Текст книги "Косые тени далекой земли"

Автор книги: Осака Го

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 29 страниц)

– Да нет, глава мадридского филиала «Дзэндо».

Тикако поджала губы:

– Неужели?

– Ну да. Его, кажется, назначили этой весной. Синтаку, не знаешь такого случайно?

Тикако отвела глаза и неопределенно кивнула:

– Знаю. Мы с ним вместе работали, когда я была в иностранном отделе. Он, между прочим, довольно неплохо говорит по-испански.

– Да, знаю. Мне его еще в Токио рекомендовал заведующий отделом международных связей Хамано. По правде сказать, для меня это лишняя морока, но мне все-таки пришлось с ним встретиться – неудобно было перед людьми, которым я многим обязан.

– Мне кажется, что тебе лучше не отказываться от приглашения – а вдруг Синтаку сможет тебе чем-то помочь?

– Если ты не против, я лучше схожу с тобой в «Ботин». Мы, как-никак, хорошо знакомы, так что можно не напрягаться, как с посторонним человеком. К тому же ты сможешь угостить меня на представительские деньги, – с улыбкой заметил Рюмон.

– А что подумают, если увидят нас вместе? Говорить, что мы встретились случайно, как-то странно.

– Ничего странного. Мы ведь действительно случайно встретились. Ведь мы же не сговаривались вместе приехать в Испанию, правда?

– В общем, да, но…

– Тогда решено.

Выдержав паузу, Тикако спросила:

– А какие у тебя планы по работе?

– Я в основном уже наметил, куда нужно съездить. В Мадриде – архив военной истории и газетный архив. В Саламанке – Государственный исторический архив. Вот, пожалуй, и все. Ни в одном, так в другом должны оказаться сведения об Иностранном легионе армии Франко.

– Ну а что ты будешь делать завтра?

Рюмон допил кофе.

– Поеду в Саламанку. Ведь вся история началась именно там. Да, кстати, а ты не составишь мне компанию? – словно невзначай бросил он.

Тикако опустила глаза.

Покончив с чурро, она облизала пальцы и проговорила:

– А почему бы и нет? Там ведь тоже есть рестораны…

В тот же вечер, в семь с минутами, в вестибюль гостиницы «Вашингтон» бодрым шагом вошел Синтаку Харуки.

Рюмон поднялся с дивана и помахал ему рукой.

При виде Тикако, которая встала одновременно с Рюмоном, лицо Синтаку будто окаменело. Он пристально посмотрел на девушку.

– Здравствуйте, – поздоровалась Тикако.

Синтаку повел кадыком.

– Ну и ну, кого я вижу? Да это же моя старая сослуживица Кабуки. Ну, ты меня удивила. Каким ветром тебя сюда занесло? – проговорил он и мельком взглянул на Рюмона, пытаясь понять, случайна ли эта встреча.

– Я здесь в командировке, приехала несколько дней назад, – скороговоркой начала объяснять Тикако. – Остановилась в соседней гостинице, «Мемфис». И вот сегодня совершенно случайно встретились с Рюмоном. Мы знакомы – несколько раз встречались в Токио.

Синтаку снова посмотрел на нее и сказал:

– Ах вот оно что! Нет, ну кто бы мог подумать! Сколько лет прошло с тех пор, как ты ушла из фирмы?

– Почти три.

– Если вы не против, – вмешался в разговор Рюмон, – давайте поужинаем втроем. Она хочет сходить в «Ботин», и я, по правде говоря, уже зарезервировал столик на троих на полдевятого.

Синтаку кивнул. Кровь прихлынула к его щекам.

– Конечно же, конечно. Я и представить себе не мог, что встречу Кабуки. Мы с ней в былое время работали, знаете, за соседними столами.

– Она мне как раз только что рассказывала.

Синтаку посмотрел на свои часы.

– Ну, если все решено, давайте для начала доберемся до площади Майор.

Выйдя на Гран Виа, они поймали такси.

Синтаку пропустил Тикако вперед и тут же уселся рядом с ней. С тех пор, как он увидел Тикако, он просто не мог успокоиться.

Рюмон без особого энтузиазма сел напротив.

Всю дорогу Синтаку, будто забыв о его существовании, забрасывал Тикако вопросами. Отвечая на них, Тикако рассказала, что после ухода из «Дзэндо» работает свободной журналисткой, что сейчас приехала в Испанию по заказу одного журнала, чтобы сделать репортаж о здешних ресторанах.

Слушая их разговор, Рюмон подумал, что, когда они вместе работали в «Дзэндо», Синтаку наверняка пытался за ней ухаживать. В сердце шевельнулась легкая ревность.

Уже начинали сгущаться сумерки, за лобовым стеклом машины был виден город, переполненный людскими потоками. Вечером в центре Мадрида всегда образовывалась толчея – служащие и рабочие стекались в пивные бары, семьи выходили на прогулку или шли за покупками.

В этом шуме и суете чувствовалась энергия, совершенно непредставимая в Японии.

Доехав до площади Майор, они отпустили такси.

Некоторое время они провели в окрестных барах, переходя из одного в другой, а в половине девятого двинулись в сторону «Ботина».

Когда они шли по улице Кучильерос, направляясь к ресторану «Ботин», Тикако вдруг воскликнула, застыв на месте:

– Ой, смотрите, как интересно!

Рюмон остановился.

На тенте ресторана, вывеска которого гласила «Эль Кучи», по-английски было написано следующее: «Hemingway never ate here».

Рюмон рассмеялся:

– «Хемингуэй никогда здесь не обедал». Это и вправду довольно смешно.

– Судя по тому, что фраза написана по-английски, очевидно, что это издевка над американцами – любителями «Ботина», – сказал Синтаку.

Тикако достала камеру и сфотографировала вывеску.

Ресторан «Ботин», куда они направлялись, находился немного дальше.

В Испании полдевятого – довольно раннее время для ужина, но ресторан был заполнен практически весь, в основном иностранными туристами. На первом этаже стояла древняя, огромных размеров жаровня, где готовили «котинильо асадо»,[жареный поросенок – примечание автора] которым славился ресторан.

Их усадили за столик на втором этаже.

Заказав, как положено, поросенка, они выпили вина, закусывая угрем, жаренным в оливковом масле с чесноком, и ветчиной «хабуго».

По сведениям Тикако, слово «хабуго» было названием деревни в горах провинции Уэльва, где делали ветчину самого высокого качества из черных свиней, откормленных на желудях. Ветчина эта была покрыта толстым слоем жира и вовсе не походила на то, что подавали в ресторанах испанской кухни в Японии.

Тикако переговорила с администратором и энергично взялась за работу – фотографировала принесенные блюда, брала интервью у шеф-повара.

Все это время Синтаку хвастался, как близки они были с Тикако в ту пору, когда она работала в «Дзэн-до». Рюмон играл роль внимательного слушателя, но думал о том, с каким удовольствием он засунул бы собеседника в жаровню.

Они вышли из «Ботина» в одиннадцать вечера.

Синтаку взял на себя инициативу и повел их в таблао[кабачок, где танцевали фламенко – примечание автора] под названием «Лос Хитанос», находившееся в пяти минутах ходьбы по улице Кучильерос. Это было заведение невысокого класса, аляповато разукрашенное и совершенно очевидно рассчитанное исключительно на иностранных туристов.

Все танцоры-мужчины двигались без особого старания, так что непонятно было – пляшут они или играют в футбол.

Танцовщицы дружно соревновались друг с другом, кто поднимет подол платья выше.

Певец вопил во всю глотку, уставив глаза в потолок, а два гитариста монотонно бренчали в одном и том же ритме, как заезженная пластинка.

Синтаку, к недовольству окружающих, орал «оле!» каждый раз, когда танцовщицы поднимали платья.

Рюмон, потеряв интерес к певцу и танцорам, не сводил глаз с одного из гитаристов. Он его знал.

В перерыве Рюмон дал бою чаевые и попросил позвать этого гитариста к их столику.

Минут через пять из артистической уборной вышел гитарист. На нем была спортивная рубашка с длинными рукавами и широкие темно-синие штаны.

Когда он подошел к столику, Рюмон проговорил:

– Кадзама, дружище. Как хорошо, что у тебя зажила рука.

Увидев его, Кадзама Симпэй явно смутился.

Переведя взгляд с одного на другого, Синтаку проговорил:

– Вы что, знаете его?

– Знаю. Сегодня днем мы встретились впервые. Тогда рука у него была на перевязи – из-за перелома или чего-то в этом роде, – но, судя по тому, как он только что играл, его можно поздравить с полным выздоровлением. Позвольте вам представить. Мой приятель Кадзама Симпэй – лучший гитарист Мадрида и мастер по подниманию пивных бутылок двумя пальцами.

Кадзама отвесил поклон и, примирившись с судьбой, присел за столик.

– Ах, вот оно что, – проговорила Тикако смеясь. – Так это он выманил у тебя пять тысяч песет?

Кадзама поскреб затылок и улыбнулся, показывая блестящий серебряный зуб.

– Ой, ну да… Понимаете, когда рука на перевязи, японцы быстрее соглашаются побиться со мной об заклад – из сочувствия. Но я обещаю придумать какую-нибудь другую уловку.

Рюмон рассказал обо всем, что произошло между ними днем, на что Синтаку, изобразив негодование, проговорил, грозя гитаристу пальцем:

– По-моему, это подлость – за границей выманивать у земляков деньги. Немедленно верни.

– Денег уже нет, – ответил Кадзама, пожимая плечами. – Я на них лотерейных билетов накупил.

Рюмон остановил Синтаку:

– Я эти деньги все равно не возьму. Он получил их не обманным путем, а выиграв пари. Благодаря ему я научился искусству поднимания бутылки, и, если считать это платой за обучение, то оно обошлось мне совсем недорого.

Сам не понимая почему, Рюмон не только не имел претензий к Кадзама, но даже чувствовал, будто встретился со старым другом.

Синтаку недовольно замолчал.

Рюмон налил гитаристу вина.

– Но, честно говоря, ты меня немного разочаровал. Нет, я не о нашем пари, а о твоем выступлении. Чтобы лучший гитарист в Мадриде и так играл?

Кадзама пожал плечами:

– Приходить в это заведение в надежде послушать хорошее фламенко – это все равно как идти в городскую баню в расчете погрузиться в горячий минеральный источник.

– Тогда присоветуй-ка мне хороший источник.

– Дайте подумать… А почему бы вам не попробовать заглянуть в «Лос Гатос»? Там только гитара и канте, но зато и то, и другое – высший класс.

– Первый раз слышу. Расскажи-ка, где это?

Кадзама набросал на бумажной салфетке примерную схему.

Место это находилось севернее Гран Виа, и от гостиницы «Вашингтон» было не так далеко.

– Если придете послезавтра вечером, я там как раз буду аккомпанировать. Приходите к полуночи, я возмещу вам все расходы.

17

Синтаку Харуки вел машину, мурлыча что-то себе под нос.

Кабуки Тикако увлеченно перечитывала записи, которые сделала в «Ботине».

Рюмон Дзиро задумчиво смотрел в окно. Он пребывал в мрачном настроении.

Вчера вечером, когда они втроем, выйдя из «Лос Хитанос», искали такси, Синтаку спросил:

– Вы действительно завтра едете в Саламанку?

– Собираюсь.

– А ты что там будешь делать, Кабуки?

Под огнем противника ответ Тикако прозвучал так, словно она оправдывалась:

– Хочу сделать репортаж о тамошних ресторанах, поэтому и решила составить Рюмону компанию.

Как только Синтаку услышал ее слова, не спрашивая ничьего согласия, он объявил, что сам отвезет их туда на машине.

Рюмон испуганно начал отказываться под предлогом, что у Синтаку есть своя работа и что он не хочет беспокоить его.

– Не переживайте, – рассмеялся тот. – Завтра – первое ноября, праздник Тодос Лос Сантос,[праздник всех святых – примечание автора] и вся страна отдыхает. А мне совершенно не в тягость переночевать в Саламанке.

Рюмон не нашелся что сказать. То, что завтра праздник, было для него новостью.

Пока он искал предлог для отказа, Тикако, как ни странно, поддержала его идею.

– В самом деле, почему бы нам не съездить всем вместе? Веселее будет.

– Именно, именно. Давайте съездим втроем, – с нажимом сказал Синтаку. – Такой случай выпадает не часто, может, и я смогу быть вам полезен.

Ну уж теперь никакого предлога для отказа не придумаешь.

Вот так задуманный Рюмоном план попутешествовать вдвоем с Тикако рассыпался в одну секунду.

Он перевел взгляд на видневшуюся вдалеке горную цепь.

Темно-серые облака повисли совсем низко над землей, готовые пролиться дождем. За два дня Рюмону ни разу не удалось увидеть настоящее «испанское» небо.

Он был уверен, что Синтаку вызвался сопровождать их вовсе не из любезности, а потому, что был страстно увлечен девушкой.

Но зачем же она-то поддерживает его? Быть может, ей не хочется оказаться с ним самим наедине?

Эта мысль терзала сердце Рюмона.

Он прекрасно понимал, что отреагировал эгоистично и по-детски. Но отнестись по-другому к идее Синтаку у него тоже не получалось.

Догадывалась ли Тикако о том, что было у него на душе, неизвестно, но, так или иначе, сейчас она сидела, полностью погруженная в свои записи, не произнося ни слова.

И только голос Синтаку, напевавшего себе под нос, раздражающе звенел в ушах, словно жужжание мухи, не заметившей, что лето уже миновало.

Ему захотелось выпрыгнуть из машины.

Они приехали в Саламанку вскоре после двух.

Синтаку, ведя машину по карте, с которой сверялся Рюмон, переправился через реку Тормес и въехал в город с юга.

По улице Сан-Пабло они минуты две ехали на север и меньше чем через километр уже оказались на площади Поэта Иглесиаса, то есть совсем рядом с площадью Майор.

Гостиница «Гранд Отель», где они перед выездом зарезервировали по телефону номера, выходила окнами как раз на эту площадь.

Рюмон выбрался из машины первым. Следом за ним – Тикако. Чемоданы они оставили в своих мадридских гостиницах, и теперь у них с собой были лишь сумки.

На Тикако был тонкий бежевый свитер и облегающая юбка темно-коричневого цвета, на ногах – туфли-лодочки без каблука.

– Здесь гораздо холоднее, чем в Мадриде, – заметила она, зябко поеживаясь.

– Просто Саламанка расположена севернее Мадрида.

Они разглядывали гостиницу, дожидаясь Синтаку, который поехал ставить машину на стоянку где-то на задворках здания.

Пятиэтажная гостиница из светло-коричневого песчаника выглядела непрезентабельно.

На навесе перед входом красовались белые буквы: «GRAND HOTEL».

Рюмон ожидал, что гостиница, судя по громкому названию и наличию четырех звездочек, окажется помпезным строением в стиле барокко, и, обнаружив, что это не так, почувствовал радость.

Куниэда Сэйитиро рассказывал, что когда офицер Нисиура Сусуму в бытность его на дипломатической службе приехал в ноябре 1936 года из Франции в Саламанку, чтобы ознакомиться с обстановкой, то он останавливался именно в этой гостинице.

Кроме того, в дипломатическом архиве сохранились документы, в которых говорилось, что в декабре 1937 года, когда Япония официально признала правительство Франко, в одном из номеров этой гостиницы было открыто временное представительство Японии.

Однако, глядя на столь непрезентабельный вид гостиницы, трудно было поверить, что именно это место послужило сценой столь важных исторических событий.

Вестибюль был тесен, сразу слева за ним находился небольшой холл, справа – стойка со столом администратора. Прямо напротив входа располагался бар. Хотя туристский сезон еще не кончился, постояльцев не было видно.

Они зарегистрировались и, договорившись встретиться через пятнадцать минут, поднялись в отведенные им комнаты на втором этаже. Синтаку и Рюмон оказались соседями, и только номер Тикако находился немного в стороне.

По-видимому, в отеле совсем недавно делали ремонт, и интерьер производил гораздо более благоприятное впечатление, чем можно было заключить, стоя снаружи. Сами комнаты были вполне уютные и приятные.

Когда Рюмон с некоторой задержкой спустился вниз, Синтаку и Тикако сидели на диване в холле, оживленно беседуя.

– Давайте, может, для начала пообедаем? – предложил Синтаку. – Все равно сейчас как раз сиеста и все, кроме ресторанов, закрыто.

– Но ведь сегодня праздник. Я не уверен и насчет ресторанов.

– Я схожу узнаю, – проговорила Тикако, поднимаясь со своего места и направляясь к стойке администратора.

Перемолвившись двумя-тремя фразами с лысым человеком, она вернулась.

– Я узнала о самом лучшем заведении, которое работает сегодня в этом городе.

– И где оно? – спросил Рюмон.

Тикако отвела глаза в сторону:

– Говорят, таковым является ресторан, принадлежащий этой самой гостинице.

Они вышли из вестибюля на улицу и минут через пять оказались у ресторана под названием «Эль Кандиль», недалеко от площади Рэйн.

Это заведение категории «две вилки»[Испанские рестораны различаются по категориям. Существует пять категорий, которые обозначаются соответствующим количеством вилок.

занимало второе место в городе после ресторана в их гостинице, как признал администратор. Стены здесь были двуцветные – красный кирпич и белая известка.

Рюмон открыл дверь, и соблазнительный запах жареного мяса ударил в нос.

Тикако позвала управляющего и выведала у него все, что можно было, о ресторане – о его истории, о блюдах, которыми особенно гордился ресторан, и прочее, и прочее. По словам управляющего, ресторан был открыт примерно полвека тому назад. Здание выглядело так современно и ново потому, что ресторан совсем недавно перенесли сюда из другого места.

Опередив Тикако, Синтаку принялся растолковывать названия блюд в меню, словно решив показать все свои собранные за полгода жизни в Испании знания.

Та слушала его вполуха и заказала себе суп со сливками из омаров и стейк из телятины. Рюмон последовал ее примеру.

Синтаку попросил чесночный суп и нечто под названием тостон асадо.

Суп из омаров оказался довольно жирным, и вкус его был для японца несколько острым. Съев половину, Тикако отставила тарелку.

Увидев это, Синтаку, совершенно забыв о приличиях, попросил ее передать ему оставшийся суп.

Попробовав, он проговорил с видом знатока:

– Я бы сказал, вкус у этого супа, как у каппа эбисэн.[тонкое рисовое печенье с креветками – примечание автора]

Рюмон и Тикако расхохотались.

Телячий стейк был с косточками, размером с кумадэ,[Нечто вроде небольших граблей из бамбука, элемент новогоднего ритуального украшения домашнего интерьера. Кумадэ

– символ благополучия, здоровья, денег и т. п.] какие продают на рынке Торино ити. Бумажная папильотка, обернутая вокруг косточки, тоже была огромная, побольше поварского колпака. Рюмон от одного только вида этого блюда почувствовал, что сыт.

Что касается тостон асадо – блюда, которое принесли одновременно со стейками, – то оно было по сути тем же, что они ели прошлым вечером в «Ботине» (котинильо асадо), то есть зажаренным на вертеле поросенком.

Синтаку поднял очки на лоб и извиняющимся тоном проговорил:

– Я, знаете, так это люблю, могу хоть три раза в день есть.

Все же он съел только прожаренную кожу, а мясо – больше половины – оставил нетронутым.

Когда они вышли из ресторана, Рюмон обратился к Синтаку:

– Я хотел бы сходить в исторический архив, хотя, скорее всего, он закрыт из-за праздника. Вы не против, если мы разойдемся до ужина?

– Вообще-то, я бы с удовольствием сходил вместе с вами, – проговорил Синтаку, мельком взглянув на Тикако.

– Пускай каждый делает что хочет, – поддержала Тикако Рюмона, и Синтаку пришлось согласиться.

Они договорились встретиться в вестибюле гостиницы в семь вечера.

Рюмон оставил своих спутников и, ни разу не обернувшись, направился к площади Майор. Если остаться наедине с Тикако все равно не получалось, уж лучше он погуляет по городу один.

Идя наугад, он сворачивал из одного переулка в другой, все больше отдаляясь от своих спутников.

Вдруг, когда он ненароком глянул себе под ноги, ему на глаза попалась надпись

«1936». Заинтересованный, он остановился.

Это был люк канализации.

Пригнувшись, Рюмон пригляделся. На грязной поверхности крышки люка виднелись какие-то буквы. Соскоблив слой грязи каблуком, он с трудом разобрал:

«Санэамиэнто де Саламанка 1936».

Водопровод Саламанки, 1936 год.

Чувствуя себя так, словно он вдруг провалился в дыру во времени, Рюмон зачарованно разглядывал надпись.

1936 год.

Этот люк поставили здесь в том самом году, когда в Испании разразилась гражданская война. Быть может, как раз по этому люку проходил учившийся здесь в те годы Куниэда Сэйитиро, быть может, по нему ступала нога добровольца из Японии, человека по имени Сато Таро.

От этой мысли у него даже слегка закружилась голова.

Он достал из сумки фотоаппарат. Не обращая внимания на прохожих, смотревших на него с недоумением, он сделал несколько снимков люка.

За спиной раздался голос:

– С каких это пор ты стал исследователем дорожного покрытия?

Рюмон обернулся, перед ним стояла Тикако. Спрятав руки за спину, она смотрела на него глазами матери, заставшей ребенка за баловством.

Рюмон оглянулся по сторонам. Переулок был совсем узкий, Синтаку нигде видно не было.

С облегчением он спрятал фотоаппарат в сумку.

– Давно не виделись. Как поживаешь? – спросил он, стараясь скрыть свое замешательство.

– Неплохо, – ответила Тикако и, подняв брови, спросила: – Под этим люком, может, сеньорита какая-нибудь скрывается?

– С чего бы это вдруг? Вот посмотри, – сказал Рюмон, показывая на крышку люка, и объяснил, что она была сделана во время войны.

Тикако присела на корточки рядом с люком. Слегка наклонив голову, она с интересом разглядывала надпись.

У Рюмона, смотревшего на девушку сверху, забилось сердце. Ее непринужденная поза возбудила в нем страстное желание. Мужчину часто возбуждает, когда женщина сидит на корточках или потягивается.

Рюмон затаил дыхание, тайком разглядывая изящный изгиб шеи Тикако, линию плеч и бедра. Жар где-то в глубине его тела становился все сильнее. Еще немного, и он бы забыл про весь мир.

Тикако, не вставая, оглянулась:

– Значит, получается, что по этому люку, быть может, ходил Сато Таро?

Рюмон кивнул. Он не мог произнести ни слова. Заметив, как он смотрит на нее, Тикако торопливо встала, разгладила смявшуюся юбку.

Рюмон сделал шаг назад:

– Я пойду в исторический архив. Тебе не советую со мной ходить. Там темно и безлюдно.

Тикако слегка улыбнулась:

– А почему бы тебе не подыскать место, где будет чисто и светло? Как у Хемингуэя? Имеется в виду рассказ Хемингуэя «Там, где чисто и светло».]

Рюмон раскрыл карту и понял, что Государственный исторический архив находился рядом с протекающей в южной части Саламанки рекой Тормес, на краю старого города, на улице Гибралтар.

Они пересекли площадь Майор и направились на юг по мощенной камнем улице с тем же названием, машин на ней почти не было. И университет, и Большой собор, а также знаменитый Дом ракушек[Дом ракушек (La Casa de las Conchas) – архитектурный памятник XV в., украшен 350 раковинами – символом ордена Сантьяго.] – все это было сосредоточено в старом городе, к югу от площади Майор.

Пройдя между университетом и собором, они минуты через две оказались на улице Гибралтар.

Это была почти безлюдная узенькая улочка. По обеим ее сторонам стояли старые здания из коричневого песчаника. Рюмон вдруг осознал, что почти все здания в Саламанке – старые и сделаны из коричневого песчаника. Пожалуй, в этом была главная особенность города. На стене здания была сделана надпись крупными буквами, гласившая: «Государственный исторический архив. Отдел гражданской войны». Большие деревянные ворота, с огромными вбитыми в них гвоздями, были плотно закрыты.

– Значит, сегодня выходной, – огорченно проговорила Тикако.

На доске объявлений, выставленной перед воротами, они с Рюмоном прочитали, что архив открыт в будни, с восьми утра до трех дня и, после перерыва, с полпятого до шести.

– Ничего. Главное – узнали, где он и когда работает. Придем завтра.

Рюмон окинул взглядом здание архива.

В нише стены стояла скульптура, изображавшая Деву Марию с младенцем. Он прочитал надпись под скульптурой. Судя по ней, раньше здание служило сиротским приютом или чем-то в этом роде.

Сделан знак Тикако следовать за ним, Рюмон направился назад, в сторону собора.

В этом городе и машин, и людей было несравненно меньше, чем в Мадриде, но по количеству собачьих экскрементов на улицах Саламанка намного превосходила Мадрид.

Они вышли к собору.

На карте место, где они находились, было обозначено как площадь Хуана XXIII. Напротив них находилось здание с далеко отстоявшими друг от друга флигелями, построенное в стиле неоклассицизма. На фасаде выделялась вделанная в стену старая каменная плита.

Рюмон подошел поближе и прочитал полустертую надпись па плите:

«Генералиссимус Франко ведет нас в нашей священной войне».

Сердце его учащенно забилось.

Как рассказывал Куниэда Сэйитиро, генералиссимус Франко устроил генеральный штаб мятежной армии в здании епископства недалеко от университета.

Значит, это здание как раз и было тем самым епископством.

На всякий случай Рюмон взглянул на висевшую рядом с закрытыми воротами табличку. Оказалось, что теперь это здание уже не генеральный штаб и не епископство, а всего-навсего городской краеведческий музей.

Его снова охватило то же самое странное ощущение – будто он случайно перешагнул некий порог и перенесся на полвека назад. Казалось, кто-то дергает за ниточку, направляя его по местам, связанным с гражданской войной.

Рюмон почувствовал легкую дурноту.

Он прижал руку к груди. Там, под курткой, висел кулон, который он нашел в вещах матери.

– Тебе плохо? – с беспокойством в голосе спросила подошедшая к нему Тикако, взглянув на него.

– Нет, все в порядке. Смотри, здесь был генеральный штаб Франко, о котором рассказывал Куниэда Сэйитиро.

Он перевел взгляд на собор.

В Саламанке было два собора – старый и новый. Сейчас он смотрел на новый.

Хотя собор назывался новым, его начали строить в начале шестнадцатого века и строили двести с лишним лет, то есть после окончания строительства прошло уже двести пятьдесят лет.

У Рюмона захватило дух при виде барельефов платереско,[Платереско (ucn. plateresco, от platero – ювелир) – архитектурный стиль испанского Возрождения. Для этого стиля, возникшего в конце XV в., характерно тончайшее архитектурное узорочье, крайне детализированное по формам и имеющее плоскостной, ковровый характер.] искусно вырезанных на воротах главного входа.

– Так это и есть архитектура в стиле платереско? – сказала Тикако восхищенно. – Мне приходилось видеть ее на фотографиях, но я и представить себе не могла, насколько подробно в скульптурах могут быть переданы все детали.

Купив билеты, они вошли в собор.

Внутри было темно и холодно. Людей было мало.

Стертый каменный пол, головокружительной высоты потолок и совершенно неохватной толщины колонны. Рюмон почувствовал вдруг, будто на плечи ему давит груз истории.

Солнечные лучи, проникая сквозь цветное стекло, высвечивали верхнюю часть помещения. Откуда-то слышалось пение хора.

За алтарной решеткой кто-то был.

Они подошли поближе и увидели мужчин в рабочей одежде, которые трудились над чем-то под огромным органом.

Среди них был молодой японец.

Тикако обратилась к нему через решетку. Стоя немного в стороне, Рюмон вполуха слушал их разговор.

Молодой человек этим летом приехал в Саламанку вместе с мастером, у которого он работал подмастерьем, для реставрации органа. По плану всю работу надлежало закончить за полгода, но, поскольку они привлекли к реставрации испанских рабочих, все делалось медленно и не было гарантии, что они успеют даже к концу года.

Испанский орган был необычной конструкции – из него вперед выдавалось нечто напоминающее духовой инструмент вроде грубы, и тембр был совсем не похож, например, на немецкие органы.

Все это Тикако выслушала с большим интересом.

Рюмон разглядывал темный алтарь. Тикако, закончив беседу, подошла к нему.

– Удивительно, правда? В таком месте японец занимается реставрацией органа. Такое впечатление, что нет места на земном шаре, куда бы не ступала нога японца.

– Японцы ведь участвовали даже в испанской гражданской войне.

Тикако кивнула и перевела взгляд на алтарь.

Их плечи слегка соприкоснулись.

Рюмон молча сжал руку девушки. Тикако непроизвольно попыталась высвободиться. Рюмон не отпускал ее.

– Прекрати, – прошептала она хрипло, видимо поняв его намерения. Ее белая шея светилась в полумраке. Рюмон взял Тикако за подбородок и попробовал повернуть лицом к себе.

В этот момент, как нарочно, из-за каменной колонны торопливо вышел какой-то человек. Тикако поспешно отстранилась от Рюмона.

– Подумать только! Вот вы, оказывается, где! – произнес человек.

Рюмон закусил губу.

Перед ними стоял Синтаку Харуки.

18

Рюмон очнулся от сна и открыл глаза. На наручных часах было почти восемь. Он вылез из кровати и открыл окно. Наверное, солнце здесь вставало поздно – было ощущение, будто только что рассвело. Он почувствовал на щеках легкое прикосновение холодного ветерка.

Окно выходило на небольшую площадь позади гостиницы, где уже деловито сновали машины и автобусы. В здании напротив, видимо, шел ремонт – несколько рабочих с лопатами в руках загружали в кузов грузовика землю и куски песчаника.

Рюмон сел на стул у окна и закурил.

Вчера он никак не мог заснуть – Тикако не выходила у него из головы.

Когда он вспоминал о том, что произошло накануне в соборе, его бросало в жар от стыда и негодования. Синтаку Харуки вышел к ним из-за колонны именно тогда, когда Рюмон попытался обнять девушку, будто того и дожидался.

Всего через десять минут после их расставания у ресторана «Эль Кандиль» Тикако подошла к нему на улице. Рюмону хотелось верить, что это не было случайностью, что она шла за ним.

Быть может, Синтаку почувствовал, что она пойдет разыскивать Рюмона, и поэтому тайком последовал за ней. Затем, удостоверившись, что они действительно встретились, шел за ними по пятам, сначала в исторический архив, затем в генеральный штаб Франко и, наконец, в собор.

Скорее всего, Синтаку нарочно выбрал именно эту неудобную для них обоих минуту, когда решил выйти к ним из-за колонны. Не было сомнений, что он увидел, как Рюмон привлек девушку к себе, и встрял, чтобы помешать ему. Была ли то мнительность с его стороны или что-то другое, но Рюмон представлял себе все именно так.

При этом Синтаку сделал вид, будто и то, что он оказался в соборе и что вышел к ним из-за колонны, – все это было чистой случайностью. Совершенно бесстыдный тип.

Тикако же, прекрасно зная, что тот все видел, ничем не выдала своего волнения. Она разговаривала с ним совершенно спокойно, можно было подумать, что она вовсе не чувствовала себя пристыженно. Пожалуй, это и правда было лучшим выходом из положения.

Погасив сигарету, Рюмон закрыл окно.

Теперь ему стало совершенно ясно, что в Саламанку нужно было все-таки ехать одному. Когда отвлекаешься то на одно, то на другое, работа валится из рук. Нужно найти, в себе силы переключиться.

Рюмон оделся и спустился в вестибюль.

Выписавшись из гостиницы, он вышел на улицу. Пройдя через ближайшую арку, оказался на площади Майор.

Башня с часами на крыше муниципалитета в свете утра казалась светло-коричневой. Солнце стояло еще невысоко, и булыжники на мостовой были матово-влажными. Грузовики, нагруженные пивом и продуктами, сновали по площади во всех направлениях, образуя лабиринт, сквозь который торопливо прокладывали путь служащие и студенты.

Площадь переполняли запахи утра.