моделем и другими офицерами поклялся в верности фюреру. Модель всегда оставался верным этой клятве. Во всех подробностях помнил он день принятия присяги – 2 августа 1934 года. Помнил наизусть и саму клятву: «Я клянусь перед Господом Богом, принося эту священную присягу, что буду безоговорочно предан Фюреру Рейха и Народа Адольфу Гитлеру, Верховному Главнокомандующему Вооруженными Силами, и что я готов, как храбрый солдат, отдать в любое время свою жизнь во имя этой присяги…»

А Рундштедт? Еще летом до Моделя дошли слухи, что Герд фон Рундштедт знал о заговоре Штауффенберга и его единомышленников против фюрера и не выдал заговорщиков. Значит, Рундштедт, герой польской и французской кампаний, один из двенадцати первых генералов, произведенных Гитлером в 1940 году в фельдмаршалы, нарушил свою клятву верности! А когда Гитлер назначил его президентом суда чести – трибунала, посылавшего на смерть заговорщиков, Рундштедт, презрев все законы долга и чести, не отказался от этого назначения! С его помощью СД и гестапо уже уничтожили не только полсотни офицеров-заговорщиков, но и еще пять тысяч не повинных в измене офицеров вермахта, до зарезу нужных на фронте. А этого Модель не мог простить. Вот за это презирал он семидесятилетнего фельдмаршала. И презрение его было тем более жгучим, что он сознавал, что и сам, будь на месте Рундштедта, не смог бы отказаться от роли палача.

– Тем не менее, – сказал он Рундштедту, – я считаю, что если мы вместе посетим фюрера и изложим ему… Алло! Алло!..

Связь внезапно прервалась.

Генерал-фельдмаршал Модель не мог знать, что телефонные провода под Мейероде снова перерезали в нескольких местах буллингенские партизаны.

В 13.00 Модель сел обедать со своим начальником штаба. Рождественский обед был не хуже, чем в «Вейнхауз Гандлер», излюбленном ресторане офицеров военного министерства в Берлине: угорь из Померании, копченая гусиная грудинка из Бранденбурга, оленина из Восточной Пруссии, джин голландский, датский сыр. Среди деликатесов выделялась банка с рейнскими раковыми шейками в собственном соку – презент берлинского ресторана Вейнстока, чье заведение на одной из улочек, отходящих от Курфюрстендамм, часто посещали генералы и офицеры с Бендлерштрассе.

– Символическое меню! – заметил начальник штаба генерал-лейтенант Ганс Кребс. – Пока мы еще удерживаем Восточную Пруссию, и другие германские земли, и даже Голландию и Данию. А помните наши рождественские обеды в России, когда слава вермахта была в зените? Французское шампанское, норвежская лососина, бельгийские трюфели, венгерская баранина, югославская сливовица, болгарские фазаны, польская ветчина, финские тетерева, итальянская спаржа, пиво из бывшей Чехословакии, украинское сало и, конечно, русская икра и водка! Как говорится, человек есть, что он ест, а мы тогда были покорителями мира!..

– У меня имеется для вас сюрприз, – улыбнулся фельдмаршал. – И тоже символический. Прошу внести главное блюдо! Мой боевой трофей, захваченный у американцев.

Официант внес американскую рождественскую индюшку.

Смеясь, генерал Кребс восторженно захлопал в ладоши. Генерал Ганс Кребс, еще один «лакейтель» Гитлера, был одним из тех генералов, что брали не столько полководческими талантами, сколько военно-дипломатическим политесом, и прежде всего благородной, воинственной осанкой, командирским рыком и несокрушимым апломбом. Этому содействовал монокль, решительно ввинченный в правую глазницу – дань золотой кайзеровской эпохе.

В прежние времена бывший германский военный атташе в Москве генерал Кребс гордился своим знанием русского языка.

– Вы знаете, – хвастался он своим знакомым генералам, – каждое утро, перед тем как побриться, я кладу на полочку с зеркалом словарь русского языка профессора Отто Шмидта и, бреясь, заучиваю несколько новых русских слов. О, я уверен, что мое знание русского еще пригодится, сослужит службу Германии!

Сослужит! Да еще какую! В мае 1945 года Кребс в Берлине отправится по приказанию Геббельса к генералу Чуйкову с предложением мира.

Но после 20 июля 1944 года Кребс уже не распространялся насчет своего знания русского языка. Это было небезопасно, учитывая буйный психоз, синдром 20 июля, необратимо охвативший репрессивно-карательный аппарат рейха. Уж лучше молчать про русский язык, про Москву, а не то лишишься не только червоннозолотых позументов на воротнике мундира цвета фельдграу (серо-зеленый) и алых генеральских галунов на бриджах, но и головы!

С 20 июля над всем рейхом, над всей «Крепостью Европа» висела набрякшая кровью черная грозовая туча гитлеровского возмездия. Семь тысяч арестованных, пять тысяч зверски убитых: повешенных на крюках мясников, задушенных захлестнутыми вокруг горла струнами роялей – чем толще струна, тем медленнее и мучительнее смерть. Так использовал струны рояля агонизирующий третий рейх. Таким образом родина Бетховена, Баха и Вагнера расправлялась со своими сынами.

Умело поддерживая светскую застольную беседу, Кребс порой морщился как от зубной боли. В тот день ему звонили из Берлина и задали всего один вопрос:

– Как чувствует себя фельдмаршал, все так же бодр?

Простой, казалось бы, вопрос, но на том конце провода находился человек, коварный, как Мефистофель. Он уже не раз допрашивал Кребса о настроении Моделя и членов его штаба. Этот Мефистофель был одной из злейших ищеек, охотничьих собак, спущенных Гиммлером и Кальтенбруннером на «золотых фазанов» вермахта. Кребс отделался общими словами. Он обливался холодным потом. Каждый офицер, каждый генерал обязан был содействовать СД в искоренении заразы смутьянства, говорил ему Мефистофель в Берлине, в Цигенберге. Весь офицерский корпус превратили они в корпус шпионов и доносчиков.

– Понимаю, – холодно произнес Мефистофель, – вам неудобно говорить по телефону. Хорошо! Ждите меня – я скоро буду у вас в Мейероде…

Генерал-полковник Гейнц Гудериан – начальник генерального штаба, прибыл из Франкфурта-на-Майне в ставку фюрера в Зигенберге с утра и долго ждал аудиенции в бункере верховного. Отношения у них давно были натянутые.

Почти с начала войны на Востоке Гитлер почему-то ввел правило, согласно которому начальник штаба (тогда генерал Гальдер) занимался исключительно делами решающего Восточного фронта. Но когда Гитлер выдвинул свой «гениальный» план арденнского наступления и его молча проглотили Йодль, Варлимонт, Кейтель и прочие «лакейтели», Гудериан, чьи танки, меченные его инициалом «G», поставили на колени почти всю Европу, но увязли под Тулой, встал на дыбы. Тут он впервые подумал, что главный враг фюрера – сам фюрер. Какой военачальник, если он в своем уме, станет снимать войска с одного фронта, чтобы перебросить их на другой фронт, когда на первом и самом наиважнейшем противник готовит большое наступление, когда именно там необходимы все наличные резервы! Гудериан слишком хорошо понимал, что не сможет удержать фронт на Востоке. Так и заявил он тогда Гитлеру в Берлине. Ответ богемского ефрейтора навсегда врезался в его память:

– Не вам меня учить. – Гитлер хохотнул. В мутных глазах его сверкнул синий огонь. – Я командую вермахтом на фронтах уже пять лет и за это время получил больше опыта, чем любой другой офицер генерального штаба может приобрести за всю свою жизнь. Я изучил Клаузевица и Мольтке, прочел все бумаги Шлиффена. Я лучше разбираюсь во всем.

Гудериан призвал на помощь всю свою волю.

– Мой фюрер! Восточный фронт рухнет, если вы немедленно не пошлете подкрепления. Силы противника огромны. Вот его диспозиция…

Гитлер, услышав о сотнях дивизий Советов на Восточном фронте, неизвестно откуда появившихся на месте трижды разгромленной Красной Армии, завопил:

– Ерунда! Чепуха! Это самый большой блеф со времени Чингисхана!..

И сейчас, в Цигенберге, когда его наконец принял Гитлер, Гудериан снова повторил заранее заученные речи, взывая к гению фюрера, но Гитлер и слышать ничего не хотел. Гитлер смеялся ему в лицо, брызгал слюной.

– Вы ничего не понимаете! Мои дивизии, мои армии вот-вот возьмут Антверпен!.. Я сокрушу врага на всех фронтах!..

Гудериан ушел ни с чем. Пропасть между ним и фюрером все ширилась.

Истерика у Гитлера прежде длилась долго. Когда на него находило, он мог валяться на полу, брыкаться, визжать с пеной на зубах, грызть ковер. Теперь он так ослабел, что скоро размяк, обессилел, как эпилептик после приступа падучей.

– Восемьдесят восемь! – пробормотал он тупо, вращая глазами. – Восемьдесят восемь!..

В пору увлечения астрологией занимался он и кабалистикой чисел. Перед тем как назначить Гудериана (после покушения) начальником штаба вместо Цейцлера, он вспомнил: генерал-полковник на год старше его, родился в 1888 году, а Н – восьмая буква латинского и немецкого алфавита. Hail Hitler нередко писали в письмах сокращенно: НН. Агенты разведки употребляли 88. Хороший знак! Знамение судьбы, подумал он тогда. Быть Гудериану начальником штаба!..

Вот какие крылья были у его военного гения!

(Гудериан переживет Гитлера почти на девять лет, в своих воспоминаниях будет валить на него всю вину за крах вермахта, начиная с поражения под Москвой: «Эх, если бы он только слушал меня!»)

Кто-то приволок ящик термитных гранат, успешно заменявших американцам бутылки с горючей смесью. Эти гранаты, взрываясь, горели адским пламенем, подобно немецким «зажигалкам». Конечно, далеко не каждый отваживался опустить такой гостинец в ствол «тигра» или «пантеры». Несколькими такими гранатами партизанам Худа, по подсказке Виктора, удалось поджечь «фердинанд» – самоходку с 88-миллиметровым орудием, поставленным на шасси танка «пантеры». Никогда не было в подлунном мире дракона или тираннозавра с более толстой шкурой, чем у этого «фердинанда», названного по имени гитлеровского конструктора Фердинанда Порша. Сразить его можно было, лишь залив расплавленный термит в моторное отделение за орудийной башней.

– Именно так поступала наша пехота во время Курского сражения! – с гордостью сообщил Кремлев союзнику, после того, как они перестреляли экипаж «фердинаида».

В день рождества Христова генералу Рейнгарду Гелену не хотелось излишне раздражать фюрера, чей нрав он давно испытал на себе и которого боялся, как Вельзевула. Фюреру следовало посулить какую-нибудь победу, хоть самую маленькую. Непримиримый генерал Гудериан, шеф Гелена, тоже был не прочь потрафить верховному, дабы избежать его гнева в праздничный день. Вот и получил Гитлер «рождественский меморандум», в коем утверждалось голословно, что вермахт еще может ударить тридцатью дивизиями, существовавшими в основном на штабных картах, в районе восточнее Познани, в имперской провинции Вартеланд, на исконно польской земле, присоединенной Гитлером к «старому рейху» еще в 1939 году. Далее будущий шеф разведки ФРГ делал смехотворный вывод: «Учитывая настроение русских и их чувствительность к поражениям, можно рассчитывать, что они потеряют надежды на успех!»

Так Гелен баюкал Гитлера сказками арденнского и познанского лесов.

Из донесения Алоиза Шикльгрубера от 25 декабря 1944 года

«По просьбе Виктора сообщаю, что нам удалось выяснить распорядок дня роты охраны Моделя в Мейероде, ее вооружении и прочее. 4.00 – подъем для прислуги ротной полевой кухни и кухонного наряда. 5.00 – подъем для дежурных, дневальных. 5.15 – подъем для командира роты и его денщика (Модель, Кребс и штабисты тоже встают). 5.30 – подъем для всей роты. 5.45 – физическая зарядка на улице. 6.00 – завтрак. 6.15 – поверка, 6.307.00 – чистка оружия, уборка. 7.00-7.30 – политические занятия. Сегодняшняя тема: «Кто победит: Хорст Вессель или Иуда?» 7.30–11.30 – боевые учения (вчера маршировали с противогазами) для тех, кто не сопровождает в поездках Моделя. Чистка оружия. 12.00 – обед по отделениям. Перед обедом отделений командиры зачитывают вместо молитвы изречения фюрера. 14.0019.00 – боевые учения, стрелковая подготовка. 19.00 – ужин. После ужина много солдат собирается в кантине, где пьют голландское пиво «хейнекен». В читальне имеются журналы «Наш вермахт», «Рейх», «Фронт и тыл». Имеется также автобус «Пуфф», по-нашему, бордель на колесах.

Полицейский час для нас, граждан, с 6.00 до 19.00. У роты охраны – отбой в 22.00. Об охране штаба и сторожевой службе в Мейероде сообщу завтра…»

«Провал! Провал! Какой провал!»… – досадовал Шелленберг в Берлине. – Как скрыть от фюрера размеры катастрофы, обрушившейся на германскую разведку? Мобилизовав всю агентуру СД и разгромленного абвера, бросив в дело диверсионноразведывательную дивизию «Бранденбург», Шелленберг готовил мощную подрывную акцию в тылу союзников. И вот ее результат: союзная контрразведка арестовала до полутора тысячи «брандербуржцев» и других агентов во Франции, Бельгии и Голландии, захватила до полусотни раций, обнаружила сотни складов оружия. В одной только Франции было оставлено восемьсот складов, в Бельгии – двести, в Голландии – восемьдесят. «Пятой колонне» Шелленберга так и не удалось открыть «второй фронт» в тылу англо-американцев…

Одного не учел Шелленберг: грош цена любому подполью без народной поддержки. А на шестой год войны и предатели поняли, кто победит в этой войне. Многие из них шли в полицию с повинной.

Поздно вечером Паттон сел за праздничный обед с генералом Брэдли. Брэдли смотрел на вещи пессимистично и уверял, что Монти тоже не скоро сможет наступать. Может, даже придется отступить на линию Саар – Вогезы, отдав на растерзание нацистам Эльзас и Лотарингию. Заместитель начальника штаба Пол Харкинс то соглашался с ним, то возражал ему.

– Счастливого рождества!.. – шумел быстро захмелевший Паттон.

Все эти первые дни арденнского бэби-блица Паттон не переставал удивляться своей фортуне: его лично спасло только то, что этот блиц задел лишь его левый фланг, оставив ему силу для контрудара. Судьба!

В 23.30 после передачи последних известий кельнское радио объявило очередную воздушную тревогу:

– Над Южной Голландией и над Бельгией – крупные соединения вражеских бомбардировщиков. Направление – наша граница!..

Воздушная тревога обычно объявлялась при обнаружении союзных бомбардировщиков в стопятидесятикилометровой зоне от границ рейха, но на этот раз самолеты уже летели над Арденнами. Сначала – истребители, за ними – тяжелые бомбардировщики, судя по звуку – «летающие крепости», «сверхкрепости»…

– Направление: Кобленц, Кельн, Дюссельдорф, Эссен!..

Виктор представил себе бомбовый «ковер» – грохочущий огненный смерч. Он не раз попадал под бомбежки. Однажды днем его едва не угробили «галифаксы» англичан, а ночью американцы чуть не довершили дело союзников. Эти бомбежки были ужасны. Москва, слава богу, не испытала ничего подобного. У Виктора не было ненависти к немецким старикам, женщинам, детям. Многие из них погибнут в эту ночь, пока утром радио не объявит: «Самолеты противника уходят через Бельгию и Голландию. Отбой!..»

Всю святую ночь будут висеть над рейхом «рождественские елки» – так немцы называли вот уже шестой год гроздья САБ – светящихся авиационных бомб в черном небе Германии.

И ведь немало в эту ночь погибнет в Германии и советских людей: военнопленных в лагерях, подневольных рабочих с нагрудным знаком «Ост». И разведчиков эти бомбы тоже не щадят…

Землянка ходила ходуном. Дрожала земля от слитного гула сотен самолетов над головой.

– Британцы, – определил, заложив руки за голову, Худ с блаженной улыбкой. – Сейчас они зададут краутам!

– Это уж точно, – сказал его русский союзник. – Сейчас в Германии завоют сирены воздушной тревоги – охотничьи рога Мейера!

– Мейера? – переспросил Худ, повышая голос из-за усиливавшегося гула.

– Герман Геринг бахвалился, что ни один самолет врага не появится над Германией, ни одна бомба не упадет на нее. А не так – назовете меня Мейером!

– Поразительно! – удивился Худ. – Под градом бомб немцы не теряют юмора! Но ведь женщины, дети, престарелые родители!..

– Это черный юмор, – покачал головой Кремлев. – Юмор висельников.

Перед переходом германо-американского фронта Виктор Кремлев побывал в Кельне, превращенном союзной авиацией в груду развалин, среди которых символом бессмертного гения немецкого народа высился прекрасный собор, чудом сохранившийся среди руин. Не верилось, что и собор, и развалины вокруг – дело рук человека разумного, гомо сапиенс. Декабрьский ветер трепал трехцветные нацистские знамена посреди темных развалин на фоне готического силуэта древнего собора, который набожные немцы строили столько веков, – флаги взбесившихся фашистов, забывших бога и сотворивших себе кумир из этого дьявола Гитлера.

В самом соборе древние скульптуры были обшиты кирпичным панцирем. Кто-то еще болел душой за чудные творения предков. А зимний ветер гнал по набережной Рейна клочья газеты «Фелькишер беобахтер»…

Около вокзала Кремлев поднял заржавевший осколок, быть может, от тяжелой бомбы, сброшенной в мае 1942 года, когда в отместку за бомбежку Ковентри тысяча бомбовозов королевских ВВС Британии сбросили свой смертоносный груз на этот город.

И Кремлев вспомнил тогда, как слушал сообщение по своей рации под оккупированным Могилевом и радовался страшному налету, потому что сыны Кельна, затянутые в фашистские мундиры, заживо сжигали женщин, стариков и детей в белорусских деревнях…

В ту ночь пастор Ниемоллер, будущий лауреат Ленинской премии мира, отмечал страстной проповедью свое восьмое рождество в лагере смерти в Заксенхаузене.

В рождественскую ночь сыпались на немецкие города каскады красных и зеленых ракет, их сбрасывали самолеты-следопыты, указывавшие наземные цели следовавшим за ними армадам четырехмоторных тяжелых бомбардировщиков. Никогда еще за всю свою историю не справляла Германия столь шумно, с такими «хлопушками» рождественский праздник.

26 ДЕКАБРЯ 1944 ГОДА

За дни сочельника и рождества в Арденнах выпало столько снега, что многие солдаты вермахта и СС невольно вспоминали заснеженные сосновые леса Подмосковья, Смоленщины, Брянщины… А Виктор Кремлев, обтираясь снегом по пояс у двери землянки, напевал:

Где леса шумят сосновые В белорусской стороне,

В партизанах, в дни грозовые Закалялись мы в огне…

Эрнест Хармон – «Маленький Паттон», с нетерпением дождавшись рассвета, выехал на позиции своей 2-й танковой дивизии, чтобы взглянуть в бинокль на результаты своей контратаки. Он увидел неровное поле, усеянное белыми холмиками – временными могилами его джи-ай, павших под огнем 9-й танковой дивизии СС «Гогенштауфен». А с противоположной стороны поля в цейсовский бинокль тоже обозревал поле командир 9-й дивизии СС-штандартенфюрер Вальтер Харцер. Оба командира остались весьма довольны результатами боя, хотя из-за снегопада трудно было определить, сколько было убито своих солдат и офицеров и сколько чужих. Снег присыпал около сотни танков. Но чьи они? Поди разберись! И тот и другой генерал пришли к выводу, что противник в тяжелом бою потерял более тысячи солдат и более восьмидесяти танков, а сам он – наполовину меньше. Это будет весомо выглядеть в рапорте и приведет к новому ордену, если не чину.

Ободренный такими рапортами, генерал Ходжес, командующий 1-й армией США, заявил на ленче, который он дал своим офицерам, что первая фаза неприятельского наступления закончилась. Враг, правда, достиг цели в нескольких милях от Мааса, но положение стабилизируется, и скоро можно будет перейти в контрнаступление. В том же духе доносил он генералу Брэдли, а тот – Эйзенхауэру.

Во время ленча вошел с расстроенным видом адъютант Ходжеса, шепнул что-то на ухо. Лицо у командующего сморщилось. По рядам сидящих офицеров словно пробежала электрическая искра: три дивизии 3-й армии Паттона деблокировали Бастонь! И без того Паттон по-свински загребал себе все победы. Газета «Старз энд страйпс» только о нем и писала. Репортеры, эти «окопные туристы», только у него и паслись. Он спаивал их трофейным шампанским, коньяком, рейнским и мозельским. Все корреспонденты информационных агентств Эй-пи («Ассошиэйтед пресс») и Ю-пи («Юнайтед пресс») получали от него дорогие подарки – из тех же трофеев.

– А что он сделал, этот Паттон? – шумел один генерал. – Протоптал дорожку к Бастони, вот и все!..

На обеде было решено завести армейскую газету, тоже с названием – «Звезды и полосы». Пусть не вся слава достанется Паттону. Пусть и 1-й армии что-нибудь останется!.. Обед был испорчен. Счет за него следовало бы послать Паттону.

Генерал Гэйвин не мог поверить в успех Паттона:

– Снег почти до пояса. Мои десантники только барахтаются в нем. Две трети – в засыпанных снегом окопах, треть – отогревается в уцелевших домах бельгийцев. А ведь это не русские медведи!..

Гэйвин молчал о том, что, по его мнению, все генералы, кроме него самого, отсиживались у печи в домах, не нюхая пороху. Ему самому приходилось выгонять своих полковых командиров на мороз.

«Король» учил Эрика Худа-второго затачивать лезвие «жиллетт», крутя его внутри стакана.

Примерно в 16.30 союзная авиация совершила массированный налет на Сен-Вит. Триста «ланкастеров» и «галифаксов» королевских военно-воздушных сил перемалывали развалины. Над городом висело облако красной пыли от разбитого кирпича. Из тысячи жителей около двухсот человек были погребены в каменных подвалах. У немцев самые большие потери были среди шестнадцатилетних мальчишек из 12-й танковой дивизии СС «Гитлерюгенд».