Текст книги "Косые тени далекой земли"

Автор книги: Осака Го

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 29 страниц)

Вошли в комнату. Здесь пол был деревянный, пахло маслом и плесенью.

Перед зашторенным окном стоял покрытый бесчисленными царапинами письменный стол, за столом, лицом к двери, сидел человек.

Это был мужчина лет сорока, с кайзеровскими усами и в очках в черной оправе. Волосы у него остались только по краям головы, макушка сверкала лысиной. Одет он был броско – хороший костюм из серого твида, белая рубашка с запонками и ярко-красный шерстяной галстук. Больше в помещении никого не было.

Риэ как будто невзначай оглядела комнату.

Контора эта, размером в 10 татами[1 татами – примерно полтора квадратных метра.] меблирована была весьма скудно: два серых металлических шкафа, видавших виды, один маленький столик и три складных стула. По грязным обоям полз таракан.

Мужчина, облокотившись на стол, вертел в руках ручку. Из-под рукавов выглядывали блестящие желтые запонки.

Барбонтин достал паспорт Риэ, положил его на стол и официальным голосом отчеканил свой рапорт.

– Майор Клементе, по вашему приказу доставлена сеньорита Анагата. Имя: Риэ Анагата, место жительства: съемная квартира на улице Принсипе. Студентка из Японии, учится в Мадридском университете, по ее словам, проживает в Испании примерно полгода.

Как и все испанцы, он произносил ее имя без первой буквы «X»[Н – примечание автора] – Анагата.

Человек за столом, которого Барбонтин назвал майором Клементе, положил ручку на стол и потянулся за паспортом. Мельком проглядев его, пристально посмотрел на Риэ. Его взгляд, холодный и тяжелый, легко сбил бы таракана со стены.

Барбонтин продолжил с рвением в голосе:

– На данный момент она не признает, что убила Хулиана Ибаррагирре.

Риэ немедленно запротестовала:

– Что вы такое говорите?! Вы же обещали не обращаться со мной как с преступницей.

Барбонтин посмотрел на Риэ:

– Я не сказал, что ты убийца.

– Все равно, по вашим словам выходит, будто я убила его и не признаюсь в этом. Могли хоть сказать, что я настаиваю на своей невиновности.

Барбонтин перевел взгляд на майора:

– Вот такое положение.

От неотрывного взгляда Клементе девушке стало не по себе.

Наконец он заговорил:

– Ну, так убила ты его или нет?

Риэ едва сдержала гнев.

– Нет. Все было так, как я рассказала следователю. Майор Клементе, вы ведь уже слышали его донесение?

Когда Риэ назвала майора по фамилии, выражение его лица несколько смягчилось.

– Только вкратце, по рации. Я хочу, чтобы вы все рассказали мне еще раз, сами, и подробно.

Барбонтин раскрыл два складных стула и один из них предложил девушке. Они сели к столу, напротив майора.

Риэ еще раз повторила свой рассказ обо всех происшествиях вечера.

Барбонтин слушал Риэ, не сводя глаз с ее лица, словно пытаясь поймать девушку на каком-нибудь несоответствии.

Дослушав рассказ до конца, Клементе положил паспорт на стол и достал мундштук с золотым наконечником. Вставил в него сигарету и зажег ее позолоченной зажигалкой фирмы «Дюпон».

– Все понятно. Как раз когда ты коленкой ударила парня в известное место, кто-то очень кстати пырнул его ножом в спину, так?

– Именно. Только под словами «очень кстати» я бы подписываться не стала.

– Ты не видела, как убийца подошел к вам?

– Нет. Я была напугана до смерти и ничего кругом не видела – ну, может, заметила бы, если бы в меня врезался бульдозер.

Клементе моргнул. Откинувшись на спинку стула, выдохнул дым вверх, к потолку.

– Здорово ты говоришь по-испански.

– Достаточно для того, чтобы не дать вам записать меня в преступники.

Клементе слегка пожал плечами.

– Так ты утверждаешь, что этот мужчина, которого ты видела или думаешь, что видела, спрятался за припаркованными машинами, да?

– Да.

– И как далеко было оттуда до места, где вы с Ибаррагирре целовались?

Риэ сжала зубы. Его слова выводили ее из себя.

– Мне кажется, метров пять.

– Восемь метров с половиной, – вмешался Барбонтин. – Полицейские измерили рулеткой. По данным одного исследования получается, что восьмидесяти процентам пострадавших в таких ситуациях расстояния кажутся меньше, чем они есть на самом деле.

– В таком случае вы можете себе представить, насколько я была напугана.

Клементе прервал их:

– Тогда выходит, что этот мужчина подошел к вам так тихо, что вы его не заметили, пырнул Ибаррагирре ножом, мгновенно отскочил на расстояние восьми с половиной метров и спрятался за машиной, так?

Риэ сжала руки в кулаки.

– Как я уже говорила следователю, скорее всего он бросил ноле с того места, где стоял. В этом случае у него не было необходимости подходить к нам вплотную.

Глаза Клементе блеснули.

– Ах вот оно что, мастер по бросанию ножей, да? Хорошо придумала. Мне что – послать наряд полиции в цирк, что ли?

Риэ вздохнула:

– Если не хотите меня слушать, отпустите меня домой. Не знаю, как было во времена Франко, но сейчас вам не удастся арестовать гражданина без каких-либо доказательств его вины.

При имени Франко на лице Клементе появилась неприкрытая неприязнь. В его голосе послышались новые нотки.

– Ты узнаешь убийцу, если встретишь?

– Не уверена. Было темно, и лица я не разглядела.

Клементе погасил сигарету в пепельнице и спрятал мундштук в карман пиджака. Взял ручку и снова начал вертеть ее.

– А это имя, Гальвес, которое Ибаррагирре произнес перед смертью, тебе оно ничего не говорит?

– Он не сказал «Гальвес». Мне удалось разобрать только «гал».

Клементе раздраженно произнес, направив на нее ручку:

– Хоть Гальвес, хоть Гальван – мне какая разница? Я спрашиваю, говорит тебе это что-то или нет?

Риэ ненадолго задумалась.

– Вообще-то на факультете баскской литературы есть один вольнослушатель из Колумбии по имени Гальвес Гальбан.

– Гальвес Гальбан?

– Хосе Гальвес Гальбан.

– Непременно дай нам его адрес, – проговорил Клементе без особого воодушевления. Барбонтин, хотя и вытащил записную книжку, похоже, тоже не был так уж заинтересован в этом.

– Я его не знаю, поэтому и вам сообщить не смогу. Думаю, в университете вы без труда узнаете адрес Хосе, – проговорила Риэ, и Барбонтин без особого сожаления спрятал книжку в карман.

Клементе, все еще вертя ручку, пристально посмотрел на Риэ. Затем встал, обошел стол и приблизился к девушке. Взял со стола паспорт и протянул его ей.

– Я мог бы тебя арестовать, но на этот раз, принимая во внимание дружественные отношения наших стран, дело против тебя заводить не будем. Барбонтин отвезет тебя домой. Но с одним условием. Дай слово, что о сегодняшнем происшествии никто не узнает.

– Что значит «никто»?

Клементе пожал плечами:

– Именно то и значит.

Барбонтин поднялся со стула, давая девушке понять, что допрос закончен.

Риэ не отступала:

– Подождите. Вы не могли бы все-таки объясниться? У меня на глазах был убит человек. Хочу я этого или нет, но я считаю, что обязана помочь следствию. Как я могу это сделать, если должна все сохранить в тайне?

Клементе вернулся на свое место за столом. Осторожно, будто боясь сломать, опустился на стул.

– К сегодняшнему происшествию ты не имела никакого отношения, понятно? На свидание с Ибаррагирре не ходила. Так будет составлен протокол… Все это для твоей же безопасности.

– Ибаррагирре был бойцом ЭТА? – резко спросила Риэ.

Барбонтин посмотрел на Клементе.

Тот остался совершенно невозмутим.

– Может, был, а может, и не был. Во всяком случае, тебя это не касается. Ибаррагирре шел ночью один, кто-то на него напал, убил и обворовал. Свидетелей нет. Скорее всего – дело рук какого-нибудь бродяги. Так напишут в газетах. Особенно распространяться на эту тему не советую: держи язык за зубами ради собственной безопасности.

Клементе положил руки на стол, как бы говоря, что разговор закончен.

Риэ неохотно встала. Спрятала паспорт в сумку.

– Ну же, давай быстрее. Пока майор не передумал, – поторопил ее Барбонтин, и Риэ против воли повернулась к Клементе спиной.

– Все-таки это неправильно, – сказала Риэ, когда они шли по коридору в обратном направлении. – Никаких объяснений, и все, езжай домой. И что он хотел сказать этой фразой – «ради собственной безопасности»?

– По-испански ты говоришь неплохо, а ситуацию в стране не понимаешь. Если твое имя появится в газетах, убийца Ибаррагирре попробует разделаться и с тобой, чтобы свидетелей не оставалось.

– Но ведь по-вашему этот человек – всего лишь плод моего воображения? Так?

На это Барбонтин отвечать не стал.

Из вестибюля на первом этаже они вышли на улицу. Дверь за ними автоматически защелкнулась.

Риэ оглядела темный квартал, и ее охватил панический ужас.

– Отвезу тебя до писо, – проговорил Барбонтин.

Вдруг на другой стороне улицы Риэ почудилось какое-то движение. Она вздрогнула и стала напряженно вглядываться в темноту.

Ей показалось, что там кто-то был, однако, сколько она ни смотрела, никого увидеть ей не удалось. Только рваная вертикальная реклама развевалась от порывов ветра.

– Что случилось, Риэ? – спросил Барбонтин из машины.

Риэ не сводила глаз с вывески. Она замерла на месте, уверенная, что за вывеской кто-то спрятался. Ее вдруг пронзила мысль, что убийца мог легко проследить за ними от самого места происшествия на улице Принсипе.

– Да садись же ты! Не буду я с тобой всю ночь возиться.

Риэ подбежала к машине и поспешно уселась на сиденье.

Обернувшись, посмотрела через заднее стекло. Кроме припаркованных в ряд машин ничего видно не было.

Барбонтин завел мотор.

– Я к себе не поеду.

– Что значит – не поеду? – спросил Барбонтин, повернувшись к ней с выражением то ли удивленным, то ли недовольным.

Риэ быстро приняла решение:

– Отвезите меня к «Чорисо», на улицу Мануэль-Фернандес-и-Гонсалес, эта закусочная открыта всю ночь.

– Мануэль-Фернандес… Так это же совсем рядом с улицей Принсипе. Чего же ты в писо не хочешь возвращаться?

– Не хочу. Хозяйка «Чорисо» – моя подруга. Остановлюсь сегодня у нее.

Барбонтин открыл рот, чтобы что-то сказать, но промолчал и нажал на газ.

Риэ несколько раз оглянулась назад, однако не похоже было, что преследователь едет за ними.

– Ну, что там еще? Тебе взбрело в голову, что за нами кто-то гонится?

– Не знаю. Лучше объясните мне, почему вы, офицер национальной полиции, работаете в отделе по борьбе с терроризмом?

– С какой стати я должен разъяснять тебе, как организована полиция?

– Что, интересно, вы будете делать, если меня выследит убийца Ибаррагирре? Ведь он, вполне вероятно, запомнил мое лицо. Вот встречусь с ним где-нибудь в городе, и со мной все будет кончено.

Барбонтин слегка пожал плечами и достал из внутреннего кармана пиджака визитную карточку.

– Позвони мне, если что.

– Если успею.

Риэ спрятала карточку в сумку.

Десять минут спустя они уже ехали по улице Эчегарай, которая шла параллельно Принсипе, и вскоре остановились в начале Мануэль-Фернандес-и-Гонсалес, у заграждения, блокировавшего проезд машин. «Чорисо» была прямо перед ними.

Помахав рукой Барбонтину, Риэ вбежала внутрь.

Было уже около четырех утра. Несколько молодых людей прочно обосновались у стойки и во весь голос обсуждали футбол.

Среди них оказался и Кадзама Симпэй.

Кадзама, исчезнувший два часа назад, когда приехала вызванная Риэ полиция, сейчас стоял, облокотившись о стойку, и спокойно потягивал пиво.

Риэ, не глядя по сторонам, направилась прямо к нему.

Локтем отодвинув парня, на голове которого красовался клок волос фиолетового цвета, Риэ села рядом с Кадзама.

– Бессовестный. Куда ты запропастился, как раз когда ты был так нужен?

Заказав бармену еще пива, Кадзама ответил:

– Я же вам сказал, что не большой любитель полиции. Но я надеялся, что вы сюда вернетесь, вот и дожидался. Вы уж простите.

Бармен поставил перед ними канья[высокий узкий бокал – примечание автора] с пивом. Риэ вдруг почувствовала страшную жажду и залпом выпила почти две трети бокала.

– Вы не могли бы рассказать мне все до конца? Вы тогда дошли до того, что ударили Ибаррагирре ногой, он повалился на землю, и в спине его торчал нож. Что же случилось дальше?

Утолив жажду, Риэ почувствовала, что проголодалась. Она заказала каламарес фритос. кольца кальмара, зажаренные в масле – примечание автора]

Не переставая жевать, Риэ продолжила свой рассказ.

Кадзама слушал молча, потягивая пиво.

Риэ поведала ему в деталях о самом убийстве и о дальнейшем развитии событий, включая разговоры с Барбонтином из национальной полиции и с Клементе из антитеррористического отдела. Вероятно, свою роль сыграло то, что ее собеседником был японец, и, так или иначе, на слово, которое она дала Клементе, ей стало просто наплевать.

Закончив свой рассказ, Риэ заметила, что выражение лица Кадзама стало напряженным. Она отставила тарелку с каламарес.

– Что случилось? Какая-нибудь зацепка?

– Да. То слово, которое Ибаррагирре произнес перед смертью…

– «Гал», что ли?

– Совершенно верно. Этот «гал» скорее всего вовсе не Гальвес и не Гальбан. И не Гарсия. Это просто «ГАЛ».

– Просто «ГАЛ»?

Кадзама понизил голос:

– Ну да. ГАЛ, то есть «Групо антитеррориста де либерасьён». Как это лучше перевести… «Антитеррористический фронт освобождения». Надо говорить потише, чтобы нас никто не услышал. Даже если ничего другого не разберут, но станет понятно, что мы говорим о ГАЛ, добра не жди.

– ГАЛ. Антитеррористический фронт освобождения. А что, есть такая организация?

– ГАЛ – нелегальная организация, ставящая своей целью истребление террористов из ЭТА. Иначе говоря, группа убийц, которую тайно организовали правые, недовольные половинчатыми мерами правительства.

Слова Кадзама напомнили ей, что где-то, может быть, в телевизионных новостях, которые она слушала когда-то вполуха, говорили о существовании такой организации. Это, значит, и был тот самый пресловутый ГАЛ.

– А этот ГАЛ не то же самое, что ваш отдел?

– Нет. Ведь антитеррористический отдел – это все-таки какая-никакая официальная государственная организация, понимаете? А члены ГАЛ убивают всех без разбору, из ЭТА или нет – не важно.

Риэ поставила пиво на стойку и удивленно посмотрела на Кадзама.

– Невероятно! Я бы никогда не поверила, что есть такие ужасные организации!

– И тем не менее. Однако самое ужасное, что какие-то люди в полиции поддерживают эту нелегальную организацию и даже руководят ею.

Риэ была поражена.

– Неужели?

– Это чистая правда. Вот, например, недавно какие-то связи между ними и полицией выплыли наружу, и нескольких полицейских арестовали. По-моему, как раз сейчас над ними идет суд. Да только ни один ни в чем не признается, и об организации почти ничего не известно. По-видимому, у нее довольно долгая история, но о ее существовании стало известно совсем недавно.

– Ты хорошо осведомлен…

Кадзама провел рукой по подбородку, как бы говоря, что полностью согласен с ней.

– Я в этой стране не первый день. И если Ибаррагирре перед смертью сказал «ГАЛ», вывод из этого может следовать один: Ибаррагирре был членом ЭТА и его убил кто-то из ГАЛ. Скорее всего, ему было известно, что его собираются убить.

Риэ похолодела. Она начала понимать, насколько серьезным было дело, в которое она оказалась замешана.

– Интересно, Клементе и его контора знают обо всем этом?

– Разумеется. И думаю, что разговоры про Гальвесов и Гарсий велись для того, чтобы вы, сэнсэй, не подумали связать убийство с ГАЛ. По той же причине они взяли с вас слово никому ничего не говорить.

– Я что-то не понимаю. Антитеррористический отдел тоже связан с ГАЛ, что ли?

Кадзама театрально приставил палец к губам.

– А вот с этим лучше поосторожней. Специальный антитеррористический отдел расследований, как и следует из названия, должен ставить своей задачей сломить не только такие левые группировки, как ЭТА, но также и правых террористов. Другими словами, ГАЛ тоже в какой-то степени должен быть под их присмотром.

– Я что-то совсем запуталась. Вот ты скажи мне, с какой стати следователь национальной полиции вдруг работает на антитеррористический отдел?

– Понимаете, этот отдел был сформирован национальной полицией совместно со службой безопасности. Поэтому, как говорят, они могут выбрать любого, кто служит в одной из двух организаций, и назначить его членом своей.

Риэ обхватила себя за плечи:

– Что-то все это меня пугает. Ведь если убийца Ибаррагирре и правда член ГАЛ, это значит, что моя жизнь в опасности, так?

– Ничего с вами не случится. Ведь лица его вы не видели, правильно? Ну вот. Убийца это понимает, да и вообще, вы, сами по себе, для них не опасны, даже если они вас упустят из виду, – сказал Кадзама ободряюще.

– Хорошо, если все так, как ты говоришь.

– Выбросьте-ка эту историю из головы и завтра с утра начинайте жить в свое удовольствие, как прежде.

Риэ вздохнула:

– Да, ты, конечно, прав. Только вот факультету баскской литературы придется подыскивать замену.

5

Рюмон Дзиро огляделся вокруг и увидел, что в салоне кроме них уже никого не было.

Банкет по случаю Дня Колумба, как и сказала Кабуки Тикако, по всей видимости, подошел к концу. Рюмон совсем забыл о времени, настолько заинтересовал его рассказ Куниэда Сэйитиро.

Рюмон обратился к собеседнику:

– Мне было бы чрезвычайно интересно продолжить наш разговор, может быть, где-нибудь за чашкой чая, если, конечно, у вас нет других планов.

Куниэда дотронулся пальцами до берета.

– Хорошо. Буду рад удовлетворить ваше любопытство.

Куниэда отлучился в туалет, и Рюмон воспользовался его отсутствием, чтобы выразить девушке свою благодарность.

– Спасибо, что познакомила с таким интересным человеком. Давно уже ничто меня не приводило в такое волнение.

Тикако опустила глаза:

– Ну, вот видишь, не зря я тебя предупреждала, что будет интересно.

– Мы продолжим разговор в гостинице «Оокура». Ты составишь нам компанию?

Тикако на мгновение заколебалась, но в конце концов утвердительно кивнула:

– Ладно, раз уж оказалась с тобой в одной упряжке…

Втроем они вышли из испанского посольства и устроились в кафетерии отеля «Оокура», совсем рядом с посольством. Дождавшись кофе, Рюмон попросил:

– А теперь не могли бы вы рассказать мне немного о себе, о вашей жизни в Саламанке во время гражданской войны, например…

Саламанка – старый университетский город и находится примерно в двухстах километрах к северо-западу от Мадрида.

Куниэда расправил плечи.

– Город Саламанка довольно скоро попал в руки мятежников. Генеральный штаб Франко был расположен в Епископском дворце недалеко от университета. Каждое утро, в одиннадцать часов, пресс-секретарь штаба собирал во внутреннем дворе университета всех иностранных посланников и докладывал им о ходе военных действий.

– Деканом тогда был Мигель де Унамуно, не правда ли?

– Совершенно верно. Мне довелось услышать его последнюю лекцию в главной аудитории университета.

Рюмон выпучил глаза от изумления:

– Последнюю лекцию… Неужели вы имеете в виду ту знаменитую историю, когда Унамуно поспорил с Мильяном Астраем?

Куниэда небрежно кивнул:

– Да. А вы хорошо осведомлены!

Философ Мигель де Унамуно, произнося речь на одном из юбилейных торжеств в университете, критически высказался о партии Франко. Они схватились в ожесточенном споре со знаменитым генералом армии мятежников Хосе Мильяном Астраем, что стало причиной громкого скандала…

Рюмон знал эту историю из книг, однако никогда и не думал, что кому-то из японцев все это привелось увидеть собственными глазами.

– А когда это случилось?

– Двенадцатого октября одиннадцатого года эпохи Сева, то есть сегодня с того дня исполняется ровно пятьдесят три года.

Рюмон не верил своим ушам.

– Так, значит, это празднество было по тому же поводу, что и сегодняшний банкет в посольстве, отмечали День Колумба?

– Да. На нем присутствовали епископ Саламанки, писатель-роялист Хосе Мария Пеман, жена Франко донья Кармен, а также и Мильян Астрай.

Рюмон видел фотографии Мильяна Астрая. Этот генерал, основатель испанского Иностранного легиона, в молодости потерял на войне левую руку и правый глаз и носил черную повязку. Зубов у него почти не было, и лицо его на фотографиях, где он улыбался, выглядело как череп.

– Когда началась война, Унамуно посчитали сторонником Франко, и республиканское правительство уволило его с должности декана, не правда ли?

– Совершенно верно. Однако правительство армии мятежников, которое находилось в Бургосе, сразу восстановило его в должности. Правда, после стычки с Астраем его снова уволили.

– Так, значит, ссора зашла довольно далеко?

– Дальше некуда. Не могу ручаться во всех деталях, но, насколько я помню, все началось с того, что один профессор, кажется, его звали Мардонад, в своем выступлении ругал басков и каталонцев. Кто-то в толпе начал вопить: «Вива ла муэрте!»[Да здравствует смерть! – примечание автора] Эта фраза была тогдашним боевым кличем мятежников. Мильян Астрай тоже откликнулся и закричал «Эспанья!». Дальше кричала уже вся толпа: кто «Уно!»,[Объединение! – примечание автора] кто

«Гранде»,[Великая! – примечание автора] и вскоре гремела уже вся аудитория. И вот, когда атмосфера в зале была накалена до предела, на кафедру поднялся Унамуно.

– О чем же он говорил?

Куниэда слегка пожал плечами:

– Это было так давно, что деталей мне уже не вспомнить. Одно знаю точно – в выступлении он критиковал Мильяна Астрая. Генерал в прежней войне потерял руку и глаз. Унамуно сравнил его с другим калекой, Сервантесом, и, отметив важную роль генерала в последних событиях в Испании, сказал, что проблема Астрая состоит не в его физической ущербности, а в моральном разложении. Генерал рассердился и с криком «Муэран лос интеллектуалес!»[Да погибнут интеллигенты! – примечание автора] бегом поднялся на кафедру и подошел вплотную к Унамуно. Ну а дальше опять пошла волна воплей «Вива ла муэрте!».

– С Унамуно ничего не случилось?

– Приспешники Астрая приставили к нему ружья. Я сидел как на иголках, волнуясь в ожидании того, что же случится дальше, когда жена Франко донья Кармен решительно подошла к ним, встала между Астраем и Унамуно и, взяв последнего за руку, помогла ему спуститься с кафедры. Если бы она тогда не выручила Унамуно, ему бы это с рук не сошло. Но все равно в конечном счете эта лекция стала его последней.

Тикако вздохнула:

– Я и представить себе не могла, что в жизни Унамуно была такая страница.

Куниэда кивнул:

– Унамуно не любил как большевизм, так и фашизм. Я думаю, что ему было неприятно, когда его относили к тем или другим. Насколько я знаю, из-за этой истории его посадили под домашний арест, и в конце того же года он умер.

Рюмон допил свой кофе и переменил тему:

– Я вот слышал, что в тысяча девятьсот тридцать шестом году, то есть осенью одиннадцатого года эпохи Сева, один японский военный ездил в Саламанку, чтобы осмотреть передовую линию армии Франко. Вы об этом ничего не знаете?

Куниэда усмехнулся:

– Вы, наверное, имеете в виду господина Нисиура? Ну как же мне не знать, помилуйте, это же я как раз и был тогда его проводником.

Рюмон снова онемел от изумления. Рассказ бывшего дипломата поражал его все сильнее.

Нисиура Сусуму во время войны в Тихом океане служил главой секретариата и начальником отдела военных действий при министре сухопутных войск Хидэки Тодзё, а после войны был назначен первым председателем открывшегося тогда музея военной истории при Академии обороны.

Тогда, в 1936 году, Нисиура служил в ранге капитана в штабе французской пехоты.

Когда в Испании началась гражданская война, Нисиура по приказу генерального штаба переправился на корабле из Гавра в Португалию, в Лиссабон, затем пересек испанскую границу и прибыл в Саламанку. Шла осень 1936 года.

Нисиура осмотрел линию фронта со стороны мятежников, изучил военную тактику русских, которые руководили правительственной армией, и, кроме того, исследовал технические данные русского вооружения и танков. В то время отношения между Россией и Японией были напряженными из-за маньчжурского вопроса, и, естественно, Японии была необходима информация о стратегии и оружии русских.

Нисиура вернулся в Японию в следующем году и составил донесение под названием

«Подлинная картина испанской смуты», в котором описал все увиденное и услышанное в Испании, и представил его в главный штаб. Рюмон одно время через родственников Нисиура и музей военной истории пытался найти этот документ, но успехом его поиски не увенчались.

В самых общих чертах Рюмон узнал о его жизни в Испании из стенограммы одного из заседаний научного общества, занимающегося изучением источников, связанных с историей Японии новейшего времени.

Рюмон поведал собеседнику о стенограмме:

– К сожалению, в стенограмме капитан Нисиура ни разу не упомянул вашего имени. Вы не могли бы рассказать мне что-нибудь о его пребывании в Саламанке?

Куниэда отпил немного кофе.

– Мне помнится, господин Нисиура приехал в Саламанку в начале ноября одиннадцатого года эпохи Сева. Он остановился в гостинице «Гранд Отель» и чрезвычайно энергично взялся за дело. Он прекрасно владел французским, однако испанского не знал, и поэтому я помогал ему как переводчик, объяснял положение в стране и тому подобное. Он же, в свою очередь, делился со мной своими еще свежими впечатлениями о военном путче двадцать шестого февраля в Японии.[Неудавшийся мятеж группы военных, желавших, в частности, заменить кабинет министров военными советниками при императоре.]

Одиннадцатый год эры Сёва.

В том году в Японии произошел армейский мятеж двадцать шестого февраля и нашумевшее дело Абэ Сада.[Японская проститутка, задушившая любовника в пароксизме страсти, отрезавшая его гениталии и носившая их с собой несколько дней до ареста. Из заключения была освобождена по помилованию, затем стала киноактрисой. С 1970 г. ее след теряется. Героиня нескольких японских фильмов и инсценировок.] Неспокойно было и на внешнеполитическом фронте. Так, именно в том году был заключен антикоммунистический договор с Германией, с каждым днем все громче становился тяжкий грохот сапог японского милитаризма, страна была на пороге новой, тревожной эры.

Рюмон заглянул собеседнику в глаза:

– Я слышал, что капитану было очень трудно получить разрешение на осмотр линии фронта. В конце концов, как мне говорили, ему удалось уговорить посла Германии, с которой Япония заключила антикоммунистический договор, оказать давление на Франко.

Куниэда кивнул:

– Да, все было не просто. Чтобы добиться разрешения, мне пришлось много раз ходить вместе с господином Нисиура в генеральный штаб. Пока я дожидался его, не раз видел, как дочка Франко съезжала вниз по перилам.

Рюмон почти ничего не ел в испанском посольстве и сейчас вдруг почувствовал, что проголодался.

Будто угадав это, Тикако позвала официанта и заказала бутерброды.

Три года назад, когда они еще были вместе, Тикако тоже часто угадывала его настроение. Тогда Рюмона время от времени тяготила эта чуткость Тикако, однако сейчас он вспомнил о ней с грустью.

Поглощая бутерброды, Рюмон продолжил беседу:

– А какая обстановка была тогда на фронте?

Глаза Куниэда, казалось, смотрели куда-то вдаль.

– Когда мы поехали осматривать передовую на окраине Мадрида, была уже середина декабря. Саламанку от фронта отделяло почти двести километров, поэтому мы с охраной и переводчиком с французского поехали туда на машине. В местечке под названием Боадилья наш приезд как раз совпал с генеральным наступлением Интернациональной бригады правительственной армии. Наш Иностранный легион отвечал им огнем из окон зданий, но у них позиция была более выгодная, и я уже думал, что мы пропали. В конце концов, не знаю каким чудом, нам как-то удалось выбраться оттуда живыми и вернуться обратно в Саламанку.

– Капитан Нисиура тоже упоминает этот эпизод в своем донесении. В нем он писал, что ему пришлось участвовать в бою в таком виде, как он выехал из Саламанки: в костюме и с одним только пистолетом. Это правда?

– Еще у него тогда была купленная в Германии «лейка». Да только, уж не знаю, что он там сделал не так, но когда, вернувшись в Саламанку, он попробовал проявить пленку, оказалось, что почти все кадры были испорчены.

Рюмон закурил.

– А кроме капитана какие-нибудь другие военные наблюдатели к вам приезжали?

– После отъезда капитана, по-моему уже в следующем году, в Саламанку приезжали двое. Один офицер, подполковник Амлаки, как и Нисиура, приехал из Франции, второй, майор Токи, из Италии. Господин Тэнсё был специалистом по артиллерии, а господин Токи – по танкам. Я помню, Токи все ездил на захваченных танках, изучал управление.

– В правительственной армии использовали в основном русскую технику, не правда ли? У них даже было секретное оружие того времени – танк Т-26. Господин Нисиура говорил, что, скорее всего, он был первым, кто привез в Японию детальные сведения о Т-26.

– Вероятно, так оно и было – я плохо разбираюсь в вооружении. Могу с уверенностью сказать одно – господин Нисиура был чрезвычайно талантливым и умным человеком.

Рюмон бросил взгляд на свои часы и снова сменил тему:

– А скажите, вы случайно не знаете журналиста по имени Сакаи Ёнэо? Он был специальным корреспондентом токийского отделения газеты «Асахи» и летом двенадцатого года эпохи Сева собирал материалы о гражданской войне в Испании.

Куниэда сразу кивнул:

– Впервые я встретился с господином Сакаи в Лиссабоне, еще до его приезда в Испанию. В начале марта двенадцатого года Сева я поехал из Саламанки в Лиссабон. Там я и встретился с ним. Было это, наверное, в мае.

– Сакаи в одном из репортажей своего «Бродячего агентства новостей» пишет о знаменитом японце по имени Джек Сираи, который сражался в рядах Интернациональной бригады правительственной армии. В то же время он упоминает некоего добровольца, имя которого ему не было известно, который воевал на стороне мятежников. По его словам, один корреспондент агентства ЮПИ предложил ему съездить собрать материал о японском добровольце, который захватил танк правительственной армии на окраине Мадрида.

– Припоминаю, что мне тоже приходилось читать об этом.

– Сакаи, однако, не поехал. Он рассудил, что, если он поедет, об этом скорее всего напишут в газетах мятежников, и нельзя исключить возможность того, что эта заметка попадет на глаза кому-нибудь из правительственной армии. Сакаи собирался снова перейти на территорию, находящуюся под контролем правительства, и если там станет известно, что он побывал у мятежников, его вполне могут приговорить к смерти как шпиона. Вот почему он никуда не поехал. Мне вообще-то кажется, что это причина больше надуманная.

– Вы, наверное, правы. Так или иначе, был ли этот доброволец тем самым, с которым мне приходилось встречаться, или нет, – решить трудно. Ведь не совпадают ни время, ни место.

Рюмон испытал шок, как будто его ударили в лицо.

– Постойте! Неужели вы хотите сказать, что сами встречались с японским добровольцем, сражавшимся на стороне Франко?