Текст книги "Косые тени далекой земли"

Автор книги: Осака Го

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 29 страниц)

В этот момент книжная полка накренилась еще ниже. Стена книг начала осыпаться.

Получив удар по голове, Маталон свалился на книги. Полка, столкнувшись с соседней, развалилась на части. Книги лавиной обрушились на всех троих.

Рюмон попытался было вытащить девушку из-под завала, но падающие книги, будто лавина отделили его от нее.

На его глазах Маталон и Тикако полностью исчезли из виду, погребенные под горой книг.

Рюмон, не медля ни секунды, снова бросился к этой книжной горе. Выкликая имя девушки, он разбрасывал, раскапывал книги, стараясь отыскать ее.

Вдруг раздался крик Гильермо:

– Нашел! Вот тут!

Между книгами виднелась рука Тикако.

Рюмон схватился за эту руку, и вместе с Гильермо они что было сил потянули ее на себя.

Вскоре они смогли высвободить Тикако из книжного плена.

На спине девушки, на белом свитере, расплывалось пятно крови. Ягодица, куда пришелся первый удар, была тоже в крови.

Гильермо расчистил место от книг, снял пиджак и расстелил на полу.

Рюмон уложил на него девушку лицом вниз. Затем снял свой пиджак и подложил ей под голову.

Гильермо схватил его за плечо:

– Прости… Напрасно это я…

– Не важно. Сейчас главное – вызвать как можно быстрее «скорую».

– Понимаю.

Гильермо поднялся.

Внезапно со стороны входа донесся звонок.

Рюмон прислушался: казалось, кто-то звал его с улицы.

– Рюмон! Ты тут? Открой мне дверь, Рюмон!

Рюмон раскрыл рот. Он готов был поклясться, что услышал свое имя.

– Рюмон! Это Клементе. Открой дверь!

Рюмон с изумлением понял, что голос и правда принадлежал Клементе. Но как же ему удалось найти его здесь?

Рюмон взглянул на Гильермо:

– Откройте ему, я его знаю.

Гильермо кивнул.

– Смотри не давай ей двигаться и говорить, понял? – Не дожидаясь ответа, он исчез в проходе.

Рюмон посмотрел на девушку. Лицо Тикако стало смертельно бледным.

Рюмон снял рубашку, скомкал ее и прижал к ране на спине. Тикако издала слабый стон.

Рюмон сжал ее руку, бессильно лежащую на полу.

– Прости… Прости, что все так получилось, – проговорил он.

Пальцы девушки едва заметно шевельнулись в ответ.

С ее губ сорвался вздох:

– Прости меня… Я предала… Не любила… тебя. Кайба… Рэндзо. Забудь меня… Прошу тебя.

– Ее голос прервался.

Слова Тикако ошеломили его. Кайба Рэндзо…

Заставив себя не думать об этом, он снова обратился к ней, не отпуская руку:

– Молчи. Тебе сейчас нужен покой.

– Забудь… меня. Найдешь… другую… обязательно.

Рюмон зарылся лицом в ее волосы.

Он вдруг понял, что Тикако пыталась сказать ему. И сердце его больно защемило в груди. Теряя эту девушку, он теряет все, что ему было дорого в жизни. От одной этой мысли он едва не лишился рассудка.

Тикако еле слышно захрипела.

Рюмон приподнялся. Воды! Нужно дать ей напиться. Он быстро вскочил на ноги.

Вдруг гора обвалившихся книг зашевелилась. Рюмон вздрогнул.

Отбросив накрывавшие его книги, Маталон резким движением поднялся на ноги. От неожиданности Рюмон на мгновение совершенно растерялся.

Со свистом выпустив воздух из легких, Маталон поднял к глазам окровавленный нож и, оскалив зубы, молниеносным прыжком бросился на Рюмона. Увернуться было невозможно.

Живот пронзила обжигающая боль.

Не обращая на боль внимания, Рюмон обхватил горло противника обеими руками и что было сил сдавил его.

Хрипя, Маталон нанес еще один удар ножом Рюмону.

Рюмон застонал от боли, но все же не отпустил его. Повалив противника на гору книг, он из последних сил сжал его горло. Этот человек поднял руку на Тикако. От этой мысли Рюмон почти обезумел.

Маталон судорожно махал руками.

Улучив момент, Рюмон наступил коленом на локоть его правой руки и всей тяжестью навалился на своего противника. Маталону не хватало воздуха, и, пытаясь освободиться, он бился под телом Рюмона, будто одержимый бесом.

Из раны Рюмона потоком хлынула кровь, и в глазах потемнело. Пальцы слабели с каждой секундой. Ну давай же, еще немного… Если не покончить с этим мерзавцем, и в смерти не найдешь покоя.

Но вот хватка Рюмона, вцепившегося Маталону в горло, ослабла.

В следующую секунду сильный удар ногой в грудь отбросил его назад, и Рюмон распластался на спине. Попытался встать, но мускулы живота уже отказывались повиноваться.

Маталон, шатаясь, поднялся на ноги.

Наклонился над ним, смеясь. Рюмон сжал зубы.

В эту секунду кто-то вдруг перепрыгнул через него и всем телом обрушился на Маталона. В сгустившемся перед глазами тумане на мгновение блеснула лысина Клементе.

Послышался грохот очередной обваливающейся книжной полки.

Рюмон оперся на локти и перевернулся на живот. Попытался приподняться, но на это сил уже не хватило.

Сквозь туман, застивший ему глаза, Рюмон разглядел Тикако, лежавшую на полу поодаль от него.

Впиваясь ногтями в пол, он пополз к ней. С каждым вдохом в легкие забивалась пыль. Он мучительно закашлялся.

– Тикако… – позвал он девушку, нащупав ее руку, лежавшую бессильно на полу, но не услышал собственного голоса.

Рука девушки была холодна как лед. Он крепко сжал ее пальцы. Они остались совершенно неподвижными.

Вдали послышался голос Клементе:

– Держись. Сейчас «скорая» приедет.

Видно, ему удалось справиться с Маталоном. Слава богу.

Из глубин тела, будто фонтаном, забил расплавленный свинец. Сознание окутал белый туман.

Перед внутренним взором на мгновение промелькнуло улыбающееся лицо Тикако.

45

На площадь Колумба в Мадриде стеклось множество народа.

Был четверг, 16 ноября 1989 года. В этом море людей, начинавшемся на проспекте Ла Кастельяна, находились Ханагата Риэ и Кадзама Симпэй.

Умерла Долорес Ибаррури.

Два месяца тому назад у нее началось воспаление легких, и ее срочно положили в больницу. Она пролежала там месяц, ее состояние несколько улучшилось, и в середине октября ее выписали. Однако долго она не продержалась: в конце концов преклонный возраст – девяносто три года – взял свое, и пять дней назад, в воскресенье, она скончалась.

И сегодня здесь, на площади Колумба, проводилась панихида по усопшей.

Еще до начала гражданской войны Долорес прославилась как несгибаемая воительница за дело коммунизма, тогда-то ее и прозвали Ла Пасионария.[Цветок Страсти – примечание автора. Псевдоним Ибаррури «Пасионария» часто переводится на русский как «неистовая» или «пламенная». Долорес Ибаррури впервые подписалась этим псевдонимом в 1918 году под своей статьей в рабочей газете «Бискайский шахтер». Газета выходила в канун Страстной недели – «Пасьон де Кристо», – и Долорес, скорее всего, имела в виду не «страсть» как сильное чувство, а «pasion» – «страдание». Таким образом, ее псевдоним, быть может, вернее переводить как «мученица».] Когда разразилась гражданская война, Долорес стала символом Демократического народного фронта, завоевав сердца людей своим прославленным даром красноречия:

– Но пасаран![они не пройдут – примечание автора]

– Лучше умереть стоя, чем жить на коленях!

– Лучше быть вдовой героя, чем женой труса! Все ее афоризмы в мгновение ока облетали лагерь республиканцев, а потом и весь мир.

Республика пала, потерпев поражение в битве с мятежной армией Франко, и Долорес пришлось бежать из Испании в Москву, но и оттуда она продолжала активно руководить партией.

Ей удалось снова ступить на родную землю только в 1977 году, когда после смерти Франко в Испании началась либерализация и коммунистическая партия смогла наконец выйти из подполья…

Поэт Рафаэль Альберти[Альберти Рафаэль (1902–1999) – испанский поэт, коммунист, друг Гарсиа Лорки. Многие годы провел в эмиграции. В Испанию вернулся в 1977 г.] читал стихи, посвященные памяти Долорес.

В августе 1936-го, в день, когда прославленный Федерико Гарсия Лорка был расстрелян по приговору мятежников, именно Альберти читал по радио стихи, посвященные его памяти.

Воцарившуюся на площади тишину нарушали лишь едва слышные всхлипы. Неподалеку стоял старик, который, замерев, внимал каждому слову поэта, не вытирая слез, катившихся по морщинистому лицу. Может быть, он был одним из тех, кто когда-то последовал пламенному призыву Долорес и взялся за оружие?

– Коммунистическая партия сейчас в упадке, но о Долорес все-таки не забыли, – прошептал Кадзама на ухо Риэ. – Смотрите, сколько народу собралось на ее панихиду.

– И правда. Только что-то грустно, что она умерла в такое время.

– Такое время? А какое сейчас время?

– В тысяча девятьсот тридцать восьмом году, в Барселоне, как раз в ноябре, состоялась церемония роспуска Интернациональных бригад. Насколько я помню, это было пятнадцатого ноября.

– То есть как раз пятьдесят один год тому назад?

– Ну да. И в тот день Долорес обратилась к солдатам с трогательными словами: «Вы – история. Вы – легенда. Мы вас никогда не забудем».

Альберти закончил чтение стихов, затем с траурной речью выступил генеральный секретарь коммунистической партии Ангита. Следом на площади раздался голос самой Долорес. Было объявлено, что это запись, сделанная во время празднования ее девяностолетия. Всхлипывания на площади стали еще слышнее.

Даже сейчас, когда от возраста голос Долорес ослабел, время от времени в нем прорывалась звонкая нота. В голосе, казалось, была сосредоточена вся жизнь этой женщины, жизнь, проведенная в ожесточенной борьбе.

– Друзья, споем же вместе «Интернационал»! – закончила Долорес свою речь, и заполнившие площадь люди, все как один, подняли кверху кулаки и с громкими восклицаниями отдали честь, как во времена Народного фронта. Вскоре в буре криков послышалась песня, она становилась все громче и громче, будто могучим потоком увлекая за собой все больше людей. Вскоре песней гремела уже вся площадь, захлестывая Риэ неодолимой волной звуков.

Риэ и Кадзама и не заметили, как тоже запели «Интернационал». Ими управляли вовсе не идеология, не сухие доктрины, а нечто большее – некая первобытная энергия человеческого сообщества. Та энергия, которую, сама того не сознавая, утратила Япония.

Песня закончилась. Риэ взяла Кадзама за руку, и вместе они выбрались из толпы.

Они шли по улице Генуя, которая вела от площади Колумба в восточном направлении. Погода была неважная, и хотя солнце временами ненадолго выглядывало из-за облаков, настоящего испанского блеска в нем не было.

– Смотрите, – Кадзама показал пальцем в сторону проезжей части, – вон там – Клементе, или мне кажется?

Риэ посмотрела туда, куда он показывал, и действительно увидела майора Клементе, который курил сигарету, прислонившись к дверце припаркованной у тротуара машины.

– И правда. Значит, уже успел вернуться из Лондона.

Восемь дней назад Клементе позвонил из Лондона и оповестил Риэ о том, что Маталон настиг Рюмона Дзиро и Кабуки Тикако и что они оба лежат в больнице с ножевыми ранениями. Клементе попросил Риэ приехать, чтобы помочь разъяснить обстоятельства дела Скотланд-Ярду, а также чтобы дать знать о происшедшем в Японию.

Хотя столь неожиданное развитие событий сильно потрясло ее, Риэ приняла решение не колеблясь и немедленно вылетела вместе с Кадзама в Лондон.

Оба они оказали Скотланд-Ярду посильную помощь в расследовании, связались с родственниками Рюмона и Тикако в Японии и подготовили все необходимое для их приезда.

Только три дня назад первый этап расследования наконец закончился, и они смогли вернуться в Мадрид.

Заметив их, Клементе бросил сигарету на землю и растер ее ботинком.

Дождавшись, пока Риэ и Кадзама подойдут к нему, Клементе проговорил:

– Я у вас обоих в долгу.

Риэ слегка кивнула:

– Ну что вы. Когда вы прилетели?

– Вчера во второй половине дня.

– Вы не знаете, когда Рюмон и Тикако смогут вернуться в Японию?

Клементе закрутил свои кайзеровские усы и, помрачнев, произнес:

– Думаю, не так уж скоро. Ведь у Рюмона весь живот изрешечен.

– А что с Маталоном? – встрял Кадзама.

– Он еще в Скотланд-Ярде. Сейчас на правительственном уровне ведутся переговоры о передаче его в наши руки. Рано или поздно придется за ним съездить.

– На мой взгляд, такого опасного человека лучше оставить там. Я спать спокойно не смогу, если узнаю, что этот бандит неподалеку. Что если он добьется условного освобождения или побег устроит – что нам тогда делать?

Клементе взглянул на рукав пиджака и щелчком стряхнул пылинку.

– На вашем месте я бы, не раздумывая, уехал в Японию. Уж туда-то он за вами вряд ли последует.

Кадзама пожал плечами, но промолчал.

– Скажите, а вас-то что сюда привело? – спросила Риэ у Клементе. – Уж наверняка не желание увидеться с нами, верно?

– Само собой. Ходят слухи, что правые задумали помешать похоронам нашей Пасионарии, вот я здесь и дежурю. Кстати, вам здесь торчать не советую: на неприятности нарветесь.

Действительно, по всей дороге были расставлены вооруженные полицейские.

– Ну тогда до свидания, – проговорила Риэ. – Будьте внимательны в самолете – не то Маталон улучит момент да прирежет вас за обедом столовым ножом.

Клементе усмехнулся в ответ:

– Сделаю все, что в моих силах.

Риэ и Кадзама продолжили свой путь по улице Генуя.

– Ну, сэнсэй, – поинтересовался Кадзама, – какие у вас теперь планы?

Риэ на секунду задумалась, затем медленно проговорила:

– Возвращаюсь в Японию.

Кадзама удивленно взглянул на нее:

– Неужели? По правде говоря, я спрашивал о ваших планах на сегодня.

– Ой, прости. Понимаешь, что-то меня вдруг домой потянуло.

– Маталона небось испугались? – шутливо спросил он.

– Вот еще. Нет, просто за этот месяц мне как-то стало легче – проблемы, от которых я уехала, можно даже сказать, сбежала в Испанию, наконец перестали меня тревожить. Я и сама не знаю почему, наверное, во многом благодаря тебе.

Кадзама почесал затылок:

– Но если вы, сэнсэй, уедете, кто же за меня будет в ресторанах платить? Я тогда тоже назад поеду.

– Я бы на твоем месте не стала возвращаться. Людям вроде тебя в Японии не место. Ты там задохнешься. Оставайся лучше здесь.

Кадзама глубоко вздохнул:

– Тоже верно… Тут, кстати, и Казанова наш меня к себе работать зазывает…

– Синтаку, что ли?

– Он самый. Господин Казанова, видите ли, изволил уйти с поста главы мадридского отделения «Дзэндо» и решил основать здесь свою собственную фирму. Я, правда, толком ничего не знаю: он мне только вчера об этом сказал.

Риэ изумленно посмотрела на него:

– Неужели? А ты уверен, что он тебя не разыгрывал?

– Как мне показалось, он был настроен очень даже серьезно. Может, приключилось что в главном отделении фирмы…

Интересно, что могло заставить такого человека, как Синтаку Харуки, решиться пуститься в свободное плаванье?

– И что же, Симпэй, ты думаешь пойти к нему?

– Даже не знаю. Если идти, то так только, карманные деньги подзаработать.

Они вышли к площади Алонсо Мартинеса.

Кадзама остановился.

– Мне нужно сегодня сходить в «Лос Гатос». Там будет поминальная хуэрга[Банкет – примечание автора] в честь Хоакина. Веселье будет – не хуже панихиды по Пасионарии. Не хотите со мной?

Риэ покачала головой:

– Сейчас не смогу. Мне нужно некоторое время побыть одной, собраться с мыслями. Я и занятия в последнее время запустила, пора уже настраиваться на рабочий лад.

– Ясно, – кивнул Кадзама, затем обнял Риэ за шею и поцеловал прямо в губы.

Риэ поспешно оттолкнула его. Несколько подростков, проходивших мимо, звонко присвистнули, выражая свое полное одобрение происходящему.

– Что тебе вдруг в голову взбрело? Посреди улицы… – негодующе обратилась к Кадзама Риэ, но тот провел языком по губам и рассмеялся.

– Вы же говорите, что собрались обратно, в Японию. Вот и попрощались.

– Ну не сегодня же прямо я уеду. У меня еще в университете есть занятия, во всяком случае до конца года.

– Отлично. Значит, тогда снова смогу вас поцеловать.

Риэ, не выдержав, рассмеялась:

– Ну что с тобой делать. Но смотри: рискуешь лишиться серебряного зуба.

Кадзама, почесывая затылок, уходил все дальше, и Риэ вдруг почувствовала, что у нее слезятся глаза.

Как бы там ни было, скоро придется возвращаться в Японию.

46

Рюмон попробовал пошевельнуться.

Однако тело осталось совершенно неподвижным, словно его связали по рукам и ногам. Хотя он полностью пришел в себя, своего тела Рюмон совершенно не чувствовал: казалось, будто все, кроме головы, куда-то исчезло.

Скрипнув, открылась дверь.

В палату вошла Тикако в длинном больничном халате. Она подошла к нему осторожно, стараясь не разбудить.

Рюмон приподнял голову:

– Как ты себя чувствуешь? Рана уже заживает?

– Да. А ты как? Я думала, ты спишь.

– Все в порядке. Прости, что втянул тебя в это дело.

Тикако остановилась рядом с кроватью:

– Ничего. Мы оба остались живы – разве плохо?

– Неплохо. Но если ты меня поцелуешь – будет еще лучше.

– Глупенький ты мой.

Тикако нагнулась, ее губы потянулись к его губам. Но вдруг за спиной девушки мелькнул чей-то силуэт.

Лицо Маталона, нереальное, будто лицо призрака, вынырнуло из темноты. Занеся над головой сжимавшую нож руку, он опустил ее вниз, еще миг, и лезвие ножа вонзилось бы девушке в спину.

– Нет! – крикнул Рюмон и от звука собственного голоса проснулся.

Больничную палату освещало бессильное солнце ранней зимы. Его бросило в дрожь.

– Что с тобой? Дурной сон приснился? – раздался голос рядом с ним.

Рюмон повернулся и увидел отца. Сабуро, который сидел на стуле рядом, с беспокойством заглядывал ему в лицо.

Рюмон вытер рукавом пижамы выступивший на лбу пот.

– Ага. Каждый день один и тот же. Ты когда приехал?

– Минут пятнадцать назад. Ты так хорошо спал, я решил тебя не будить.

Рюмон сполз с кровати на пол и дошел до уборной. Некоторое время дрожь не отпускала его.

Справляя нужду, он приподнял край пижамы и посмотрел на живот. Швы уже сняли, и обе раны начали заживать, но смотрелся его живот ужасающе – прямо как у Франкенштейна.

Рюмон вернулся в палату, а Сабуро достал из сумки бумажный сверток, заклеенный лентой.

– Я вообще-то думал дождаться, пока тебя выпишут, но потом решил, что особенно тянуть тоже смысла нет. Вот и принес. – Он протянул сверток Рюмону.

На свертке изящным почерком были выведены иероглифы: «Господину Рюмону Дзиро, передать лично в руки».

– Это еще что такое?

– Тебе, на память от Кайба Кивако. Мне передал этот сверток семейный адвокат, которому вверены ключи от ее сейфа. Сказал – сыну отдайте.

Рюмон взглянул на сверток с интересом.

Кайба Кивако умерла, так и не придя в сознание после инфаркта. Она так и не дождалась, пока Рюмона, прооперировав, наконец отправят в Японию.

Он сорвал клейкую ленту и развернул сверток.

Внутри оказался блокнот в потертой кожаной обложке, пачка писем и запечатанный конверт.

Из записной книжки на постель выпал какой-то блестящий предмет. Рюмон взглянул на него. Предметом оказался кулон.

Рюмон взял его в руки.

Кулон этот, вне всяких сомнений, был совершенно такой же, как и те два, которые ему приходилось видеть раньше. Рюмону вспомнились слова Гильермо, что подобных кулонов всего было три.

Три буквы «К». Три кулона.

Рюмон взял в руки блокнот в кожаной обложке. Он был довольно тяжелый. Тревожное чувство почему-то сдавило грудь.

Сабуро встал.

– Знаешь, я, вообще-то, еще не обедал. Схожу-ка, что ли, вниз, в столовую.

Не дожидаясь ответа, он вышел из палаты. Что-то подсказало ему, что сейчас сыну нужно остаться одному.

После некоторого колебания Рюмон положил блокнот, пачку писем и кулон на стоявший рядом с кроватью столик и взял в руки письмо. Как он и думал, на конверте были выведены те же слова: «Господину Рюмону Дзиро, передать лично в руки».

Внутри оказалась целая стопка сложенных вчетверо листков почтовой бумаги.

На секунду он почувствовал искушение оставить письмо непрочитанным. Ведь сейчас, когда Кивако уже не было в живых, никакими словами его боль не облегчить.

Некоторое время он колебался, но отложить листки в сторону все же не смог.

Он развернул письмо и начал читать.

«Дзиро-сан!

Раз ты читаешь это письмо, меня, скорее всего, уже нет в живых. Или, лучше сказать, я надеюсь, что меня уже нет в живых.

Ты наверняка отыскал Гильермо. Я знаю, что он еще жив. Знаю это не рассудком, а сердцем.

И, если я права, такому превосходному журналисту, как ты, непременно удастся отыскать его – это дело времени.

Я поняла, что это неизбежно, еще в тот день, когда ты убедил Кайба Рэндзо в необходимости отправиться в Испанию на поиски Гильермо. Мне сообщили об этом сразу после того, как Рэндзо дал тебе разрешение.

Скрывать имя моего осведомителя теперь уже нет смысла. Это – твой начальник, глава отдела срочных новостей Араки. Еще тогда, когда он состоял в отделе социальных новостей, он работал на меня и передавал мне во всех подробностях все закулисные интриги агентства Това Цусин.

И особенно все то, что касалось моего зятя, Рэндзо.

Рэндзо плетет бесконечные интриги, пытаясь подорвать мое влияние в обеих компаниях

– «Дзэндо» и Това Цусин.

Хотя тебе это вряд ли интересно.

Получив донесение от Араки, я немедленно дала ему указание отправить тебя в

«Дзэндо» на встречу с заведующим иностранным отделом Хамано. В «Дзэндо» этой весной открыли отделение в Мадриде, возглавляет которое уже известный тебе Синтаку Харуки. Я попросила Араки, чтобы он во что бы то ни стало заставил Хамано свести вас с Синтаку».

Рюмон оторвался от чтения.

Тот самый Араки Дзин, глава отдела срочных новостей, работал на Кивако своего рода шпионом? Ему бы и в голову не пришло, что Араки – этот суровый пуританин – способен на такое.

«Разумеется, добряк Хамано не догадывался, что все произошло по моей указке. Кстати, мое появление во время твоей встречи с Хамано тоже было вовсе не случайно. Я рассудила, что Хамано, узнав, что ты – мой знакомый, станет подгонять Синтаку еще усерднее.

По правде сказать, это я по просьбе одного знакомого приняла Синтаку на работу в

«Дзэндо», и человек он столь же честолюбивый, сколь и работящий.

Втайне от Хамано я позвонила в Мадрид, обещала Синтаку пост заведующего иностранным отделом и потребовала взамен сотрудничество. Он должен был водить тебя по ресторанам, показывать достопримечательности и всячески мешать твоей работе, не оставляя тебя ни на минуту во все время твоего пребывания в Испании, и при этом подробно докладывать мне обо всем, что тебе удалось выяснить.

Я понимала, что, сколько бы он ни досаждал тебе, ты все равно посчитаешь, что он лишь выполняет указания своего начальника, Хамано, и тебе и в голову не придет, что на самом деле за Синтаку стою я. Потому я и решилась на это».

Перед глазами всплыло лицо Синтаку Харуки – очки в металлической оправе и короткие усики.

В Испании Синтаку лип к Рюмону как пиявка, приставая с бесконечными расспросами о ходе его работы. Хотя Рюмона это раздражало он тем не менее приписывал поведение Синтаку ненасытному любопытству, свойственному этому человеку, и в конце концов даже несколько привязался к нему.

При мысли о том, что все это время Синтаку руководило одно лишь честолюбие, на Рюмона словно повеяло холодом.

«Синтаку с похвальным старанием докладывал мне обо всех твоих действиях и о продвижении твоей работы. Слушая его отчеты, я понимала, что ты неотступно идешь по следам Гильермо, и чувствовала, что скоро все выходы будут мне отрезаны.

Только что Синтаку позвонил мне в последний раз. Сейчас у нас – шестое ноября, одиннадцать вечера. По словам Синтаку, ты вскоре отправишься на площадь Эспанья, встречаться с Кирико.

Когда я узнала, что Кирико еще жив и что ты сумел отыскать его, у меня потемнело в глазах. Кирико хорошо знает и меня, и то, чем я занималась в Испании. Я поняла, что все кончено.

Я уже знаю, что ты взял с собой фотографию твоих дедушки и бабушки и твоей матери, а также тот кулон, который достался тебе от нее. Встретившись с Кирико, ты узнаешь, что Рикардо и Мария были убийцами на службе у Сталина. Также прояснится и то, что эти двое и супруги Нисимура – разные люди. К тому же ты наверняка узнаешь и то, что твоя мать – вылитая Мария.

Пожалуй, уже хватит. Я признаюсь.

Я и есть Мария».

Строчки письма расплылись перед глазами.

Рюмону не хватало воздуха, и он несколько раз сделал глубокий вдох.

Рюмон уже знал это, и все же теперь, когда он прочитал ее собственное признание, слова Кайба Кивако отозвались болью в его сердце.

Те три буквы «К», о которых говорил ему Гильермо, обозначали имя самого Гильермо – Кацудзи, имя его дочери Кадзуми и настоящее имя Марии Катано – то есть Кивако.

Другими словами, именно Кивако и была его родной бабушкой.

Рюмон собрался с духом и снова взялся за письмо.

«Меньше всего я хотела, чтобы о моем прошлом узнал именно ты. Но теперь уже ничего не поделаешь. Мои преступления не искупить и за век.

Скорее всего, твою поездку в Испанию подстроил не кто иной, как хитроумный Рэндзо. Я не знаю, как у тебя появилась идея выступить с этим проектом, но у меня нет ни малейших сомнений в том, что он приложил к этому руку.

Случилось это ранней весной. Рэндзо вместе с семьей (моей родной дочерью Мисаки и внучкой Юкико) пришел ко мне в гости. В момент их приезда я разбирала в своей комнате ценные бумаги, оставив дверцу сейфа открытой.

Внезапно в комнату вбежала женщина, которая помогает мне по хозяйству, со словами, что Юкико, только войдя в дом, поскользнулась в прихожей, ударилась головой о пол и потеряла сознание. Насколько я поняла, по дороге в машине ее укачало и у нее случился приступ малокровия. Я все бросила и выбежала из комнаты.

За исключением тебя, на данный момент моя внучка Юкико – единственная, у кого в жилах течет кровь Кайба и кто мог бы продлить наш род. Чтобы не дать нашему роду иссякнуть, придется последовать примеру предыдущих трех поколений и сделать наследником родового имени ее будущего мужа. Но если с ней что-нибудь случится, это станет невозможным.

Сама не своя от волнения, я сперва распорядилась, чтобы ей постелили футон в дальней спальне, приготовила грелку со льдом, нашла нюхательную соль и вызвала доктора – другими словами, развила бурную деятельность, пытаясь привести Юкико в чувство.

И вдруг осознала, что Рэндзо нигде не видно.

Я сразу вспомнила, что выбежала из комнаты, оставив сейф открытым. Если Рэндзо увидел его содержимое, произошло непоправимое.

Я немедленно бросилась в свою комнату.

Рэндзо там не оказалось, но дверца сейфа, которую я, выходя, оставила распахнутой, теперь была плотно закрыта. Снова открыв сейф, я проверила содержимое. Хотя ничего не пропало, я с первого взгляда поняла, что в нем кто-то рылся.

Я заглянула в гостиную, находившуюся несколько в отдалении от моей комнаты, и нашла там Рэндзо, который пил бренди в полном одиночестве. Он взглянул на меня, и по холодному выражению его глаз я поняла, что он все видел.

Говоря «все», я имею в виду блокнот в кожаной обложке и кулон – две вещи, которые я собираюсь положить в предназначенный тебе сверток.

Я содрогнулась от ужаса.

Прочитав записи в моем блокноте, Рэндзо, вне всяких сомнений, рассудил, что может использовать их, чтобы отстранить меня от власти и самому занять мое место.

В этом блокноте я подробно записала все обстоятельства моей преступной жизни в Испании. И хотя местами записи идут по-испански, суть он наверняка ухватил без труда. Стоит ему опубликовать эту информацию, и я могу навсегда распроститься с моим положением как в фирме, так и в обществе.

Рэндзо – честолюбец. Именно благодаря этому я и остановилась на его кандидатуре, когда искала мужа для Мисаки. Но теперь его честолюбие обернулось против меня. Насколько я понимаю, он решил, что не станет дожидаться моей смерти.

Между ним и Мисаки не осталось уже ни капли любви. И, хотя конкретные имена мне неизвестны, по моим сведениям, личная жизнь у него весьма насыщенная. Рэндзо собирается полностью изгнать из «Дзэндо» и агентства Това Цусин всех, в ком течет кровь рода Кайба, и отдать власть кому-то из его собственного рода – рода Хирано. Или, кто знает, быть может, он намерен, прибрав власть к своим рукам, развестись с Мисаки и жениться на другой. Я знаю, что он вполне способен на подобную подлость, несмотря на свое положение приемного сына.

Я могу винить в случившемся лишь себя и свою слепоту.

Но даже у Рэндзо не хватило наглости унести блокнот с собой и обнародовать его содержимое. Он понимал, что, поступи он таким образом, люди наверняка увидели бы всю эту историю в неблагоприятном для него свете – как грязную семейную свару. Опасаясь за свою репутацию, он прибегнул к коварному плану: послать тебя в Испанию, чтобы не он, а ты, человек со стороны, раскрыл тайну моего прошлого. Хотя что его натолкнуло на эту мысль – не знаю.

Я могла бы еще много лет назад уничтожить блокнот, который теперь станет причиной моей гибели. Но я этого не сделала. С одной стороны, я боялась разоблачения, с другой, быть может, ждала, что когда-нибудь все само выйдет наружу и придет час расплаты за совершенные мною преступления».

Рюмон положил письмо лицевой стороной вниз, запрокинул голову и уставился в потолок.

Ее предположение, что всю интригу подстроил не кто иной, как Кайба Рэндзо, полностью совпадало с признанием, которое Рюмону сделала в Пилетской пещере Тикако.

Видимо, вскоре после того, как он исследовал содержимое сейфа, Рэндзо услышал от Тикако рассказ Куниэда Сэйитиро о японском добровольце, которого он встретил во время своей учебы в Испании. Имя Гильермо и странной формы кулон наверняка сразу напомнили ему об украдкой прочитанных записях в блокноте и о кулоне, который хранился вместе с блокнотом в сейфе.

Подозревая, что между Кивако и Гильермо существовала некая тайная связь, Рэндзо наметил план, чтобы удостовериться в правильности своей догадки, и решил вовлечь в него Рюмона, который, как ему было известно, хорошо разбирался в истории испанской гражданской войны.

Однако если бы он обратился к Рюмону непосредственно, то впоследствии, когда правда наконец выйдет наружу, ему уже никак не удастся сыграть задуманную роль – роль стороннего наблюдателя. Потому он и воспользовался услугами Тикако и подстроил все так, чтобы Рюмон сам обратился к нему с просьбой о командировке.

Рэндзо знал, что между Рюмоном и Тикако одно время был роман. Скорее всего, она во время ссоры с ним, под влиянием момента, призналась в этом.

Итак, идя по следу Гильермо, Рюмон непременно наткнется на прошлое Кивако. Таким образом старые грехи тещи выйдут на свет и Рэндзо сможет, ничем не рискуя, захватить власть в компаниях в свои руки. В этом состоял его план.

Но неужели Кайба действительно собирался развестись со своей женой Мисаки и жениться на Тикако, как предполагала проницательная Кивако? Не исключено. Во всяком случае, он наверняка не раз намекал ей на это, чтобы заручиться поддержкой девушки.

Сжав зубы, Рюмон вернулся к письму.

«Теперь пора написать несколько слов о себе. Ведь рассказ о том, как я прожила свои молодые годы, станет ключом и к твоему прошлому и настоящему.

Как ты и сам знаешь, фирма «Дзэндо» и агентство Това Цусин были основаны в середине Мэйдзи моим дедом, человеком по имени Кайба Сюнсай.