Текст книги "Косые тени далекой земли"

Автор книги: Осака Го

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 29 страниц)

Чтобы найти Болонского, у них имелась лишь одна путеводная нить.

Пролить свет на исчезновение Болонского, вероятно, мог цыган по имени Хоакин Эредиа, работающий на разведку правительственной армии. Болонский несколько раз упоминал его имя при Орлове, и, по-видимому, эти двое были в тесных отношениях.

Получив приказ, Борис полгода прочесывал всю территорию, находившуюся под контролем армии республиканского правительства.

Ему удалось установить всего один факт: Хоакин Эредиа, так же как и Болонский, исчез в неизвестном направлении.

Несмотря на все розыски, никаких его следов найти не удалось.

Полгода спустя Бориса внезапно вызвали в штаб, и Орлов приказал ему прекратить поиск.

Орлов заявил, что Болонский и его подчиненный – предатели, перебежавшие на сторону Франко, и строго наказал Борису сохранять это в тайне.

Борис тем не менее отослал доклад тогдашнему главе НКВД Николаю Ежову, в котором описал все обстоятельства дела, с начала и до конца.

То, что один из его подчиненных оказался предателем, можно было, безусловно, расценить как преступную халатность со стороны Орлова.

И, осведомляя об этом Ежова, Борис мог, во-первых, продемонстрировать свою лояльность в глазах начальства, а во-вторых, отплатить Орлову за то, что тот предпочел ему Болонского.

Летом 1938 года Орлов получил приказ от Ежова немедленно возвратиться в Москву.

Почувствовав опасность, Орлов немедленно бежал вместе с женой и детьми в Париж и через Канаду эмигрировал в Соединенные Штаты Америки. Опасения Орлова, что в Москве его ждут сталинские репрессии, были, скорее всего, оправданны.

Орлов, который прожил в Америке следующие десять лет, не привлекая ничьего внимания, снова предстал перед общественностью сразу после смерти Сталина, весной пятьдесят третьего. Он опубликовал в журнале «Лайф» серию сенсационных статей, изобличавших преступления Сталина.

Кроме того, в пятьдесят пятом и пятьдесят седьмом годах он предстал перед Комитетом по национальной безопасности при Сенате и дал скандальные показания о деятельности советских шпионов на территории Америки. О том, в каком трудном положении оказались из-за его разоблачений Хрущев и тогдашний глава КГБ Серов, говорить не приходится.

Михаил Жаботин прервал свой рассказ и неторопливо промочил пересохшее горло водкой. Снова закурил потухшую сигару.

– Показания, которые Орлов дал американскому Сенату, были рассекречены и опубликованы в тысяча девятьсот семьдесят третьем году под заглавием «Наследие Александра Орлова». Мой отец достал эти материалы и, прочитав их, обнаружил удивительный факт. Он и мне дал их почитать. История была совершенно невероятная.

Маталон тоже выпил водки и проговорил, скрывая нетерпение:

– Это касалось испанских золотых слитков, не так ли?

– Именно. Орлов пишет, что погрузка золота производилась в порту города Картахена. И на последней стадии погрузки ответственный сотрудник испанского министерства финансов допустил при подсчете ящиков непозволительную ошибку. Хотя наполненных золотом ящиков на самом деле было семь тысяч девятьсот, по его подсчетам выходило семь тысяч восемьсот, то есть на сто ящиков меньше.

Маталон в изумлении открыл рот:

– Целых сто ящиков? Совершенно невероятно.

– Мы с отцом тоже не верили своим глазам. Но, так или иначе, Орлов не стал указывать испанской стороне на ошибку. А Сталину, как он сам утверждает, он якобы послал донесение, предупреждая его, что золота окажется на сто ящиков больше, чем значится в документах. Но отец этому не поверил. Он посчитал, что Орлов, скорее всего, скрыл этот просчет не только от испанского правительства, но и от Сталина. Разумеется, для того, чтобы прибрать эти бесхозные ящики к своим рукам.

– Так, значит, Болонский…

– Скорее всего, получил от Орлова приказ спрятать где-то это золото. Кстати, сто ящиков золота по плану операции Орлова как раз и должны были составить два грузовика. Наверное, Болонский вместе с подчиненным во время последнего рейса вели эти два грузовика, потом по дороге отклонились от пути общей колонны – и ищи ветра в поле.

– Тогда действительно все понятно. Орлов ждал, что Болонский с ним вскоре свяжется, но прошла неделя, а о нем – ни слуху ни духу. Тогда-то он наконец и понял, что его предали, и в ярости вызвал к себе вашего отца. Верно?

– Да. Болонский, по всей вероятности, попросил Хоакина Эредиа помочь ему спрятать золото. Я думаю, что Орлов догадывался об этом и поэтому назвал его имя отцу, когда приказал ему разыскать Болонского.

Маталон допил водку и поскреб подбородок:

– Интересно, какое количество золота может поместиться в сотне ящиков?

– Судя по официальным данным того времени, выходит, что примерно шесть тонн чистого золота. Если перевести это в нынешние деньги, получается примерно пятьдесят три миллиона рублей. В вашей валюте – десять миллиардов песет, что ли?

– Десять миллиардов песет… – Маталон потерял дар речи. Сумма абсолютно невообразимая. В голове замелькали головокружительные цифры.

Жаботин уселся в кресле поудобнее:

– Ну, теперь твоя очередь рассказывать. Давай-ка выкладывай, с чего тебя вдруг заинтересовала эта история?

Маталон все не мог прийти в себя.

– Ну конечно, конечно расскажу. Один вопрос: этого цыгана, приятеля Болонского, звали Хоакин Эредиа?

Жаботин коротко кивнул:

– Именно так его и звали. Я видел его имя в мемуарах отца, доставшихся мне после его смерти.

Маталон плеснул в рюмку водки.

Он так и думал, что Жаботин назвал именно это имя, когда рассказывал ему эту историю полгода назад, но уверенности у него не было.

Теперь он знал наверняка.

Вчера поздно вечером Маталон выслеживал японку по имени Риэ и зашел вслед за ней в заведение под названием «Лос Гатос».

Эта Риэ случайно оказалась вместе с Ибаррагирре в день, когда Маталон убрал его.

Он уже давно знал ее квартиру на улице Принсипе, но пока что убивать ее не собирался. Сначала он хотел выяснить, где живет Кадзама.

Два дня назад в гостинице на улице Сан-Педро Маталон расправился с неизвестным убийцей, который пытался его застрелить. Заодно он убил и журналиста из бульварной газетенки по имени Понсе.

Но Кадзама сумел преспокойно улизнуть из ловушки, расставленной для него Маталоном.

Маталон тут же кинулся в пансион на улице Аве Мария – по адресу на бумажке, которую он взял у Понсе. Но Кадзама домой не вернулся.

Маталон провел ночь в засаде, но только напрасно потратил время. Кадзама, видимо, почуял недоброе и куда-то скрылся.

Маталону ничего не оставалось, как переменить объект слежки с Кадзама на Риэ, с которой у Кадзама, по-видимому, были какие-то свои отношения.

Риэ вроде бы днем вернулась в писо, но днем вдруг вызвала по телефону такси и поехала куда-то.

Маталон остановил проезжавшее мимо свободное такси и, стараясь, чтобы девушка его не заметила, последовал за ней. Риэ поехала в «Лос Гатос» на улице Тесоро.

Маталон выждал некоторое время на улице и вошел в заведение как раз перед началом первого отделения концерта. Риэ сидела за столиком с японцами, судя по всему ее знакомыми, и разговаривала.

Как бы невзначай Маталон спросил у бармена о Кадзама и выяснил, что Кадзама – тот человек на сцене, с серебряным зубом. То есть Кадзама работал в этом кабаке в качестве гитариста, аккомпанируя кантаору.

В перерыве Кадзама подошел к столику, где сидела Риэ и ее приятели, и весело разговаривал с ними по-японски.

Маталон наблюдал за ними, сидя за столиком неподалеку. Он был в пуховой куртке, чтобы выглядеть потолще, в охотничьей кепке и очках, поэтому не приходилось опасаться, что Риэ его узнает.

Когда кончилась вторая часть программы, к их столику подошли двое, сильно смахивавшие на полицейских, и куда-то увели Кадзама. Маталон уже видел этих двоих

– они заходили к Риэ несколько часов назад.

В чем было дело, Маталон не знал, но, так или иначе, полицейские, уведя Кадзама, полностью расстроили его планы.

Как раз тогда его внимание привлек новый персонаж.

Этим персонажем стал одноглазый кантаор Хоакин эль Оро.

Его странное прозвище и текст последнего солеа чрезвычайно заинтриговали Маталона.

Отпив водки, Маталон проговорил:

– Мне вспомнилось, что, когда вы рассказывали вашу историю о слитках Орлова, вы упоминали некоего Хоакина. По правде говоря, вчера я встретил одного человека, который вполне может оказаться тем самым Хоакином.

Пухлые щеки Жаботина затряслись.

– Да ты что, правда?

– Чистая правда. И фамилия у него была та же – Эредиа. Я проверил.

Пепел сигары упал на колени Жаботина, прикрытые полами халата, но он даже не заметил этого.

– Что-то мне не верится… У тебя есть какие-нибудь доказательства того, что этот человек, которого ты видел, и есть тот самый Хоакин?

– Хорошо, давайте рассуждать дальше и посмотрим, сойдется все или нет. Скажите, что еще писал ваш отец о Хоакине в своих мемуарах?

Жаботин стряхнул пепел с колена и встал. Он торопливо вышел из гостиной.

Вскоре вернулся, держа в руках самодельную книгу в кожаном переплете.

– Это и есть мемуары, написанные собственной рукой моего отца. Я надеюсь когда-нибудь опубликовать их, – проговорил он и, снова усевшись в кресло, начал перелистывать страницы. – Отцу удалось установить, что Хоакин был человеком среднего роста, худым, и в то время ему было лет двадцать пять – тридцать. Здесь сказано еще, что он, когда рыбачил, часто пел песни.

– Тому Хоакину, которого я нашел, сейчас за восемьдесят, то есть возраст, во всяком случае, сходится. К тому же он мастер петь песни. Ну, что скажете? По-моему, сомневаться не приходится.

Жаботин беспокойно заморгал:

– Но постой, это еще ничего не доказывает.

Маталон не обратил на эту реплику ни малейшего внимания.

– Скажите мне вот еще что. Ваш отец не упоминал ли в своих мемуарах кого-то еще, связанного с поисками Болонского? Врагов, товарищей – кого угодно.

Жаботин несколько секунд недовольно смотрел на Маталона, но вскоре, сдавшись, снова перевел взгляд на мемуары.

– Действительно, здесь есть еще несколько имен. Во-первых, упоминается русский по фамилии Гришин – советник при разведке правительственной армии, который был дружен с Хоакином. Этот Гришин использовал Хоакина как агента и встречался с Болонским, но о исчезновении последнего, по его собственным словам, ничего не знал.

Сделав паузу, он продолжил:

– Гришин в тысяча девятьсот тридцать восьмом году был убит по приказу Сталина. Кстати, в разговоре с отцом он упоминал некоего Гильермо, собиравшего информацию на территории Франко. Этот Гильермо передавал свои доклады Гришину через Хоакина. Он приехал из Мексики, но здесь сказано, что скорее всего был японцем. Его тоже найти не удалось.

Маталона охватило волнение.

– Гильермо… японец…

Компания Риэ и Кадзама, которую вчера вечером Маталон выслеживал в «Лос Гатос», тоже состояла из японцев. Он почувствовал, что здесь наверняка кроется какая-то непонятная связь.

– Вы уверены, что этот Гильермо – действительно японец? – спросил Маталон. – Мне что-то не верится, что в республиканской армии могли быть японцы.

Жаботин перелистал несколько страниц отцовских мемуаров.

– Не знаю, как насчет Гильермо, но не приходится сомневаться в том, что японцы были – или из самой Японии, или из других стран. Например, в другом месте есть такая запись. Двое японцев из Мексики, Рикардо Нисимура и Мария Нисимура, работали под руководством Каридад дель Рио.

– А кто такая эта Каридад?

– Любовница Леонида Эйтингона.

– А кто этот Эйтингон? Жаботин посмотрел на Маталона.

– Знаменитый террорист, служивший под началом Орлова. Никогда не слышал?

– Нет.

Жаботин покачал головой, удивленный невежеством собеседника.

– Эйтингон с помощью сына Каридад, Района Меркадера, в августе сорокового убил Льва Троцкого.

Маталон пожал плечами:

– Никогда не слышал ни одного из этих имен.

Жаботин криво усмехнулся и пригубил рюмку водки.

– Ладно, дело все равно не в том. Так или иначе, но то, что у Каридад работали двое японцев, – факт.

– Рикардо и Мария, да? Фамилия у них была одинаковая, правильно?

– Да. Нисимура. Отец пишет, что они приходились друг другу дядей и племянницей, – проговорил Жаботин и вдруг, будто опомнившись, быстро захлопнул мемуары.

Он сурово взглянул на Маталона:

– Что-то я больно много тебе рассказал. Давай-ка вернемся к нашему разговору. Послушаем, что у тебя еще есть сказать.

Маталон расправил плечи:

– Что ж, хорошо… Простите, на чем я остановился?

– Ты сказал, что нашел того самого Хоакина. Я хочу знать, какие у тебя доказательства. То, что он подходит по имени и по возрасту, еще ничего не доказывает. У тебя должны быть еще какие-то основания.

Маталон допил рюмку водки до дна.

– Конечно, есть. Главное – текст его песни.

Жаботин выпрямился:

– Текст песни? Что ты имеешь в виду?

– Хоакин – певец фламенко. Вчера я слышал в одном кабаке, как он спел следующую песню.

Маталон медленно по памяти продекламировал:

Bajando el гуо grande,

puedes encontrar el ого.

Que nos robaron los rusos,

y es que fue nuestro tresoro.

– Ну, что скажете? По-моему, очень даже многозначительная песня.

Жаботин неуверенно произнес:

– Я что-то ничего не понимаю.

Маталон задвигал рукой, изображая волны.

– Эта песня примерно вот такого содержания: если спустишься по большой реке, тебя там ждет золото, украденное русским. Как только я услышал эту песню, меня словно осенило – я вспомнил про вашу историю с Орловым и его золотыми слитками.

Жаботин открыл рот с таким видом, словно ему уже нечего возразить.

– Говори, к чему ты ведешь?

– Болонский спрятал золото недалеко от какой-то реки. Текст этой песни Хоакин написал, по-видимому, сам – никто другой ее не поет. Иными словами, Хоакин – единственный, кому известно, что это за река и где находится тайник.

Жаботин пристально посмотрел на него, затем нарочито громко рассмеялся.

– Ну, вот это уж точно из области небылиц. Я, конечно, отдаю должное силе твоего воображения. Однако если этот человек – действительно тот самый Хоакин, зачем ему вдруг понадобилось писать такую песню, скажи мне? Кто кого предал, Болонский его или наоборот? Но так или иначе – все равно это не повод писать песню. Да в ней и нет никакого смысла, сам посуди.

– Об этом придется спросить у него самого.

– Старческий бред. У тебя наверняка должны быть другие основания считать, что этот человек – тот самый Хоакин. Давай выкладывай.

Маталон встал:

– Спасибо за водку.

– Постой. Все выспросил и пошел, а? Сам и рта не раскроешь? Нет, мы так не договаривались.

– Я честно рассказал вам все, что знаю. А уж верить мне или нет – дело ваше.

– Где он живет, этот твой Хоакин? – торопливо спросил Жаботин.

На лице Маталона мелькнула усмешка.

– Что-то на вас не похоже – верить во всякие басни. Желаю вам спокойной ночи.

Маталон направился к выходу.

– Маталон! Стой. Я не отпущу тебя, пока ты не скажешь мне, как его найти.

В голосе Жаботина послышалась новая нотка, и Маталон, остановившись, обернулся к нему.

Жаботин все еще сидел в кресле, не меняя позы, но в руке юге появился небольшой пистолет.

– Что это значит?

– Ты вытянул из меня всю информацию и уходишь. Ты ведешь себя совершенно бесчестно. Не важно, тот это Хоакин или нет, но ты должен сказать мне, где он живет. А что делать дальше – мы с тобой посоветуемся и решим. Идет?

– Например, о том, как поделить слитки, если они найдутся?

Жаботин закашлялся.

– Ну да, и об этом тоже. Если там и вправду шесть тонн, то вполне хватит каждому.

Маталон широко развел руками:

– Тогда спрячьте ваш пистолет. Меня чрезвычайно раздражает, когда мне угрожают оружием.

Жаботин покачал головой:

– Только после того, как ты назовешь адрес Хоакина.

Маталон пристально посмотрел Жаботину в глаза. В его груди закипел гнев.

– До того, как ты взялся за пистолет, я, может быть, и рассказал бы тебе, но теперь уже поздно. Теперь я не такой сговорчивый.

Жаботин облизнул пересохшие губы. Его испугал изменившийся тон Маталона.

– Я ведь могу дать знать в твою организацию, – проговорил Жаботин, стараясь придать голосу грозные интонации, – что ты пытался нагреть на мне руки.

Маталон усмехнулся:

– Ладно, тогда я доведу до общего сведения, что КГБ финансирует и снабжает нас оружием. Устраивает?

Жаботин вздрогнул.

Маталон продолжал:

– Так или иначе, я к своей организации не так уж привязан. Я – просто наемный убийца и работаю ради наживы. Ни идеология, ни любовь к родине меня не держат. Я могу распроститься со своими соратниками в любую секунду. Но с тобой – все иначе. Тебе приходится считаться с КГБ, приходится думать, как выжить в этой организации. И я полагаю, ты отдаешь себе отчет в том, насколько трудно это стало сейчас, после перемен, которые летом начались в твоей стране, да и вообще во всей Восточной Европе. Да что там КГБ – сейчас коммунизм стоит на краю гибели. Так что займись своим бревном в глазу.

Жаботин скривил губы в ухмылке:

– Ну, прямо целую речь произнес. Я, знаешь, тоже не из терпеливых. Давай выкладывай адрес Хоакина. Не скажешь – стреляю. И не думай, что я шучу, Маталон.

Маталон, будто ненамеренно, опустил руки. Из рукава пиджака в руку скользнул нож.

– У тебя и выстрелить не получится. Чтобы убить человека из пистолета двадцать второго калибра, нужно всадить в него минимум три пули, причем в упор. А пистолет у тебя без глушителя. Выстрелы непременно услышат. Особенно в этом здании – здесь ведь так тихо.

У Жаботина выступил пот на лбу.

– Мой пистолет стреляет не громко. Все будет в порядке.

– Нет, не думаю. Тебе нужно как минимум приставить к дулу вон ту подушку.

Маталон показал левой рукой на диван.

Жаботин, не удержавшись, мельком взглянул в сторону дивана.

Этого момента Маталон не упустил. Молниеносно повернув правую руку ладонью кверху, он метнул нож в Жаботина.

Когда нож по самую рукоятку вонзился ему в грудь, Жаботин испуганно дернулся, пытаясь приподнять пистолет.

25

Июнь 1937 года

Андреу Нин лежал на кровати.

Его тело походило на куклу из папье-маше, об которую мяли помидор.

Кирико раздраженно бросил плоскогубцы на стол.

Рикардо поднял Нина за плечи и силой усадил на стул. С окровавленных губ сорвался еле слышный стон. За вспухшими багровыми веками едва-едва можно было различить блеск глаз.

В его взгляде по-прежнему чувствовалась сила.

«Вот ведь какая сила духа!» – восхищенно подумал Кирико.

Во время допроса, продолжавшегося пятнадцать часов без перерыва, Нин без стона вынес жестокую физическую пытку. Он не только не пожелал сознаться добровольно, но и под пыткой не признался ни в едином предъявленном ему обвинении.

Сейчас его тело было совершенно изуродовано: ногти содраны, волосы выдраны с корнем, уши и нос – вывернуты плоскогубцами.

Кирико, Рикардо и Мария получили приказ от главного следователя Карлоса Контрераса пытать Нина. Карлос утверждал, что даже самые твердые упрямцы под пыткой рано или поздно сдаются.

Однако за эти несколько дней Кирико усвоил – был как минимум один человек, который не подходил под это утверждение.

Ему не верилось, что Карлосу удастся сломить Нина, который до сих пор стерпел все, что с ним делали. Карлос явно недооценил его.

Андреу Нин, руководитель Объединенной рабочей марксистской партии, был арестован неделю тому назад в Барселоне и тайно переправлен сюда, в город Алькала-де-Энарес.

Этот городок, находящийся в тринадцати километрах к востоку от Мадрида, знаменит тем, что в нем родились Мигель де Сервантес и президент Республики Мануэль Асанья.

Когда в Испании вспыхнула гражданская война, здесь был оборудован специальный аэродром для русской военной авиации и штаб НКВД.

В Москве за последний год многих большевиков – старых членов партии – по сфабрикованным делам отправляли под суд и одного за другими предавали смертной казни. Так, например, Зиновьев и Каменев, то ли не выдержав бесконечных допросов, то ли пытаясь хоть чем-то облегчить участь своих семей, признались в преступлениях, которых не совершали.

Сталин без разбора репрессировал всех своих друзей, которые, как он опасался, могли повредить его положению.

Для Сталина, который, используя Испанскую коммунистическую партию, стремился взять под контроль саму Республику, рабочая марксистская партия была всего лишь досадной помехой.

Хотя она и была партией коммунистического лагеря, она открыто выступала против Сталина и таким образом стала его заклятым врагом. Руководство Коминтерна, смотревшее Сталину в рот, объявило руководителей этой партии троцкистами и осудило их как предателей, сговорившихся с фашистами.

Во время майских событий Испанской коммунистической партии удалось заблокировать и Объединенную рабочую марксистскую партию, и поддерживавший ее профсоюз анархистов[Национальный союз рабочих – примечание автора] и захватить главенство в правительстве.

Затем, в середине июня, Коммунистическая партия, воздействуя на правительство, добилась объявления Объединенной рабочей марксистской партии вне закона. Одновременно русская секретная полиция самочинно арестовала Нина и других руководителей партии.

Троцкистам выносили один приговор – расстрел. Но минимальные формальности все же соблюдались – приговор хоть чем-то нужно было оправдать.

Глава отделения НКВД в Испании Александр Орлов решил применить к Нину тот же способ дознания, который так успешно работал в Москве.

Состоял этот способ в следующем: продолжать допрос день и ночь, без перерывов, и если он не принесет результатов, переходить к физической пытке. Орлов ожидал, что рано или поздно Нин признает себя троцкистом, а затем сознается и в том, что тайно сносился с мятежной армией.

Письма, доказывавшие существование секретной переписки между Нином и Франко, карта Мадрида с помеченными от руки целями для артиллерийского обстрела – все необходимое для вынесения обвинительного приговора было должным образом сфабриковано. Ожидалось, что, увидев эти улики, Нин сдастся.

Однако, вопреки ожиданиям, Нин наотрез отказался признавать себя троцкистом или агентом Франко. Он заявил, что арест его необоснован и что все предъявленные доказательства его вины – фальсификация.

Встретив столь упорное сопротивление, Орлов растерялся.

Если Нина сломить не удастся, сломят его самого – за неудачу придется отвечать перед Москвой. Ему во что бы то ни стало нужно было вырвать у Нина письменное признание вины.

Орлов последовал совету одного из адъютантов, Бориса Жаботина, и поручил ведение допроса Карлосу Контрерасу, командиру пятой дивизии народной армии Республики.

Настоящее имя Карлоса было Витторио Видали, и он был итальянцем из города Триест.

Низенький, коренастый человек с римским носом и безжалостным взглядом, Карлос еще в молодости стал секретным агентом Коминтерна и действовал в Америке и в Мексике. Два года назад он был переведен в Испанию.

Кирико знал всю эту цепь событий от своего старого друга Рамона Меркадера.

Рамон позавчера уехал в Москву. Он сказал, что поступает в лагерь для диверсантов, но где этот лагерь находился, Кирико точно не знал, как не знал и дату возвращения друга в Испанию.

Два-три месяца назад Кирико получил приказ от матери Рамона, Каридад дель Рио Эрнандес, убить гостившего в Республике известного голливудского актера Эрола Флинна.

Однако застрелить Флинна ему не удалось – как раз тогда, когда он уже готов был спустить курок своего снайперского ружья, снаряд мятежников попал прямо в балкон гостиницы, и Флинн был погребен под обломками.

Флинн пролежал несколько дней в больнице, но, поскольку опасности для жизни его раны не представляли, его скоро выписали. Покинув больницу, Флинн сразу бежал во Францию. Каковы бы ни были причины, Кирико винил себя в том, что не сумел выполнить задание.

Теперь Каридад поставила новую задачу перед Кирико и теми двоими, передавшими ему задание убить Флинна.

Их задача состояла в том, чтобы, содействуя Карлосу, допросами или пытками вырвать у Нина признание вины.

Но и это, уже второе, задание, похоже, может окончиться провалом. Если он не выполнит его, Кирико ждет та же судьба, что и Нина. И этого допустить нельзя.

Рикардо смотрел на Нина сверху вниз. По глазам было видно, что он сильно устал.

Рикардо был крупным мужчиной и прекрасно подходил для отведенной ему роли – избивать Нина снова и снова. Но на то, чтобы сдирать у него ногти или обрезать уши, силы духа у него не хватало.

Эту работу выполняли Кирико и Мария.

Чтобы вытянуть из Нина признание, Кирико был готов пойти на что угодно – главное загладить ошибку, допущенную Флинном.

Не важно, был Нин виноват или нет. Так или иначе, он должен был сознаться – это было необходимо для партии.

Кирико пытал Нина, позабыв о жалости.

Слабонервный Рикардо только и был горазд на удары и пинки, а они вряд ли добавляли что-то к работе Кирико.

Совсем другой была Мария.

Казалось, ей одинаково чужды и чувство долга, и ненависть. Методично и бесстрастно, будто разбирая сломанные часы, она разделывала тело Нина. В ней было что-то совершенно нечеловеческое, и даже сам Кирико несколько раз чувствовал тошноту.

По словам Рамона Меркадера, эти двое были мексиканцами японского происхождения, и Рикардо приходился Марии дядей. Встретив их впервые, Кирико подумал, что они метисы, с примесью индейской крови, но, видимо, ошибся.

Во время допросов от них часто пахло алкоголем.

Не иначе как эти двое пили перед работой, но Карлос, знавший их еще в Мексике, почему-то ни разу их в этом не упрекнул.

Нин снова потерял сознание и соскользнул со стула на пол.

Если продолжить пытку, он может умереть. Кирико объявил перерыв и вместе с Рикардо отнес Нина в камеру.

Вернувшись в комнату, где велся допрос, Кирико застал там Карлоса. Он сидел за столом напротив Марии.

Комната плохо проветривалась, и жара стояла как в бане.

Карлос был недоволен.

– Ну сколько же времени вам нужно, чтобы развязать ему язык, а? Хватит с ним тетешкаться! – кричал он с сильным итальянским акцентом.

Рикардо вытер пот на лбу:

– Товарищ Карлос, я вам честно скажу: я таких крепких еще не видал. Да черт он прямо какой-то, а не человек.

– Да будь он хоть сам дьявол – вам-то что? Ваше дело – заставить его признаться, что он троцкист, что шпионил на Франко.

Кирико невольно стал по стойке «смирно»:

– Но, товарищ, я вам точно говорю, он все равно не расколется – хоть мы из него всю кровь выпустим, до последней капли.

Карлос с силой ударил кулаком по столу:

– Выскоблите глаза из глазниц. Вырвите ему язык. Не поможет – раздавите ему детородный орган ногой. Делайте что хотите, лишь бы он подписал признание.

– Да не сдастся он, хоть мы из него все кишки вытянем. Сколько его ни пытай, говорю вам, толку от этого не будет.

На лице Карлоса появилась угрожающая улыбка.

– Ясно, ясно. Мол, «в результате расследования было выяснено, что Андреу Нин невиновен», да? Ну и отправить эту труху, которая от него осталась, в Барселону, это ты, значит, предлагаешь?

Кирико замолчал. Так делу точно не поможешь.

– Ну тогда, – запинаясь, начал Рикардо, – придется его убрать. Ведь если вернуть его живым, нам несдобровать, правда?

Карлос снова ударил по столу и закричал:

– Живым он отсюда никуда не уйдет, ясно вам? А если мы не добудем его признания, нам точно несдобровать. Вам и самим прекрасно известно, какой переполох стоит с тех пор, как его арестовали. Только встретишь кого из кабинета министров, все твердят одно и то же, будто свихнулись: «Где Нин?» да «Жив ли Нин?». Переполошились даже в Испанской компартии – ту же песню поют. И кому? Нам, людям из исполнительного комитета Коминтерна! Кто, спрашивается, поставляет им оружие для войны с Франко? Ну испанцы, ну суки неблагодарные!

У Кирико сжались кулаки.

Он родился и вырос в Барселоне и обычно считал себя каталонцем, а не испанцем. Но слова Карлоса привели его в ярость. Его бесила наглость русских и коминтерновского начальства, разнузданно хозяйничавших в его стране.

У Нина было много друзей в правительстве, и у многих он пользовался уважением.

Виноваты были те, кто, не думая о последствиях, решил такого известного и популярного человека разоблачить как троцкиста и арестовать его.

Лев Троцкий и Андреу Нин действительно в прошлом были единомышленниками и даже одно время соратниками по борьбе. Однако в 1934 году между ними возникли заметные разногласия, и каждый пошел своим путем.

С тех пор Троцкий не признавал партию, которую возглавлял Нин, осуждая ее как оппортунистическую. Нин, в свою очередь, критиковал Троцкого и изгнал из партии всех его приверженцев.

Поэтому сама идея преследовать Нина как троцкиста была нелепа.

Мария впервые заговорила после долгого молчания.

– Я думаю, что дальнейшие пытки положения не изменят. Вам не кажется, что пора подумать об иных способах выйти из этого положения, товарищ Карлос?

Казалось, от звука ее тихого голоса Карлос немного успокоился и взял себя в руки.

– Что ты имеешь в виду под иными способами?

– Если Нин пропадет без вести, недоверие к Москве в кабинете министров еще возрастет и все примутся что есть силы осуждать действия России. Но, мне кажется, если повести дело обдуманно, исчезновение Нина вовсе не навлечет критику на нашу партию. Например, в том случае, если его исчезновение неоспоримо докажет его связь с фашистами.

Кирико впился глазами в Марию. Он и представить себе не мог, к чему она вела.

Карлоса ее слова, казалось, заинтересовали.

– Ага, ты, видно, что-то придумала. Ну говори.

Мария выдержала паузу, затем объяснила им свой план.

Выслушав ее, Кирико изумился.

Как он почувствовал и в первый раз, столкнувшись с ней в деле Флинна, Мария была совершенно исключительной женщиной. Только что она, не дрогнув ни единым мускулом, вырывала Нину ногти, снимала с него кожу. Теперь – выступила с планом, невероятным по своей дерзости.

Непостижимая женщина.

На лестнице у караульной комнаты послышался беспорядочный топот.

Гомес бросил газету. Он растолкал еще одного тюремщика, Родригеса, прикорнувшего на кровати.

– Вставай быстрее. Кто-то идет.

Как раз когда Родригес вскочил с кровати, дверь распахнулась и в комнату с шумом ввалились несколько мужчин с пистолетами в руках. Все они были крупные, с квадратными подбородками и голубыми глазами, точно не испанцы, и одеты в защитную форму.

– Кто вы такие? Что вам здесь нужно? – выкрикнул оробевший Гомес, испуганный количеством налетчиков. Он не мог понять, как эти люди с такой легкостью проникли в хорошо охраняемую подземную тюрьму штаба НКВД. Как они сюда попали?

Налетчики обезоружили тюремщиков, разговаривая между собой громкими голосами. Что они говорили, Гомес не понимал, но ему показалось, что говорили они по-немецки. Ему удалось разобрать слова «гестапо» и «Андреу Нин».

Гомес взглянул на Родригеса:

– По-моему, это немцы. Кажется, из гестапо.