Текст книги "Косые тени далекой земли"

Автор книги: Осака Го

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 29 страниц)

Сколько Рюмон себя ни спрашивал, ответов на его вопросы не находилось. И, конечно, спросить у Тикако он не мог.

Однажды Рюмон, сильно напившись, проводил ее до дома в районе Накано. Чтобы дать ей понять свои намерения, отпустил такси у дома.

Тикако, однако, как и раньше, домой к себе его не приглашала. Оставив его, пьяного, в холле подъезда, она бегом поднялась по лестнице.

Рюмон и сейчас мог отчетливо вспомнить ураган ярости, который охватил его в ту минуту. Вот так оставить его на полдороге!

По правде говоря, что было дальше, Рюмон помнил только отрывочно.

Что он бродил вокруг ее дома, сомнений не было. Затем справил нужду на площадке для мусора, потом его рвало у грязной речушки, после чего он выпил пять маленьких бутылочек сакэ в палатке, где под бумажным фонарем продавали китайскую лапшу рамэн, а потом пять рюмок виски в закусочной, где прямо на стойке лежал пудель… Что же было дальше?

Такси остановилось. Они стояли на Гиндзе, напротив магазина «Итоя».

Рюмон мгновенно расплатился с шофером и вышел из машины одновременно с Тикако.

– Я вижу, ты по-прежнему настойчив, – проговорила девушка с укором, остановившись на тротуаре.

– Отрицать не стану. Но это не под действием спиртного.

Рюмон взял Тикако за руку и повел ее через дорогу, потом по улочке, начинавшейся сбоку от большого универмага и ведущей в сторону проспекта Сева.

Они зашли в небольшое кафе.

Дожидаясь, пока принесут напитки, Рюмон неторопливо произнес:

– Ты мне в тот раз не дала возможности объясниться.

– Я не хочу об этом говорить, – тихо сказала Тикако, кладя лимон в чай.

– Ты все-таки выслушай меня. Я не собираюсь оправдываться. Просто хочу, чтобы ты знала всю правду, и только.

– Смысла в этом нет – и три года назад не было, и сейчас не будет.

Не обращая внимания на ее слова, Рюмон выпалил на одном дыхании:

– Я не помню совершенно ничего из того, что делал в тот вечер в твоей комнате.

Тикако нахмурила брови и пристально посмотрела на него.

Каким-то образом, очевидно, держась за стены, Рюмон в тот вечер умудрился подняться по лестнице на третий этаж, к квартире Тикако. Но что случилось дальше – вспомнить ему никак не удавалось.

Когда он пришел в себя, то обнаружил, что одетый валяется на незнакомой кровати. Только позже он понял, что это была спальня Тикако. Торшер был опрокинут на пол, стол перевернут, косметика и всякие мелочи разбросаны по всей комнате.

Девушки в квартире не было, и только на столе в гостиной лежала записка:

«Не хочу вас больше видеть. Надеюсь, вы и сами понимаете, что сделали. В эту квартиру я больше не вернусь. Не звоните и на работу. Прощайте».

Рюмон расставил вещи по местам, придав комнате прежний вид, и вышел из дома в полном отчаянии.

По состоянию комнаты ему было совершенно очевидно, что он попытался взять Тикако силой и она упорно сопротивлялась. Никакие извинения положения не спасут. Ему показалось, что наиболее верный способ наказать себя – это навеки исчезнуть из ее жизни.

Это происшествие, когда он, пьяный, напал на Тикако и таким образом навсегда потерял, стало для него тяжелейшим ударом.

Однако не менее серьезной проблемой было то, что он совершенно этого не помнил. Несколько раз, еще в студенческое время, он, бывало, напивался до невменяемого состояния, однако такого, чтобы он вообще ничего не помнил, с ним еще никогда не случалось.

Тикако отодвинула чашку с чаем в сторону.

– Ты хочешь, чтобы я простила тебя только потому, что ты ничего не помнишь?

Рюмон покачал головой:

– Нет, этого я не прошу. Если бы я хотел просить прощения, я бы сумел разыскать тебя и сделал бы это в тот же день. Я ведь ни разу не позвонил тебе до конца того года потому, что считал необходимым сам себя наказать. Тебе-то, может быть, и все равно, помню я что-то или нет, но для меня это не так. Вот это я и хотел тебе сказать.

Тикако долго молчала, потом наконец, вздохнув, сказала:

– Я все поняла. Давай оставим теперь эту тему. Подавленный ее твердым тоном, Рюмон был вынужден прекратить разговор.

И все же его чувства, так долго не находившие выхода, наконец были высказаны, и ему стало от этого немного легче.

Рюмон спросил уже другим тоном:

– Послушай-ка, а когда ты собираешься в Испанию?

8

Ханагата Риэ поднялась по лестнице станции метро.

Она вышла на площадь Пуэрто дель Соль и оказалась в потоке оживленной вечерней толпы.

Эта площадь, если сравнивать Мадрид с Токио, была похожа на четвертый квартал Гиндзы, а если принять во внимание, что на ней стоит верстовой столб с отметкой

0 м, то ее вполне можно сравнить с улицей Нихомбаси.[Улица Нихомбаси в Токио когда-то была близка к географическому центру города, поэтому от установленного на ней столба отсчитывается расстояние до других городов страны] От этой точки лучами расходились десять дорог, пронизывавших весь Мадрид, да и всю Испанию.

На южной стороне площади, за тротуаром, где был вкопан этот столб с указателями расстояний, высилось старое здание, во времена Франко бывшее символом его строя – объединенное управление всех служб безопасности. Сейчас в нем находилось отделение Мадридского округа. Девушка пошла по улице Херонимо в направлении площади Каналехас. До улицы Принсипе, где находилось ее писо, было несколько минут ходьбы.

Риэ провела день в библиотеке Мадридского университета, в котором она училась, просматривая газеты за последние несколько месяцев.

В Испании газеты на дом не доставляют, и покупать их можно только в киосках. Испанцы любят печатное слово не так сильно, как японцы, и, скажем, увидеть испанца в поезде с газетой или еженедельным журналом в руках доводится не часто.

Не то чтобы Риэ пыталась следовать их примеру, но она тоже покупала прессу изредка и лишь смотрела время от времени новости по телевизору.

Несколько дней назад было принято решение присудить Нобелевскую премию по литературе Камилло Хосе Села.[Села Камилло Хосе (1916–2001) – испанский писатель, академик. Стал нобелевским лауреатом в 1989 году.] Он был пятым испанским писателем, ставшим нобелевским лауреатом, последним получил ее Висенте Александре[Александре-и-Мерло Висенте (1898–1984) – испанский поэт, представитель

«Поколения 1927 года», друг Гарсиа Лорки.] в 1977 году.

Села был так называемым вечным кандидатом, и потому в этом году вначале о нем почти не говорили, однако стоило вновь появиться новостям о его номинации, и шумиха поднялась несусветная. Пожалуй, еще и потому, что Села появлялся перед журналистами вместе с молоденькой любовницей.

Кроме того, внимание испанцев было привлечено всенародными выборами, проводившимися раз в три года. До выборов оставалась всего неделя – они были назначены на конец октября.

Уровень безработицы повысился, реформы, которыми пытались обуздать инфляцию, окончились провалом, и проправительственная партия социал-лейбористов потеряла доверие Всеобщего союза трудящихся, который составлял основной контингент ее избирателей, и по сравнению с 1982 годом, когда партия взяла власть, веса у нее было сейчас совсем немного.

Была и еще причина: президент Всеобщего союза трудящихся Николас Редондо объявил новый курс союза – «Нет поддержке социал-лейбористов, даешь свободное голосование!

– и было мнение, что партия не наберет и половины голосов в стране.

Риэ вышла на площадь Каналехас и остановилась у светофора на переходе, напротив улицы Принсипе.

Много толков вызвало и то, что Кармен Ромеро, жена премьер-министра Фелипе Гонсалеса, была выдвинута кандидатом от города Кадиса. Поговаривали, что это очередной трюк социал-лейбористов, стремившихся вернуть утерянную популярность, но Кармен была опытная и проверенная активистка социалистической партии, вовсе не уступавшая своему мужу, и поскольку все больше и больше женщин в Испании приобщалось к общественным делам, Кармен имела бесспорное право баллотироваться на выборах.

И тем не менее в тот день Риэ рылась в газетах в университетской библиотеке вовсе не для того, чтобы узнать о Нобелевской премии или ознакомиться с обстоятельствами предвыборной гонки.

Из головы у нее не выходило слово, произнесенное перед смертью убитым на ее глазах Хулианом Ибаррагирре, и Риэ пришла в библиотеку для того, чтобы найти статьи, которые могли бы хоть как-то разъяснить, что такое ГАЛ.

Ее поиски увенчались успехом, и сейчас у нее в сумке лежало несколько ксерокопий газетных статей, имевших отношение к ГАЛ.

Как ей и объяснил Кадзама Симпэй, за аббревиатурой ГАЛ скрывалась организация

«Групо антитеррориста де либерасьён», незаконная группировка, тайно расправлявшаяся с террористами баскской экстремистской группировки ЭТА.

В газетах говорилось, что заместитель начальника полиции Бильбао по имени Хосе Амед Фоусэ был арестован в связи с убийствами нескольких террористов, входивших в ряды ЭТА, членами ГАЛ.

Судя по обнаруженным Риэ материалам, одновременно с исполнением своих должностных обязанностей Хосе Амед Фоусэ руководил отрядом тайных убийц ГАЛ, и именно по его приказу был убит террорист, пытавшийся перебраться из испанской Басконии в южную Францию.

Убийства террористов, зачастую производившиеся снайперами, начались осенью 1983 года и продолжались примерно до лета 1987-го. За это время было убито человек двадцать пять, и примерно тридцать террористов были или ранены, или похищены.

Однако иногда снайперы ГАЛ ошибались в выборе объекта, так жертвами трех последних нападений стали граждане Франции, никак не связанные с ЭТА. К тому же в газетах высказывалось предположение, что финансировал ГАЛ кто-то из министерства внутренних дел и что само правительство причастно к заговору.

Заместитель начальника полиции Амед, однако, полностью отрицал свою причастность к преступлению и утверждал, что все обвинения в его адрес являются злонамеренной и безосновательной ложью. Он твердо стоял на своем, заявляя, что и впредь будет бороться с террористами во имя убитых ими семисот с лишним человек и их семей.

Глубоко задумавшись, Риэ не сразу заметила, что на светофоре уже зажегся зеленый свет. Она очнулась и поспешила перейти через дорогу и, оказавшись на улице Принсипе, направилась по ней к дому.

Вдруг ей наперерез из-за припаркованных на улице машин бросился какой-то человек. Риэ в испуге остановилась.

Резкая вспышка прорезала сумерки, и Риэ застыла на месте.

Внезапно представший перед ней мужчина опустил фотоаппарат.

– Прощения просим. Сеньорита Анагата, не правда ли? – обратился он к Риэ невысокий мужчина средних лет, в кожаной куртке. У него были заостренные по-мышиному черты лица, на бледных щеках росли реденькие волосы.

Даже поняв, что вспышка была произведена фотоаппаратом, Риэ несколько секунд не могла совладать с учащенным сердцебиением.

– Кто вы такой? И почему вы меня фотографируете? – гневно бросила она мужчине.

Тот вместо ответа посмотрел на нее, подняв брови.

– Вы действительно сеньорита Анагата?

– Никакая я не Анагата, а Ханагата. Объясните мне, что все это значит. У вас нет права фотографировать человека без его на то позволения.

Риэ протянула руку к фотоаппарату, но мужчина быстро спрятал его за спину и левой рукой подал девушке визитную карточку.

– Меня зовут Понсе. Журналист самой популярной в Мадриде газеты.

Риэ взглянула на карточку, не прикасаясь к ней.

Ежедневная газета «Ла Милития», журналист Мигель Понсе. Про эту газету Риэ никогда и не слышала.

Она почувствовала, что распаляется все сильнее.

– Полагаете, этих объяснений довольно? Давайте пленку. Если что, можно и в полицию пойти.

Понсе убрал визитную карточку и рассмеялся, оскалив кривые зубы.

– Можно и пойти – мне-то что? Впрочем, могу объяснить, зачем мне ваше фото.

– Ну так объясните.

– Пару дней назад, вечером, убили Ибаррагирре, и вы там были, правильно?

Риэ вздрогнула.

В газетах и по телевизору действительно сообщали об убийстве Ибаррагирре, будто бы это было убийство с целью ограбления, однако о том, что Риэ присутствовала при совершении преступления, не было сказано ни слова, как и пообещал майор Клементе.

Откуда же тогда этот мужчина знает о ней?

Понсе продолжил с новым напором:

– Ой-ой-ой, ну ты посмотри, как побледнела-то. Не иначе я попал в самое яблочко.

– Кто такой этот Ибаррагирре? – спросила Риэ, пытаясь нащупать почву, но Понсе насмешливо ухмыльнулся и сказал:

– Дурочку из себя не строй, не выйдет. Я знаю и то, что Ибаррагирре перед смертью сказал «ГАЛ».

Риэ прижала к себе сумку. Этому человеку известно слишком много…

– От кого вы это узнали?

– А тебе не все равно? Я в курсе всего, что происходит в этом городе. Так что давай-ка обсудим ладком что да как и ты мне расскажешь все подробненько, как этого Ибаррагирре убили. Шлепну статейку с твоей фоткой – вот будет шуму.

Ее фотография в газете? Этого допустить нельзя. Риэ схватила Понсе за руку:

– Нельзя, нельзя печатать никаких статей. Не знаю, откуда у вас эта информация, но все это полная ерунда. Отдайте мне пленку.

Понсе вырвал руку и попятился.

– Ты ж видела лицо убийцы, так? Ну, как он выглядел, рассказывай. Значит, он был в черном пальто? И вроде бы худой до невозможности.

– Да не знаю я ничего. Отдайте пленку.

Риэ подступила к мужчине вплотную, и он снова оскалил кривые зубы.

– Ой ты какая, все тебе отдай. У меня, между прочим, долг перед обществом – сообщать всю правду. Как поймали они Амеда, ГАЛ затаился – ни слуху ни духу. Ну а теперь-то выходит, раз Ибаррагирре выбрали жертвенным агнцем да пустили ему кровь, значит, новую кампанию затеяли. И ты хочешь, чтобы я такую сенсацию пропустил?

Риэ оглянулась вокруг в поисках помощи.

Прохожие торопливо проходили мимо, делая вид, что не видят их. Было ясно, что вмешиваться никто не хочет.

– Я просто шла мимо, увидела его, лежащего на земле, и вызвала полицию. Никакого преступника я не видела и не хочу, чтобы моя фамилия или фотография появлялись в газетах.

Понсе закивал головой вверх-вниз, как курица.

– Ах, вот ты как, понятно, понятно. Решила притвориться, что ничего не знаешь, так. Ладно-ладно, тогда и я напишу все как хочу, нравится тебе это или нет. Мол, японка, живущая на улице Принсипе, видела убийцу Ибаррагирре. Настрочу все как надо, фотку тисну – и все дела.

Риэ попыталась схватить фотоаппарат, но Понсе ловко отпрыгнул назад.

– Ну, размахалась. Не получишь. Это самый хороший аппаратик в нашей конторе, японский. Там на пленочке точно – шедевр. Не забудь посмотреть, в завтрашней газете будет. – С этими словами Понсе повернулся кругом, собравшись уходить.

В ту же секунду он вдруг вскрикнул и упал на четвереньки на мостовую. Он, как оказалось, споткнулся о чью-то ногу.

Понсе, и упав, не расстался со своим фотоаппаратом. Крепко выругался.

Риэ подняла глаза на того, кто поставил ему подножку. Перед ней стоял «теннисист Маккенрой».

Или нет, скорее следователь Барбонтин. У нее словно камень с души свалился.

Барбонтин ухватил Понсе за шиворот и поставил его на ноги.

– Покажи документы.

– Ты, да ты чего? Ты кто еще такой? – накинулся на него Понсе.

Барбонтин отвернул воротник пиджака и показал ему полицейский значок. Понсе мгновенно сжался в комок, в глазах его появился страх.

Прокашлявшись, Понсе нехотя достал документы.

Барбонтин внимательно рассмотрел их и, вытащив одну визитную карточку, спрятал в карман.

– Ну, дружище Понсе, рассказывай, что тебе понадобилось от барышни.

Понсе выдавил жалостную улыбку.

– Ничего особенного, уверяю вас. Такая, знаете, красивая барышня идет, ну, я думаю, почему бы мне ее не заснять, понимаете?

Риэ поспешно встряла в разговор:

– Он врет. Он хочет мою фотографию напечатать в завтрашней газете, вместе со статьей про убийство Ибаррагирре. Скорее отнимите у него фотоаппарат.

Понсе испуганно вцепился в фотоаппарат обеими руками. Барбонтин отнял его, не дав Понсе и рта раскрыть.

Откинув заднюю крышку, он тут же вытащил пленку и, убедившись, что она засвечена, бросил на мостовую.

Понсе что-то забормотал было, потом решил не протестовать и с ненавистью посмотрел на Риэ.

Барбонтин вернул ему фотоаппарат и, не церемонясь, произнес:

– Твоя газетенка с завтрашнего дня закрывается, и надолго.

Понсе жалобно замотал головой.

– Нет-нет, ну как же так можно? Это ж наш хлеб насущный, что ж вы такое говорите.

Барбонтин пристально посмотрел на Понсе, затем произнес, на удивление добродушно:

– Послушай-ка, мне вот показалось – ты только что упоминал про убийство Ибаррагирре. Или мне послышалось, а?

У Понсе уголки рта искривились в подобострастной улыбке.

– Да это я так только, слышал в городе какие-то слухи, вот и решил наугад поспрошать, вдруг в них правда есть. Писать у меня и в мыслях не было.

– Ты смотри мне, будешь пустые слухи в газете тискать…

– Ой, ну конечно же, я же понимаю… Я вот и говорю, насчет газетки нашей, вы ее не закрывайте, ладно?

– Не хочешь остаться без работы – ищи себе другой материал, понял?

– Так и сделаю, так и сделаю. Мне уже идти-то можно?

Барбонтин приставил указательный палец к груди Понсе:

– Так уж и быть, на этот раз отпущу тебя на все четыре стороны. Но чтобы больше всякой ерундой не занимался.

– Нет, ну что вы, я – никогда. Вы уж извините, сеньорита, до свидания.

Понсе отвесил Риэ нарочито вежливый поклон и торопливо удалился в сторону площади Каналехас, с явным трудом сдерживая желание пуститься бегом.

Барбонтин повернулся к Риэ:

– Можешь больше не волноваться из-за него. Такого беспозвоночного достаточно как следует припугнуть, и никакого вреда от него уже не будет.

Риэ несколько обеспокоило то, как легко Барбонтин отпустил Понсе.

– Вы его знаете?

– Журналист маленькой газетенки, специалист по сплетням. Несколько раз видел его в полиции и в суде.

– Интересно, как ему удалось разузнать про меня?

Барбонтин пожал плечами:

– Без понятия. Наверно, помимо тебя, кто-то видел, как произошло убийство. Не иначе, как этот кто-то ему все и рассказал.

– Но ведь он знал об убийстве на удивление много деталей. Знал даже то, что перед смертью Ибаррагирре произнес слово «ГАЛ».

Барбонтин нахмурился:

– Он знал про ГАЛ, говоришь?

– Ну да. Я, кстати, тоже знаю, – проговорила Риэ с издевкой и пошла в сторону писо.

Барбонтин последовал за ней.

– Погоди-ка. Чаю со мной не выпьешь где-нибудь неподалеку?

Риэ захотелось выложить ему все, что ей стало известно сегодня в библиотеке, и посмотреть на реакцию Барбонтина.

– Согласна.

Первый этаж дома, где находилось ее писо, занимал магазин мехов.

На стене под вывеской магазина можно было различить остатки когда-то написанной здесь фразы: «SOY CRUEL, USO PIEL».[я так жестока, что ношу мех – примечание автора] Наверное, это было делом рук какой-нибудь организации по защите животных, но рифма «круэль – пиэль» – лучше некуда.

Они прошли мимо писо и направились в сторону площади Санта-Ана.

Вошли в кафе, обращенное фасадом к площади, уселись за столиком в углу и заказали кофе. Музыкальный автомат, какие стояли в каждом кафе, гремел мелодией «Ла Кукарача».

– А вы случайно оказались рядом с моим домом? – спросила Риэ.

Барбонтин потер нос:

– И рад бы сказать, что поджидал там тебя, но врать не буду – честно говоря, я подумал, а вдруг еще кто-то видел то убийство, вот и решил расспросить вокруг, поискать свидетелей. И, судя по всему, не ошибся: свидетели, видимо, действительно были.

– А я в этом не уверена. Не думаю, что кто-то кроме меня слышал последние предсмертные слова Ибаррагирре.

– Ну тогда откуда же Понсе узнал о ГАЛ?

– Вот это как раз и интересно. Особенно, если вспомнить, что и вы, и майор Клементе так старались скрыть детали этого дела.

Барбонтин наклонился к ней и тихо проговорил:

– Ты ведь только что сказала, что знаешь, что такое ГАЛ, так?

– Знаю. Это вовсе не Гальвес и не Гальван, а «Групо террорист…»

Барбонтин прижал палец к губам и еле заметно покачал головой. Эта осторожность была совершенно излишня – в реве музыкального автомата люди за соседними столиками и так не смогли бы услышать их разговор.

Риэ продолжала, не обращая внимания на его знаки:

– Сегодня я ходила в библиотеку, просматривала газеты за последние годы. Узнала немало: в частности, о суде над неким полицейским по имени Хосе Амед, которого обвиняют в причастности к серии убийств ГАЛ. Ну и продвинутое у вас, однако, государство – полицейский работает в спайке с незаконной группировкой.

Барбонтин поерзал на месте, стараясь скрыть смущение, взял чашку кофе, отпил, затем закурил.

Риэ все наседала:

– Но и это еще не все. Вы ведь попытались скрыть от меня тот факт, что Ибаррагирре был бойцом ЭТА, и именно поэтому его убрал убийца из ГАЛ.

На лице ее собеседника промелькнуло замешательство.

– И кто же внушил тебе такую мысль?

Риэ отвела глаза.

– Да это же совершенно очевидно – немного подумать, и любой поймет. Просто я слишком многого не знала, вот и не поняла все сразу.

– Я умолчал о ГАЛ потому, – начал оправдываться Барбонтин, – что и сам тогда точно не знал, их рук это дело или нет. У меня вовсе не было намерения скрыть от тебя какие-либо факты. И вообще, ты – иностранка, зачем же я буду втягивать тебя в такую заваруху. О твоем же благе пекусь.

– Ну что, теперь вам, может, и спасибо еще сказать?

Барбонтин криво улыбнулся:

– После ареста Амеда ГАЛ затаился. Но организация, конечно, еще существует и рано или поздно возобновит свою деятельность. Нам необходимо их остановить.

– Уже возобновила.

Барбонтин вздохнул.

– Пожалуй, ты права, – нехотя согласился он. – Я на девяносто процентов уверен в том, что мужчина в черном плаще – наемник из ГАЛ.

– А скажите, тот журналист, Понсе, ведь он знал даже то, что я видела убийцу. Я вот и думаю, не мог ли кто-то из полицейских или следователей, приехавших на место преступления, рассказать ему об этом?

Глаза Барбонтина блеснули.

– Эту возможность исключить нельзя. Но ведь и ты могла проболтаться.

– Я? Да с какой стати я… – Риэ запнулась.

Она вдруг вспомнила о Кадзама Симпэй. Ведь в тот вечер она, нарушив данное майору Клементе обещание, рассказала обо всем Кадзама. Без колебаний открылась ему, выложила всю правду, вероятно потому только, что он был японцем, как и она сама.

Девушка почувствовала на себе внимательный взгляд Барбонтина.

– Что с тобой? Кому-то ты все-таки сказала?

– Нет, никому.

Чтобы скрыть волнение, Риэ отпила немного кофе. Вообще-то, у нее не было никаких оснований доверять Кадзама.

Лучшая защита – нападение.

– А вы с майором Клементе? Как насчет вас?

– Ерунда. Зачем нам… – начал Барбонтин, но тоже вдруг запнулся.

– Ну? – напирала Риэ.

Барбонтин нехотя произнес:

– Да вот, вспомнил… Однажды мельком видел, как этот Понсе выходил из кабинета майора. Получается, они знакомы.

От изумления Риэ на мгновение онемела.

– Неужели вы хотите сказать, что это майор сообщил Понсе о деталях убийства?

Барбонтин изменился в лице.

– Ты сначала думай, а потом говори. И не вздумай брякнуть что-нибудь в этом роде при майоре, поняла?

9

Когда Рюмон вернулся в агентство после обеденного перерыва, еще не было двух.

На его столе лежала записка.

Рюмон узнал почерк заведующего отделом срочных новостей Араки Дзин. В записке говорилось:

«Тебе надо немедленно зайти в кабинет директора Кайба».

Рюмон поднялся на пятый этаж, где находился кабинет директора.

Девушка-секретарша кивнула ему так, будто уже знала, в чем дело, и показала рукой в сторону кабинета.

Здание, которое занимало агентство Това Цусин, было сделано по старинке из песчаника, и отделка и оборудование также уже изрядно устарели. Не был исключением и кабинет директора.

На диване с потертой кожаной обивкой сидели лицом друг к другу директор агентства Кайба Рэндзо и глава отдела срочных новостей Араки.

На столе между ними лежал проект испанского репортажа, который Рюмон на прошлой неделе подал Араки.

– Прошу прощения. – Рюмон, наклонив голову в поклоне, присел рядом с Араки.

Тот подался вперед и постучал по проекту пальцем:

– Директор хочет с тобой поговорить насчет вот этого.

Араки был крупным мужчиной, за пятьдесят, с коротко стриженными седыми волосами, носил очки в оправе янтарного цвета. Совсем недавно его повысили в должности, и из отдела социальных новостей он был переведен в заведующие отделом срочных новостей.

– Я тут пролистал твой проект. Мне он показался вполне интересным, – произнес Кайба звучным голосом.

Кайба был мужчина лет сорока пяти, с горящим взглядом. Одет он был элегантно – костюм из шотландки с изысканным галстуком из ткани пейсли. Он был худощав, но широк в плечах и ростом не мал. Его взгляд, жесткий и упорный, подавлял собеседника.

Рюмон ответил с некоторым напряжением в голосе:

– Спасибо. Еще не знаю, что из всего этого получится, но если вы даете «добро», я обещаю сделать все, что в моих силах.

Каждый раз, когда Рюмон оказывался рядом с Кайба, его охватывало какое-то смешанное чувство – благоговейный страх и желание перечить всему, что тот говорил.

Разница в возрасте между ними была больше десяти лет, но, несмотря на это, по отношению к своему еще молодому начальнику Рюмон почему-то всегда испытывал что-то вроде чувства соперничества.

Кайба был женат на дочери Кайба Кивако, президента рекламной компании «Дзэндо», владевшей большим пакетом акций агентства Това Цусин. Молва гласила, что Мисаки, дочь Кивако, влюбилась в него с первого взгляда. Женившись на ней, Рэндзо стал членом рода Кайба. До свадьбы его фамилия была Хирано, и работал он маклером на бирже.

Роду Кайба вообще не везло с наследниками, и как покойный отец Кивако, так и ее муж были приняты в род для его продолжения.

Став членом рода Кайба, Рэндзо поступил работать не в «Дзэндо», как ожидалось, а в агентство Това Цусин.

Там он показал себя как необыкновенно находчивый и сообразительный служащий и сразу стал первым кандидатом на повышение. Два года назад он поднялся до поста главного редактора агентства.

И «Дзэндо» он номинально числился управляющим на полставки.

Кивако одновременно с «Дзэндо» была президентом Това Цусин, но два года назад, подняв зятя до пивного редактора, ушла со своего поста и числилась в агентстве в качестве консультанта. Теперь свои силы она отдавала в основном работе на посту председателя «Дзэндо».

Считалось, что таким образом Кивако готовила фундамент для того, чтобы сделать зятя президентом Това Цусин.

Кайба быстро перелистал проект.

– Ты вот скажи мне, есть ли хоть какая-то вероятность того, что этот бывший доброволец, Сато Таро, еще жив?

– Объективно говоря, пожалуй, было бы вернее считать, что его уже нет в живых, – честно ответил Рюмон. – Однако в гражданской войне в Испании принимало участие так мало японцев, что я думаю, будет неплохо, если удастся узнать хоть что-нибудь о судьбе Сато Таро – независимо от того, жив он сейчас или мертв.

Кайба выпятил нижнюю губу и задумчиво проговорил:

– Ведь этот Сато родился в Токио, правильно? Если допустить, что он вернулся из Испании целым и невредимым, вполне возможно, что он и сейчас живет и здравствует либо в самом Токио, либо где-то в пригороде. Не следует ли поискать его здесь, прежде чем отправляться в Испанию?

– Вы совершенно правы. Я тоже одно время думал разыскать его, проверив людей с тем же именем в телефонном справочнике и по регистрационной картотеке населения. Однако я понял, что обе составляющие его имени – и Сато, и Таро – настолько распространены, что найти одного конкретного Сато Таро вовсе не просто. К тому же, если мне не изменяет чутье, Сато Таро – имя не настоящее. Поэтому я и решил, что дело пойдет гораздо быстрее, если я слетаю в Испанию и соберу там как можно больше информации, необходимой для установления его личности.

Кайба скрестил руки на груди:

– Но подумай, а что если ты доедешь до Испании, сам понимаешь, ближний свет, а дело кончится пшиком – мол, «съездил, поискал, да только он давно помер».

– Но ведь даже если Сато Таро уже действительно нет в живых, – вставил Араки, – эта поездка не пропадет даром. Последнее время Испания в центре внимания по самым разным поводам, и если, скажем, сделать репортаж о том, как идут приготовления к Олимпиаде в Барселоне и всемирной выставке в Севилье, поездка вполне окупится.

Кайба на секунду задумался, потом покачал головой:

– Нет, гоняться за двумя зайцами – еще хуже. Пусть об Олимпиаде и всемирной выставке даже не думает. Если уж браться за дело, нужно поклясться себе достать этого добровольца хоть из-под земли. – Он перевел взгляд на Рюмона.

Тот расправил плечи:

– Совершенно с вами согласен. Если же судьба распорядится так, что найти его не удастся, я готов стать первым специальным корреспондентом в Мадриде и, если надо, жить и умереть там.

Араки рассмеялся:

– Ну-ну, самоуправства со служебными командировками я не потерплю.

Кайба тоже рассмеялся, но вскоре снова принял серьезный вид.

– Ну раз ты едешь с таким настроением, все пойдет как надо. Испанским ты, говорят, владеешь прекрасно и, я думаю, еще удивишь нас всех своими успехами.

– Обещаю приложить для этого все свои силы.

Кайба снова перевел взгляд на проект:

– Послушай, той единственная нить – это куном, так? Скажи-ка, как он выглядел?

Рюмон достал блокнот и показал Кайба рисунок, сделанный рукой Куниэда.

Кайба озадаченно воззрился на него:

– Да, форма крайне необычная, не так-то просто этот кулон описать.

– Бывший дипломат, которому я обязан информацией, не был уверен в том, что помнит все четко – дело-то давнее. Но мне кажется, что именно благодаря своей необычной форме это украшение может стать отправной точкой моих поисков.

Кайба вернул блокнот и решительно произнес:

– Ладно, согласен. Немедленно оформляй документы для поездки в Испанию. Я подготовлю приказ.

Рюмон встал с дивана и сделал самый низкий и учтивый поклон.

– Большое спасибо.

Рюмон и думать не мог, что ему удастся так легко добиться разрешения не только у Араки, но даже у самого Кайба, вот почему результат разговора, хоть он этого не показал, очень удивил его.

Он еще раз поклонился обоим и торопливо, боясь, как бы Кайба не переменил своего решения, вышел из кабинета директора сам не свой от радости.

Вернувшись в отдел срочных новостей, Рюмон первым делом подвинул к себе телефон.

Вынув блокнот, нашел нужный номер – домашний номер Кабуки Тикако, который она, поколебавшись, все же дала ему.

На том конце никто не отозвался. Он трижды набирал номер, но безрезультатно.

Вздохнув, Рюмон положил трубку.

Отогнав на время мысли о Тикако, Рюмон занялся составлением плана поездки.

Во-первых, необходимо было доделать накопившуюся работу, во-вторых, потребуется некоторое время, чтобы подготовиться к репортажу. Без этого нельзя, иначе в Испании ему придется немало помучиться с поисками японца-добровольца, сражавшегося на стороне мятежников. Так что лучше бы уже здесь, в Токио, наметить хоть какое-то направление для поисков. И то надо, и это надо – в общем, на сборы уйдет не меньше недели.