Текст книги "Косые тени далекой земли"

Автор книги: Осака Го

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 29 страниц)

Это был прирожденный бизнесмен, но, к сожалению, у него не было сына, который смог бы наследовать родовое имя и основанные Кайба компании, ему пришлось найти преемника на стороне и женить его на своей дочери Сино. Я слышала, что брак их состоялся в тридцать третьем году эры Мэйдзи.[1900 г.]

Зять Кайба Сюнсай, Номияма Сохэй, был в то время известным журналистом, печатался в «Ёродзу Тёхо»[Ежедневная газета, основанная в 1892 г.] и других газетах. Он сдался на уговоры деда и присоединился к управлению «Дзэндо».

Через два года после свадьбы у Сохэй с Сино родился сын и наследник рода Кайба, Мицуру. Сохэй оказался прекрасным предпринимателем, однако этим его способности, как оказалось, не ограничивались: он весьма отличился по женской части и прослыл невероятным бабником.

Дело дошло до того, что однажды он сошелся с молоденькой девушкой по имени Катано Таки, служившей в ресторане японской кухни высокого класса в районе Симбаси, и она родила от него ребенка. Было это в седьмом году эры Тайсё.[1918 г.]

Таки назвала родившуюся девочку Кивако и воспитала ее вне брака, как ребенка содержанки. Я и есть эта девочка.

В пятом году эры Сёва[1930 г.] про наше с матерью существование узнали в доме Кайба. Сюнсай и Сино были вне себя от ярости. Сохэй бегал между домом Кайба и матерью, но так и не смог ничего уладить.

Мать моя, устав от бесконечных распрей, покончила с собой, тем самым поставив в этой истории точку.

Что она хотела доказать своей смертью – я не знаю. Быть может, она напилась допьяна, почувствовав всю глубину безысходности своего положения, и во внезапном порыве отчаяния приняла яд. Я хорошо помню, что смерть ее не столько огорчила меня, сколько озадачила.

Я осталась совсем одна, и по настоянию дома Кайба меня отправили в Мексику.

В Мексике жили родители моей матери и ее младший брат Садао, и зарабатывали они на жизнь работой на нефтяном месторождении. Они эмигрировали в девятом году эры Тайсё[1920 г.] из префектуры Вакаяма. Мать тогда отказалась ехать вместе с ними и выбрала вместо этого жизнь сО мной в Японии.

Я не стану распространяться здесь о том, какие тяготы мне пришлось испытать в детстве, когда я жила вместе с матерью. Не думаю, что ты можешь даже представить себе, как относились в те времена к внебрачному ребенку.

Моя мать, на которую работа в увеселительных заведениях наложила свою печать, пила беспробудно до своего смертного часа. Я тоже с малых лет приучилась к спиртному. Как ты увидишь, эта привычка еще скажется на моей судьбе.

В Мексике я жила в нищете и лишениях, но психологически мне, пожалуй, было там гораздо легче. Я стала называть себя Мария и начала жизнь заново».

Задыхаясь от волнения, Рюмон оторвался от письма и стал вспоминать. Номияма, которого Гильермо упомянул на складе букинистического магазина Грина, был Номияма Сохэй. Рюмон однажды встретил это имя в очерке, напечатанном в одном экономическом вестнике.

И это, и все остальные данные из только что прочитанного отрывка полностью совпадали с тем, что рассказал ему Гильермо.

47

Рюмон слез с кровати и подошел к окну.

Дней десять назад его перевезли из Лондона в эту больницу на западе Токио, чтобы дать ему время восстановить силы после операции. Медсестра утверждала, что в хорошую погоду из окна можно увидеть гору Фудзи, но пока ему еще ни разу не повезло.

Рюмон сел на стул и вернулся к письму Кивако.

«Теперь о Гильермо.

Среди людей, которые в девятом году эры Тайсё[1920 г.] одновременно с семьей Катано эмигрировали из префектуры Вакаяма в Мексику, был человек по имени Хосоя Кацудзи.

Хосоя был близким другом моего дяди Садао, и, хотя они были намного старше меня, оба они любили меня как родную сестру. Встреча с Хосоя изменила всю мою жизнь.

Ты и сам скоро поймешь это.

Хосоя Кацудзи и есть тот, кого ты ищешь, – тот японец, служивший в Иностранном легионе под именем Гильермо, или Сато Таро.

Хосоя был старше меня на тринадцать лет, но с первой же встречи я увидела в нем мужчину. Хотя я была еще девчонкой – мне было тогда лет двенадцать-тринадцать, – созрела я чрезвычайно рано; наверное, в этом виновата среда, в которой я росла. Я уже тогда инстинктивно понимала, как привлечь к себе внимание мужчины.

Вначале Хосоя обращался со мной как с ребенком, но я становилась все привлекательнее, и со временем он стал обращать на меня все больше внимания.

Не прошло и двух лет после нашей встречи, как мы полюбили друг друга всем сердцем и познали телесную близость.

Вскоре я забеременела и в пятнадцать лет стала матерью.

Это будет для тебя неожиданностью, но моя дочь – твоя мать, Кадзуми».

Рюмон покачал головой. Неожиданностью это для него не стало. Он уже мал это от Гильермо. Скорее удивление у неге вызывало то, насколько непохожи были Кивако) какой он ее помнил, и его мать, Кадзуми. Судя по свидетельствам Кирико и Гильермо, Кадзуми была удивительно похожа на Кивако в молодости. Однако ему никак не удавалось узнать свою мать о грузной и круглолицей женщине, какой Кивако стала в последние годы жизни.

Письмо еще не закончилось…

Кивако писала о том, что Хосоя Кацудзи получил приказ Коминтерна отправиться в Москву и что перед своим отъездом он заказал те три кулона как своего рода талисманы, чтобы они хранили троих членов семьи.

О том, что она, последовав примеру Хосоя и своего дяди, вступила в находившуюся тогда в подполье коммунистическую партию Мексики.

Как она решила поехать вслед за внедрившимся в армию Франко мужем и вступила в Интернациональную бригаду.

Что для этого ей пришлось отдать ставшую обузой дочку под опеку Нисимура Сидзуко, младшей сестры Хосоя, и ее мужа Ёскэ, которые и удочерили девочку.

Что таким образом настоящие дед и бабка Рюмона – вовсе не супруги Нисимура, а Хосоя Кацудзи и Кивако, и многое другое.

Все это в целом повторяло то, что Рюмон уже слышал от Гильермо в Лондоне.

«Я добралась вместе с дядей в Испанию в январе двенадцатого года эры Сёва.[1937 г]

Мне было тогда всего восемнадцать, но, чтобы ко мне относились как к взрослой, я прибавила себе четыре года, когда подавала документы на паспорт.

К тому времени я уже успела стать убежденной сталинисткой. Мое трудное детство и нищета, в которой я жила в Мексике, укоренили во мне идею, что единственный путь к защите угнетенных – коммунизм.

И во имя Сталина, ведшего людей к коммунизму, я была готова не колеблясь взяться за любую работу. Ни проводившиеся в России репрессии, ни убийства бежавших за границу изменников нисколько не поколебали мое благоговение перед Сталиным.

Поэтому, когда в Интернациональной бригаде меня определили работать под началом Каридад дель Рио Эрнандес (она, кстати, мать того Рамона Меркадера, который убил Льва Троцкого), я с радостью выполняла все задания, которые мне поручали.

Каждый раз, когда во мне говорила совесть, я обращалась за поддержкой к алкоголю. Стоило мне выпить, и меня будто подменяли. Алкоголь вовсе не отшибал мне память, нет. Просто, пьянея, я становилась хладнокровнее и могла, не задумываясь, совершить любую жестокость. В моем случае алкоголь действовал как укол анестезии, только нечувствительным становилось не тело, а совесть.

Как просто было бы сказать, что алкоголь – это своего рода болезнь… Но этому никто не поверит, даже я сама. Наверное, у меня это наследственное, от матери. И, как мне кажется, по несчастью, эта дурная наследственность перешла и к моей дочери Кадзуми, и к тебе, моему внуку.

В блокноте, который ты найдешь вместе с этим письмом, – доскональный отчет о преступлениях, которые я совершила, служа под началом Каридад. Если бы ты знал, как тяжела мне мысль, что ты узнаешь обо всем. И я понимаю, как тяжело тебе будет читать о моих преступлениях. Но я хочу, чтобы ты знал, что делает алкоголь с человеком. И надеюсь, что это знание поможет тебе бросить пить.

Я прошу об одном: прочитав мои записи, сожги их, никому не показывая».

Рюмон поднял глаза на лежавший на столе блокнот.

Истертая кожаная обложка будто с насмешкой встретила его взгляд.

Ему никогда и в голову не приходило, что Кивако, которая без устали порицала его за привязанность к спиртному, в прошлом сама была алкоголичкой. Значит, правы были Кирико и Гильермо, когда говорили, что, выпив, Мария вела себя так, будто ее подменили.

Та же наследственность была и у ее дочери Кадзуми, которая, напившись, захлебнулась в ванне, и у ее внука.

Вдруг Рюмону страшно захотелось выпить. Уже давно у него и капли пива во рту не было: врачи запретили. Долго ему не продержаться… Сможет ли он когда-нибудь бросить пить?

Отогнав лезшие в голову беспорядочные мысли, он вернулся к письму.

«Теперь о Гильермо. Он с самого начала был на той стороне, то есть в лагере мятежников, правда, в первое время мы все же несколько раз связывались друг с другом через лазутчиков, которые были в обоих лагерях. Но прошло полгода, он совершенно перестал давать о себе знать.

Как я узнала потом, Гильермо разочаровался в Сталине и его методах и принял решение перейти на сторону Франко. По его словам, даже Франко был все же меньшим злом, чем Сталин.

И действительно, глядя на теперешнее положение в Союзе и в Восточной Европе, хочешь не хочешь, а приходится признать, что сталинизм до неузнаваемости исказил идею коммунизма. И мне кажется, что этот бурный поток, размывающий старые основы, теперь уже никому не остановить».

Она была совершенно права.

Если бы Кивако прожила еще три дня и дожила до 9 ноября, она смогла бы стать свидетельницей поворотного пункта в истории – падения Берлинской стены.

«Последний раз я встретилась с Гильермо случайно в тринадцатом году эры Сёва,

1938 г.] в Париже.

Я как раз собиралась доставить в советское посольство некоего Орлова – высокопоставленного сотрудника НКВД, который зарезал моего дядю.

И вдруг перед нами, откуда ни возьмись, вырос Гильермо.

Вместо того чтобы помочь мне, он ударом сбил меня с ног и помог Орлову бежать на Запад. Он предал не только Сталина, но и меня. Нет слов описать, насколько я была потрясена его поступком.

Итак, мой дядя погиб, Гильермо меня бросил, и я осталась в Париже одна. И поскольку я не сумела предотвратить побег Орлова, мне были отрезаны все пути, кроме одного – затаиться где-нибудь в таком месте, куда не дотянется длинная рука Сталина и партии.

Я постаралась затеряться в гуще парижской жизни и начала все заново.

Должна тебе сказать, что для одинокой женщины жизнь в чужой стране требует поистине нечеловеческих усилий. В конце концов, стараясь не привлекать к себе внимания, я попыталась установить контакт с парижским отделением Това Цусин – информационным агентством, которое возглавлял мой отец Сохэй.

Глава парижского отделения Игараси Кёскэ был человеком с размахом.

Я смогла снискать его расположение своими давно испытанными приемами, назвала свое настоящее имя и заручилась его покровительством. Как ты и сам знаешь, Игараси после возвращения в Японию женился на мне и принял фамилию Кайба.

Вскоре после нашего знакомства я переехала к нему жить и начала занятия живописью и дизайном. Одновременно начались и уроки другого рода – отвыкания от алкоголя…

Подчиняясь суровым наставлениям Игараси и под строгим его надзором я начала мучительную битву с алкоголизмом. Это испытание было одним из самых тяжких в моей жизни, но мне все же удалось до возвращения в Японию вырваться из пут, которыми связал меня алкоголь.

Я и сейчас благодарна Игараси за то, что он мне в этом помог».

Рюмон вздохнул. Бот, значит, что заставило ее побороть болезненное пристрастие к алкоголю…

Выходит, что познакомились они с Игараси еще в Париже.

«На прошлой неделе ты позвонил мне из Мадрида, чтобы спросить о супружеской паре по фамилии Нисимура.

Я тогда ответила тебе, что они числились в Интернациональной бригаде под именами Рикардо и Мария и что после роспуска бригады бежали в Париж, где я с ними и встретилась. Разумеется, все это ложь.

Помнишь, я сказала тебе, что они несколько раз помогли нам с Игараси спастись от фашистской организации «Круа де Фё»?[Огненные крестоносцы – примечание автора] Но, подумай, ведь организацию «Круа де Фё» распустили еще тогда, когда был сформирован первый Народный фронт Леона Блюма…[Блюм Леон (1872–1950) – французский политический и государственный деятель, лидер Французской социалистической партии (СФИО). В 1902 г. вступил в возглавлявшуюся Ж. Жоресом Социалистическую партию. В

1919 г. был избран в палату депутатов, выступал против присоединения СФИО к Коминтерну и стал одним из главных организаторов ее раскола в 1920 г. В июне

1936-го – июне 1937 г. и в марте – апреле 1938 г. Блюм возглавлял правительство Народного фронта, которое осуществило ряд значительных социальных реформ.]

Поскольку произошло это в июне одиннадцатого года эры Сёва,[1936 г.] то есть незадолго до начала гражданской войны в Испании, получается, что к моменту, когда я перебралась из Испании во Францию, эта организация уже не существовала. Если бы ты разбирался в новейшей истории Франции, ты бы сразу сообразил, что я тогда просто сказала первое, что взбрело мне в голову».

Рюмон помрачнел.

И правда, он знал французскую историю намного хуже, чем испанскую. Если бы он разбирался в ней лучше, он бы сразу усомнился в рассказе Кивако и гораздо раньше смог бы докопаться до истины.

«Как раз в это время всю Европу охватил пожар войны.

В марте четырнадцатого года эры Сёва[1939 г.] – через несколько месяцев после начала моей новой жизни – армия Франко свергла правительство Республики, и испанская гражданская война закончилась. Спустя еще полгода нацистская Германия оккупировала Польшу и началась Вторая мировая война.

Осенью того же года произошло еще одно событие, ставшее поворотным пунктом в моей жизни.

По работе в Париж приехал Домото Кэндзиро – крупная фигура в японских финансовых кругах того времени, и в разговоре с ним Игараси услышал чрезвычайно важную новость.

Домото был с давних пор близким другом моего отца и рассказал Игараси следующее. Мой сводный брат Кайба Мицуру – единственный наследник рода – примерно год назад умер и теперь, таким образом, некому передать родовое имя. Поэтому отец наводил справки в Мексике и в Испании, делая все возможное, чтобы отыскать меня.

По-видимому, отец убедил свою жену Сино в необходимости внести меня в семейный список, чтобы не дать угаснуть роду Кайба. Я слышала, что, поскольку Кайба Сюнсай к тому времени уже умер, Сино не решилась очень уж противиться решению мужа.

Для меня этот факт стал бесценной возможностью окончательно порвать с моей былой жизнью. Одновременно, став наследницей рода Кайба, я принесла бы облегчение душе моей покойной матери Таки.

Через Игараси я дала знать Домото, что я и была той самой Кивако, дочерью Кайба Сохэй, которую он разыскивал. Я слышала, что, когда Домото передал эту новость отцу, тот на радостях устроил в саду салют из шампанского, после чего газон представлял собой весьма жалкое зрелище.

Я точно не знаю, как отец подготовил почву к моему приезду. Но, так или иначе, в январе следующего, пятнадцатого, года эпохи Сёва[1940 г.] я приехала в Японию как дочь Кайба Сохэй, причем считалось, что я возвратилась после долгой учебы в Париже. Я ступила на родную землю впервые после моего отъезда в Мексику – впервые за десять лет.

В следующем году закончилась Тихоокеанская война, и Игараси вернулся из Европы в Японию.

Зная, сколь многим я была ему обязана, отец решил женить его на мне и сделать наследником родового имени. В то время Игараси было сорок два, но женат он еще не был.

Поскольку Хосоя Кацудзи уже давно не подавал о себе вестей, сердце мое было свободно, и, не переча воле отца, я вышла замуж за Игараси. Было мне тогда двадцать восемь лет.

Когда я узнала о твоем плане отправиться в Испанию на поиски Гильермо, новость эта, не скрою, взволновала меня до глубины души. С одной стороны, я понимала, что, скорее всего, Кацудзи давно уже погиб, с другой – желала, чтобы он все-таки был еще в живых. Я хотела узнать о том, как он прожил свой век, но боялась, что, если он уцелел, мое прошлое может выйти наружу.

Хотя я и распорядилась, чтобы Синтаку Харуки изо всех сил мешал тебе в поисках, какой-то частью сознания я всегда верила, что такой журналист, как ты, преодолеет все препятствия и доберется до правды; эти два противоречивых чувства боролись в моем сердце. Иногда мне казалось, будто я наблюдаю за игрой, от исхода которой зависит моя судьба.

Столько же беспокойства доставляла мне на протяжении долгих лет несчастная судьба Кадзуми.

Вернувшись в Японию, я послала письмо супругам Нисимура, чтобы удостовериться, все ли с ней в порядке. Сидзуко ответила мне пространным и прочувствованным письмом, в котором писала, что Кадзуми жива и здорова, что она растет, считая себя их дочерью, и что она, Сидзуко, не хотела бы, чтобы я объявляла себя настоящей матерью девочки и тем самым разрушала их домашний очаг.

В ответ я описала ей свое новое положение и предложила свою помощь, если в ней будет нужда.

Сидзуко и потом время от времени писала мне, рассказывая о том, как растет Кадзуми. Все письма, которые я получила от нее, ты найдешь вместе с этим моим письмом. Я думаю, прочитав их, ты сможешь хорошо представить себе, какой была твоя мать в детстве.

В новогодние праздники двадцать девятого года эры Сёва[1954 г.] супруги Нисимура погибли в автокатастрофе.

Новость о том, что Кадзуми, у которой не осталось родных, после их смерти решила приехать в Японию, взволновала меня до глубины души. Она мне потом рассказала, что родители беспрестанно внушали ей, что, если с ними что-нибудь случится, она должна обратиться ко мне.

К тому времени отец мой, Сохэй, уже умер, но мачеха, Сино, и мой ныне покойный муж, Кёскэ, были живы. Моей дочери от Кёскэ, Мисаки, тогда было пять лет. Я никак не могла принять Кадзуми в мою семью. Поэтому я представила ее как дочь моих благодетелей и устроила все так, чтобы я смогла поддерживать ее, не включая при этом в семейный круг.

Меня очень огорчило, когда Кадзуми объявила, что хочет открыть бар, и я старалась, как могла, отговорить ее.

Ведь в каком-то смысле именно алкоголь и искалечил мне жизнь. Как же я могла на это согласиться?

Но в конце концов я сдалась на уговоры Кадзуми, для которой открытие бара было первым шагом к финансовой независимости. Взяв с нее слово не прикасаться к спиртному во время работы в баре, я скрепя сердце снабдила ее необходимым капиталом.

Только подумай, какую злую шутку сыграла со мной судьба! После всех мук, которые мне пришлось перетерпеть, чтобы избавиться от власти спиртного, я помогала своей родной дочери открыть бар!

Если бы ты знал, какое облегчение я почувствовала, когда Кадзуми рассказала мне, что будет жить вместе с твоим отцом! Она устроила мне встречу с ним, и я с первого взгляда поняла, что с этим человеком Кадзуми найдет свое счастье.

Меня печалит то, что они так и не отпраздновали свою свадьбу как подобает.

И, главное, я не могу простить себе, что способствовала ее смерти: напившись, она захлебнулась в ванне. Как проклинала я себя, когда услышала об этом от твоего отца! Ведь на самом деле виновата моя кровь, кровь алкоголички…

Я лелеяла в сердце тщетную надежду, что когда-нибудь смогу открыться перед ней, назвать ее дочкой… Почему мне довелось пережить своего собственного ребенка?

Мои муки немного облегчило то, что она оставила мне тебя. Ведь мне удалось сделать для тебя хотя бы частично то, что я не успела сделать для нее…

За окном рассвет. Я и не заметила, как быстро пролетела ночь.

Прости, что письмо получилось таким длинным. Я хотела бы написать еще многое, но, пожалуй, пора поставить точку.

Закончив письмо, я выпью.

Я не притрагивалась к алкоголю уже целых пятьдесят лет. Интересно, какой у него вкус? Я выпью столько, сколько смогу. Затем приму снотворное.

Надеюсь, мне удастся умереть. Умереть той смертью, которой я только и заслуживаю.

Напоследок хочу, чтобы ты знал: тебя ждет подарок – от бабушки внуку. Что это – поймешь потом. И прошу тебя, не отказывайся: мне совершенно необходимо, чтобы ты принял его.

Эти тридцать лет ты заменял мне Кадзуми. Ты был единственной опорой в моей жизни. Я хочу поблагодарить тебя за это.

Спасибо тебе. И прощай».

Рюмон встал, подошел к раковине и ополоснул лицо.

Некоторое время он стоял неподвижно, прижав полотенце к лицу, давая себе время успокоиться.

Принимать снотворное ей уже не понадобилось. Она едва успела выпить полбутылки где-то припрятанной текилы мексиканского производства, когда инфаркт свалил ее с ног.

Причину инфаркта не оглашали, и узнал ее Рюмон уже после своего возвращения в Японию, от отца.

Рюмон вложил письмо обратно в конверт. Затем спрятал конверт вместе с блокнотом в бумажный пакет. И только кулон положил в карман пижамы.

Открылась дверь, и вошел Сабуро.

Присев на стул, он самым будничным тоном проговорил:

– Ну, как на душе у человека, нашедшего свою бабушку?

Рюмон, вздрогнув, посмотрел отцу в глаза.

В лондонской больнице Рюмон познакомил отца с Гильермо. Сабуро также встречался и с женой Гильермо Леонорой и с его сыном Дональдом. Тем не менее, подумав о будущем семьи Гринов, Рюмон решил не говорить отцу о том, что его мать была дочерью Гильермо и Кивако.

Разумеется, Грины тоже не стали распространяться об этом. У Гильермо не было ни малейшего желания возвращаться в Японию, и он твердо решил дожить свою жизнь в Англии.

Таким образом, Сабуро не знал, что Гильермо был дедом Рюмона, и считал его всего лишь тем японским добровольцем, которого его сын отыскал, выполняя рабочее задание.

И вдруг Сабуро заявляет, что Кивако – бабушка Рюмона.

– Ты что, письмо читал, что ли? – рассердившись, спросил его Рюмон.

Сабуро усмехнулся:

– Ну вот еще, стану я читать чужие письма. Я просто догадался. Я все эти тридцать пять лет наблюдал со стороны, как Кивако держится с Кадзуми и с тобой. И вывод мог быть только один. То же самое и с Гильермо – наверняка ты здорово ошарашил старика, когда наконец вышел на него. Потому-то я тогда тебе по телефону и посоветовал не особенно копаться в прошлом.

Эпилог

Декабрьский ветер развевал полы пальто.

Рюмон Дзиро пересек площадь перед Маруноути – северным выходом токийского вокзала

– и вошел в парадный вход агентства Това Цусин. Никуда не сворачивая, поднялся на пятый этаж и направился к кабинету директора.

Молоденькая секретарша, избегая его взгляда, молча показала на дверь кабинета.

Он вошел внутрь. Сидевший на кушетке Кайба Рэндзо встал и холодно поприветствовал его.

– Рад видеть тебя живым и здоровым. Присаживайся.

Живым и здоровым? Неужто у него не нашлось более сердечных слов для сотрудника, который вернулся из командировки с исполосованным рукой убийцы животом?

Рюмон молча кивнул.

Кайба сухим тоном проговорил:

– Твоя просьба об увольнении, с которой ты обратился ко мне тогда по телефону, удовлетворена. Заявление на бланке установленного образца можешь подать потом.

– Я уже знаю, что вы удовлетворили мою просьбу. Из лондонского отделения никто, кроме Фукай, не пришел проведать меня в больнице. Но я бы попросил вас не держать на Фукай за это зла – мы с ним одновременно поступили на службу в фирму, и пришел он ко мне только ради старой дружбы.

Почуяв иронию, Кайба побагровел.

Рюмон заметил, что директор заметно нервничает.

– Мне нужно сказать тебе пару слов насчет Кабуки Тикако. Мы не успели договорить с тобой в тот раз, когда я звонил в Мадрид.

– Я же сказал вам, что в оправданиях нужды нет.

– Я хочу объяснить тебе свои поступки, а не оправдать их.

– Я не хочу слышать ни оправданий, ни объяснений. Скажу вам одно: если вы действительно любили ее, вам не следовало втягивать ее в разные грязные интриги.

Кайба машинально переспросил:

– Втягивать? В интриги?

– Именно. Я знаю всю подоплеку этой истории. Знаю, что вы тайком прочитали личный блокнот председателя Кайба. Что решили придать ее прошлое огласке, стараясь не пачкать при этом рук. Что для этого вы использовали Кабуки Тикако и устроили так, чтобы она подбросила мне приманку и я бы сам вызвался съездить в Испанию собрать материал.

Кайба долго смотрел на Рюмона напряженным взглядом.

– Даже если и так, – тихо проговорил он, – доказать-то ты ничего не сможешь, не так ли?

– Ничего доказывать я не собираюсь, да и необходимости в этом тоже не вижу. Я не понимаю одного: зачем вы вообще пошли на все эти хитрости, чтобы именно сейчас сместить председателя с ее места. Она была уже в летах, немного терпения, и власть сама перешла бы к вам в руки.

Кайба встал и взад-вперед прошелся по комнате, что выглядело несколько театрально. Затем остановился и, наставив на Рюмона палец, проговорил:

– Да не мог я больше ждать, пойми. Ты хоть знаешь, сколько мне пришлось ждать? Восемнадцать лет, понимаешь, восемнадцать лет прошло с тех пор, как я стал членом этого рода. И что я от них получил? Ты думаешь, мое нынешнее положение искупает все эти годы ожидания? Главный редактор, член совета директоров агентства Това Цусин… Утешение слабое.

– Весьма сочувствую.

Кайба побагровел, но, тем не менее, продолжил:

– Сейчас и в Това Цусин, и в «Дзэндо» президентами служат люди, не связанные с родом Кайба. Чтобы держать меня на коротком поводке, она намеренно назначила президентами людей со стороны, людей, которые, не имея реального веса, ходили у нее по струнке. А она ведь говорила мне, когда я женился на Мисаки: «Рано или поздно ты наследуешь родовое дело». Я и не думал, что это ее «рано или поздно» затянется так надолго. Это был высший промысел, что она скончалась.

Рюмон посмотрел на него с негодованием:

– Промысел? Вы, должно быть, шутите. Это вы отняли у нее жизнь, вы, да и я тоже. И на вашем месте я бы сознался в своем преступлении, если не перед людьми, то хотя бы перед самим собой.

Кайба не дрогнул.

Опершись обеими руками о спинку кушетки, он подался всем телом вперед.

– А как же насчет ее самой и насчет ее преступлений? – парировал он. – Кайба Кивако в молодости безжалостно убивала многих ни в чем не повинных людей. И эти преступления не оправдать тем, что совершены они были во время гражданской войны. Более того, она ухитрилась сохранить свои деяния в тайне и преспокойно дожила до сих пор. На мой взгляд, она вообще зажилась на этом свете.

Рюмон не ответил.

С этим человеком разговаривать было бессмысленно. Действительно, и сейчас, спустя несколько десятков лет со времен гражданской войны, то, что совершила тогда Кивако, вне всякого сомнения, было преступлением. И все, что Кайба предпринял против нее, как ни крути, уголовному наказанию не подлежало.

Дочь Кивако Мисаки была единоутробной сестрой его матери Кадзуми и приходилась Рюмону родной теткой. Таким образом, Кайба был ему сводным дядей.

Знает ли он об этом? Разумеется, при желании узнать это было бы не так трудно.

Однако просвещать Кайба на эту тему у Рюмона не было ни малейшего намерения. Другой дядя, с которым он познакомился в Лондоне, – Дональд Грин, был ему гораздо ближе. И не только потому, что с ним его связывало кровное родство.

При мысли о том, сколько лет Кайба держал Тикако в своих руках, немая ярость закипала в груди.

Рюмон не мог поверить, что этот человек действительно собирался связать свою судьбу с Тикако. Даже если он и любил ее, он никогда бы не решился поступиться ради нее своим положением в обществе и своим капиталом.

Еще не совсем зарубцевавшаяся рана, которую оставил на его теле нож Маталона, вдруг заныла.

– Давайте закончим этот разговор. Лучше объясните мне, зачем вы вызвали меня сегодня.

Будто очнувшись от сна, Кайба выпрямился и демонстративно взглянул на часы.

– Да, я как раз собирался тебе объяснить. Я позвал тебя для того, чтобы свести с одним человеком.

Он нажал кнопку на подлокотнике дивана.

Не прошло и десяти секунд, как раздался стук в дверь и в кабинет вошел не знакомый Рюмону полноватый человек.

Беспрестанно кланяясь, он прошел по кабинету, бережно придерживая черный кожаный чемоданчик, и сел рядом с Кайба на диван.

– Позвольте представить вас друг другу, – проговорил Кайба. – Господин Хакамада, юрисконсульт и душеприказчик покойной Кайба Кивако. А это – Рюмон Дзиро, бывший сотрудник агентства Това Цусин.

Слово «бывший» гулко отозвалось в ушах Рюмона. Он, не вставая, кивнул в знак приветствия.

Кайба взглянул на Хакамада и с многозначительным видом произнес:

– Ну, сэнсэй, прошу вас ознакомить Рюмона с создавшимся положением.

Хакамада сжал свои пухлые руки в кулачки и откашлялся.

– Господин Рюмон, мне нужно сообщить вам кое-что, связанное с завещанием покойной Кайба Кивако.

Рюмон вдруг вспомнил, что в конце письма Кивако предупреждала об ожидающем его подарке.

Театрально выдержав паузу, Хакамада продолжал:

– Председатель Кайба в своем завещании оставила вам акции «Дзэндо» на два миллиона иен и акции агентства Това Цусин на пятьсот тысяч иен. Ваш пакет составляет двадцать процентов акций «Дзэндо» и десять процентов акций Това Цусин, и его общая стоимость – сто двадцать пять миллионов иен. Так гласит завещание, которое покойная написала перед смертью.

Хотя лицо Рюмона осталось совершенно бесстрастным, новость эта совершенно ошеломила его.

– Разумеется, – торопливо добавил Хакамада, – вы можете отказаться от вашего права на наследство. Чтобы получить его, вам придется заплатить огромный налог и выполнить массу весьма обременительных формальностей.

Кайба поднял руку:

– Я, конечно же, не стану советовать тебе отказаться от наследства. Но могу предложить тебе вот что: уступи свои акции мне. Я уже приготовил наличные, чтобы скупить их у тебя по цене выше рыночной. Что скажешь?

Рюмон достал сигарету и закурил.

Уголком глаза он видел, что Кайба наблюдает за ним. Взгляд его беспокойно блуждал по комнате, то и дело возвращаясь к Рюмону: очевидно, скрыть свое нетерпение он просто не мог. Как не похоже это было на обычное хладнокровие Кайба.

Состава акционеров этих двух компаний Рюмон не знал. Да и вряд ли Кивако оставила бы Рюмону все свои акции.

Но, судя по той поспешности, с которой Кайба подступил к нему с предложением перекупить его акции, можно было заключить, что этот пакет акций давал определенный вес.

Кайба наконец не выдержал и прервал молчание:

– Поскольку ты уже практически подал заявление об уходе, поддерживать дальнейшие отношения с «Дзэндо» и агентством Това Цусин тебе наверняка будет не по душе. Что же касается нового места работы, в этом можешь полностью положиться на меня. Ну, что скажешь?

Рюмону вдруг стало смешно.

Перед глазами отчетливо встало лицо Кивако, сияющее торжествующей улыбкой.

Рюмон погасил сигарету в пепельнице и медленно поднялся.