Текст книги "Косые тени далекой земли"

Автор книги: Осака Го

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 29 страниц)

Трудно сыскать человека более любопытного, чем Кивако. Пока все не узнает, в покое не оставит.

Рюмону ничего не оставалось, как рассказать в общих чертах всю историю.

Не дождавшись, пока Рюмон договорит, Хамано снова вмешался:

– Чтобы помочь господину Рюмону в его работе, я предложил ему познакомиться с главой нашего отделения в Мадриде. Это мое самовольное решение, но я надеюсь, что и вы его одобрите.

– Лучше прими решение и закажи что-нибудь подходящее на десерт, – сказала Кивако, не поворачиваясь к нему.

Хамано покраснел и украдкой сделал знак бою подойти.

– Ну, – продолжила разговор Кивако, – у тебя есть надежда найти этого бывшего добровольца?

– Я буду доволен, если мне хотя бы удастся установить, жив он еще или нет. Если повезет, может, найду что-нибудь из оставшихся от него вещей.

– А разрешение на командировку?

– Уже получил. Заверенное печатью директора Кайба.

Кивако сложила ладони с театральной почтительностью.

– Неужели? Поздравляю. Желаю удачи.

Рюмон горько усмехнулся:

– Вы меня прямо как уходящего в поход солдата провожаете.

Хамано вымученно засмеялся.

Пожалуй, эта откровенность, с которой Рюмон говорил с Кивако, отражала степень близости, которую он всякий раз чувствовал при встрече с ней.

Почему-то рядом с Кивако Рюмон всегда вспоминал мать.

Воспоминания эти были вовсе не приятные, совсем наоборот – они были весьма болезненны.

Его мать звали Кадзуми, и она умерла, когда ему было два года, причем ей тогда было всего двадцать пять. Воспитывала же его бабушка – мать Сабуро, его отца.

Когда ему исполнилось двенадцать, отец женился вторично – произошло это почти одновременно со смертью бабушки, – на этот раз на женщине на двенадцать лет моложе его.

Нельзя сказать, что мачеха, Михоко, плохо относилась к нему – она вообще не отличалась особой сердечностью и со всеми держала дистанцию.

Она не хотела детей, и к приемному сыну особого интереса не проявляла.

Для ребенка в переходном возрасте подобное отношение пережить было нелегко. Чем взрослее становился Рюмон, тем ощутимее делался разрыв между ними.

Самое тяжелое испытание ему пришлось пережить незадолго до поступления в университет.

Его отец, Сабуро, сказал, что хочет поговорить с ним. Начав с предисловия, что сын

«все равно когда-нибудь все узнает», отец поведал ему, что его мать, Кадзуми, была лишь гражданской женой Сабуро. Рюмон, которому еще не исполнилось и двадцати, испытал сильнейший шок, у него просто земля ушла из-под ног.

На десерт подали дыню.

Съев кусочек, Кивако проговорила:

– И когда же ты уезжаешь?

Рюмон тоже положил кусок дыни в рот.

– Примерно через неделю.

– Ну, еще много времени.

– Нужно успеть разобраться с накопившейся работой, да и к командировке приготовиться.

Он закурил.

По словам Сабуро, его мать, Кадзуми, родилась в Мексике, в семье японского иммигранта и была хозяйкой бара, который часто посещал Сабуро. Рюмон был внебрачным ребенком и родился после двухлетнего сожительства его родителей. Только после смерти Кадзуми отец усыновил его.

Тогда же ему пришлось выслушать и всю правду о смерти матери.

Кадзуми, которая всегда была не прочь хорошо выпить, в день смерти перепила виски, в этом состоянии она решила принять ванну и, заснув, утонула.

Ее смерть была, пожалуй, одной из худших, какую только можно пожелать человеку.

Позже, поразмыслив, Рюмон решил, что и его рождение, и смерть матери произошли по некоему капризу судьбы. Как только он осознал это, его мироощущение изменилось.

Рюмон не ладил с мачехой, поэтому сразу после поступления в университет он ушел из дома и стал жить отдельно. С тех пор он жил одиноко, лишенный какой бы то ни было привязанности со стороны родных.

Наверное, именно поэтому Кивако, благодаря которой он стал журналистом, стала для него кем-то вроде приемной матери.

Кивако с беспокойством взглянула на него:

– Что случилось? У тебя так удачно все решилось с испанской поездкой, а ты что-то невеселый. Тебя что-то мучит?

– Да нет, ничего особенного. Просто немного волнуюсь перед дорогой.

– Что-то не верится. Не лги. Я же по лицу вижу.

– Ну, тогда это не я лгу, а мой цвет лица.

Хамано сделал неловкое движение и уронил дыню на скатерть.

Кивако покачала головой:

– С тобой просто невозможно говорить. Ну ни капли не изменился.

Когда через десять минут они втроем вышли из ресторана, Кивако посмотрела на Рюмона, который был выше ее ростом, и проговорила:

– Если тебе что-нибудь еще понадобится, обращайся прямо ко мне. Кто знает – может, чем-то я тебе и пригожусь.

Хамано беспрестанно кланялся, всем видом показывая, как велика честь, оказанная Рюмону.

– Большое спасибо. И спасибо за угощение.

Рюмон поклонился и, ничего не сказав, повернулся к ним спиной.

Вечером того же дня по возвращении домой Рюмон позвонил Тикако.

Днем к телефону никто не подходил, однако на этот раз ему удалось застать ее.

– Это Рюмон. Я у тебя в долгу за прошлую встречу.

– Ничего, пожалуйста. – Ее ответ прозвучал натянуто.

Рюмон сразу же перешел к делу:

– Я тебе звоню вот по какому поводу. Сегодня мой проект приняли, и я получил официальное разрешение на командировку в Испанию. Я тебе и днем звонил, но никто не отвечал. Я уж боялся, что ты телефон в холодильник засунула.

Послышался тихий смешок.

– Прости, я тоже готовлюсь к поездке, бегала то в бюро путешествий, то в издательство. Поздравляю, выходит, сбылась твоя мечта – командировка в Испанию.

– Все благодаря тебе. Скажи-ка лучше про себя. Ты уже наметила свои планы?

Тикако ответила после небольшой паузы:

– Да, я уезжаю на этой неделе, в пятницу.

– Правда? А мне еще надо подготовиться хорошенько, так что я, скорее всего, полечу в понедельник на следующей неделе, прямым рейсом в Мадрид.

– Невероятно, что тебе все-таки дали зеленый свет. Ведь если поручить дело специальному корреспонденту в Лондоне или в Париже, компания выиграла бы и в деньгах, и во времени.

– Эта работа кроме меня никому не по силам. И дело тут не только в языке.

– Ну у тебя и апломб. Кто знает, может быть, это одно из твоих достоинств.

– Как похоже на тебя это твое «кто знает».

– Я просто иронизирую.

– Кто знает…

Тикако рассмеялась.

– Скажи мне, где ты намерена собирать материал для своего «путешествия гурмана»?

– Издательство выделило мне не так уж много средств, поэтому, наверное, в основном в Мадриде. Я вообще-то еще хотела бы съездить на север и на юг.

– Ты ведь наверняка не собираешься включать в свой репортаж те знаменитые рестораны, о которых пишут во всех путеводителях, верно?

– Боюсь, без этого тоже не обойтись. Понимаешь, чтобы убедить редакцию журнала и завлечь читателей, нужно упомянуть хотя бы пару мест, о которых они уже слышали.

Рюмон набрался духу:

– Сопровождать тебя я не смогу, но, может, нам удастся встретиться в Мадриде?

– Но ты ведь будешь занят.

– Мне тоже иногда надо есть. Думаю, не будет большим преступлением, если я зайду в ресторан, о котором ты пишешь репортаж, и составлю тебе компанию.

– Да, наверное…

– А по какому адресу тебя искать?

Тикако на секунду замешкалась, потом ответила:

– На первое время я думаю обосноваться в гостинице «Мемфис», на проспекте Гран Виа.

Конец октября.

Дул уже по-осеннему холодный ветер.

Рюмон улетал в Испанию на три дня позже Тикако и последние дни проводил в приготовлениях.

Около полудня в день отъезда Рюмон ненадолго выскочил из дома купить сигарет, а когда вернулся, в гостиной зазвонил телефон.

На том конце линии был его отец Сабуро.

– Давно тебя не слышал. Как живешь?

– Все нормально. Ты как?

– У меня тоже все как обычно. Только что звонил тебе на работу, а мне говорят, ты сегодня в командировку в Испанию уезжаешь. Хорошо, что я тебя еще застал.

Сабуро родился в пятнадцатом году эпохи Тайсё.[1926 г.] Он много лет проработал на довольно известном приборостроительном предприятии, а три года назад, выйдя на пенсию, стал работать бухгалтером в маленьком бюро консультаций по менеджменту, находившемся в районе Уэно.

Рюмон сел на стул.

– У меня вечерний рейс. Как раз собирался позвонить тебе перед отъездом.

Рюмон не лгал. Поскольку своей семьи у него не было, то, если что-то случится, за телом придется ехать отцу.

Сабуро откашлялся.

– Прости, что я в такое время, но мне нужно с тобой свидеться. Ты не подумай, много времени я у тебя не отниму.

Рюмон перехватил трубку покрепче.

– До четырех-пяти я свободен. Я практически все уже собрал к отъезду. Что-нибудь случилось?

Сабуро снова кашлянул.

– Да нет, ничего особенного, просто хочу тебе оставить кое-что на сохранение.

– Понял. Приезжай.

Сабуро приехал через полчаса. В одной руке он держал коробку с пирожными, в другой

– сверток, завернутый в фуросики.[Платок, в котором японцы обычно носили небольшую поклажу, завязывая четыре угла полотнища вместе.]

Рюмон провел отца в гостиную и приготовил кофе.

Сабуро было еще только шестьдесят с небольшим, но, выйдя на пенсию, он заметно постарел. За то время, что они с сыном не виделись, седины в волосах прибавилось. Возраст сказался и на его осанке.

Рюмон посмотрел на заметно изменившегося отца с некоторой жалостью. Когда-нибудь и я стану таким же, подумал он, и его сострадание перешло в ощущение бессилия.

Не притронувшись к кофе, Сабуро поставил на стол квадратный, завернутый в фуросики сверток, который принес с собой.

– Вот это я хочу оставить у тебя, – произнес он и, не дожидаясь ответа, развернул сверток.

Внутри оказалась старая лакированная шкатулка для писем.

– Я здесь, понимаешь, сложил вещи, которые остались от Кадзуми, – проговорил Сабуро смущенно, и, удивленный его тоном, Рюмон невольно поднял на отца глаза.

– Вещи матери?

Сабуро потер нос.

– Ну да. Я хранил их все эти годы, с тех пор как она умерла.

Рюмон посмотрел на шкатулку.

Видел он ее впервые. Краска во многих местах облупилась.

До сих пор он и знать не знал, что отец бережно хранил вещи, оставшиеся от первой жены.

– Почему ты вдруг решил дать их мне на сохранение?

– Понимаешь, я эту шкатулку засунул в самую глубину, в кладовку над шкафом, там она все время и лежала, а тут Михоко, видно, наткнулась на нее.

– Что значит «видно»?

– Ну, в общем, понимаешь, я тут, ой, когда ж это было… ну да, к пятницу на прошлой неделе, по дороге на работу прохожу мимо помойки рядом с домом, нижу – лежит. Думаю, где я видел эту шкатулку? Открыл – точно, моя. Наверно, Михоко нашла ее да и выбросила, меня не спросив. Делать нечего, я отнес ее на работу.

Договорив, Сабуро усмехнулся, наверное, над самим собой.

Мачеха, Михо, вышла замуж за отца двадцать один год назад; тогда ей было тридцать. В отличие от Сабуро, это был ее первый брак. Она тогда работала в каком-то баре, но Рюмон это ей в вину не ставил. Он знал что и мать его, Кадзуми, занималась тем же ремеслом. Не иначе, отца влекло к женщинам именно такого типа, да и они, видно, нуждались именно в таком человеке, как он.

Но при мысли о том, что по ее вине отцу пришлось копаться в мусоре, Рюмон пришел в ярость:

– Чего еще от нее ждать?

Сабуро изобразил жалкое подобие улыбки.

– Ты ее недолюбливаешь, я знаю. Но ее тоже можно понять.

– По-моему, я понимаю ее прекрасно, – сказал Рюмон с иронией, однако Сабуро, казалось, ее не уловил.

– Ни дня не прошло, чтобы я не вспоминал о Кадзуми – и не думай, что я говорю это только для красного словца. Мне тяжело расставаться с вещами, связанными с нею.

– Теперь, значит, хочешь, чтобы я хранил их у себя, да?

– Именно. В следующий раз она может вообще их сжечь. Да и Кадзуми па том свете будет радоваться, если они перейдут к тебе. Ну, возьмешь?

Рюмон бросил взгляд на шкатулку.

– А что в ней?

– Да ничего особенного. Прядь ее волос, письма, которые она мне писала, да всякие кольца и украшения.

Он открыл шкатулку.

В ней были как попало сложены разные мелочи: выцветшие фотографии, пачка писем, кожаный футлярчик и тому подобное.

Это, значит, и были вещи, оставшиеся от его матери?

Рюмон молча смотрел на содержимое шкатулки. У него защемило в груди и на глаза навернулись слезы при мысли о том, что вот это и все, что осталось от короткой жизни матери.

– Знаешь, – проговорил Сабуро подавленно, – я ее толком и узнать-то не успел. Она сама о себе почти не говорила, вот и я тебе мало что могу рассказать.

Рюмон почувствовал отчаяние.

Отец всегда оправдывался перед ним этими словами.

Но и сам Рюмон вовсе не был уверен, что знает больше о женщинах, с которыми у него была связь, взять хоть Кабуки Тикако.

Поэтому он не мог упрекнуть отца в том, что тот мало знал о своей сожительнице, с которой его так рано разлучила смерть.

Видя, что Рюмон не отвечает, Сабуро продолжил:

– Как ты знаешь, ее девичья фамилия была Нисимура, и родители се эмигрировали в Мексику. Отец у нее работал там на нефтедобывающем предприятии, а и пятьдесят четвертом году, когда Кадзуми было двадцать один, ее родители погибли в автокатастрофе. Она говорила, что отцу тогда было сорок семь, а матери – сорок. Кадзуми осталась совсем одна и решила переехать в Японию. На деньги от наследства, которое ей оставили родители, она с помощью старых друзей родителей открыла бар в Синдзюку.

И об этом отец рассказывал уже не в первый раз.

Знакомством с Кайба Кивако Рюмон был обязан не столько отцу, сколько матери.

Впрочем, сама Кивако говорила, что была приятельницей родителей Кадзуми – некогда они чем-то помогли ей, но о самой Кадзуми она почти ничего не знала.

После смерти Кадзуми Кивако перенесла свой долг благодарности на ее мужа, Сабуро, и на сына-сироту.

Сабуро вздохнул:

– Девушка в таком возрасте – и зачем ей вдруг понадобилось бар открывать? Но Кадзуми сама была большая любительница выпить и, видимо, поэтому сделала это. Вообще-то, если бы она бар не открыла, мы бы с ней и не встретились.

И, значит, я бы тоже не родился.

На лице Сабуро отразилась боль.

– Ты не думай, я не расписался с ней потому, что мы и так жили вместе, и я просто как-то не нашел подходящего случая. Была проблема с ее гражданством, морока с документами… Отец говорил, что отречется от меня – в общем, все стало как-то чересчур…

Рюмон почувствовал, что ему становится неприятно слушать это, и достал из шкатулки фотографию.

Сабуро поспешил объяснить, даже с некоторой угодливостью:

– Это Кадзуми с твоими дедушкой и бабушкой.

Ему не раз приходилось видеть фотографии матери, но ее родителей он видел впервые. На этом снимке они были втроем. Почему-то прилива чувств у него фотография не вызвала.

Положив ее обратно, Рюмон показал пальцем на бумажный сверток, лежавший рядом.

– А это что?

– Прядь волос твоей матери.

Рюмон прикоснулся к крышке кожаного футляра.

– А это?

– Это она привезла с собой из Мексики. Украшения всякие и вещи, оставшиеся на память от родителей.

Рюмон снял крышку. Внутри в беспорядке лежали старые брошки и кольца.

На глаза ему попался кулон.

Рюмон взял его в руки и вздрогнул. Тусклый золотой кулон. Где-то он такой видел. У него все поплыло перед глазами.

Он был точь-в-точь той же формы, что и кулон, который Куниэда Сэйитиро изобразил в его записной книжке.

12

Октябрь, 1936

Болонский выключил мотор.

Вокруг стояла полная темнота, и лишь звезды освещали ночь. Не было слышно ни звука. Всю ночь он провел за рулем грузовика, но, как ни странно, усталости не было. В кузове лежало не что-нибудь, а золотые слитки, восемьсот килограммов.

Болонский вспомнил лицо Александра Орлова. Орлов был человеком из руководства НКВД, которого в сентябре 1936 года Сталин послал на подмогу правительству Испанской республики. Официально его задание заключалось в руководстве информационной и партизанской войной против мятежной армии.

Однако на самом деле у Орлова было еще одно задание – организовать по советскому образцу сеть секретной полиции для надзора над антисталинистами и троцкистами в Испании.

Болонский отлично знал тактику ведения партизанской войны и к тому же прекрасно владел испанским языком. Именно поэтому Орлов выбрал его для данного задания и взял в качестве адъютанта с собой в Испанию.

Болонский вздохнул.

Дело было в золотых слитках, лежавших в кузове, и дело было неординарное. Эти слитки – часть золотого запаса Испании – правительство Республики, по глупости поверив Сталину, решило отдать на сохранение Советскому Союзу.

Когда в середине июля началась гражданская война, по приказу правительства Республики большую часть золотого запаса, который до тех пор содержался в Мадриде в Банке Испании, отослали в Картахену. Картахена – военный порт на Средиземном море, примерно в пятистах километрах к юго-востоку от Мадрида. Золото распорядились временно спрятать в горной пещере, которую военно-морские силы использовали как пороховой склад.

Наступил октябрь, положение на фронте обострились, и премьер-министр Ларго Кабальеро, опасаясь, как бы казна не попала в руки мятежников, начал тайные переговоры со Сталиным, прося его взять золото на сохранение.

Разумеется, Сталин – старая лисица – не упустил такой шанс, свалившийся ему в руки прямо с неба. Он немедленно ответил, что принимает предложение, и отправил телеграмму только что приехавшему на место нового назначения Орлову с приказом распорядиться погрузкой и отправкой золота.

Если слухи об отправке большого количества золота из государственной казны просочатся наружу, на правительство непременно обрушится гнев не только со стороны мятежников, но и правительственной армии. Вполне вероятно и то, что анархисты и троцкисты попытаются с оружием в руках воспрепятствовать вывозу золота.

Таким образом, при проведении операции нельзя было допустить ни малейшей неосторожности.

Для работы в пещеру привезли около шестидесяти матросов, не посвященных в детали дела. На погрузку ушло три ночи. Все это время из пещеры не разрешалось отлучаться ни на секунду. Золотые слитки и монеты, упакованные в деревянные ящики, челночными рейсами доставлялись на грузовиках из пещеры в порт Картахены и перегружались на четыре советских судна, стоявшие в порту на якоре.

Орлов реквизировал для перевозки двадцать тяжелых грузовиков из советских танковых войск и разделил их на две группы. В первые десять грузовиков загрузили по пятьдесят ящиков и отправили в порт. Пока они были в рейсе, нагружали оставшиеся десять следующими пятьюдесятью ящиками.

Так, партиями, грузовики ездили между пещерой и портом, количество посланных ящиков всякий раз проверялось.

Болонский осторожно вылез из кабины.

Дул легкий ветерок. В тусклом свете звезд виднелась маленькая каменная постройка. Достав пистолет, Болонский некоторое время настороженно выжидал.

Вдруг на лице его заиграла невольная улыбка.

Пятьсот десять тонн. Общий вес золота, отданного на хранение Союзу. По оценке советской стороны выходило, что вес одного ящика должен быть от шестидесяти до семидесяти килограммов, то есть вся партия должна состоять ровно из семи тысяч девятисот ящиков.

Однако испанцы на третий, последний, день погрузки, перепроверив цифры, вычислили, что ящиков должно быть на сотню меньше, то есть семь тысяч восемьсот, и потребовали подтверждения.

Орлов с Полонским поспешили заново пересчитать количество ящиков.

По результат по-прежнему оставался тем же – ящиков было семь тысяч девятьсот.

Выходило, что испанская сторона где-то ошиблась на сто ящиков.

Мендес Аспе – представитель министерства финансов, контролирующий погрузку золота,

– панически боялся бомбардировок. Каждый раз, когда мятежная армия начинала обстрел, он исчезал и прятался где-нибудь в безопасном месте. Причина его страхов крылась в том, что в этой же пещере находился и пороховой склад, и попади в него хотя бы одна бомба…

Во время отсутствия Аспе, главного ответственною лица, подсчетами приходилось заниматься его подчиненным из отдела финансов. Вероятно, в этой суматохе и вышла ошибка.

Ох уж эти испанцы…

Орлов был не настолько добропорядочен, чтобы указать испанцам на их ошибку. Пускай себе думают, что ящиков семь тысяч восемьсот сколько их душе угодно. Сколько бы ящиков ни было, Сталин, судя по тому, как он вел себя до сих пор, возвращать их все равно не станет. Тогда почему бы не объявить ему, что ящиков было именно семь тысяч восемьсот, а оставшуюся сотню оставить НКВД на секретные операций?

Таково было мнение Орлова, который поручил Болонскому выкрасть лишние сто ящиков, то есть как раз два нагруженных грузовика, и припрятать их в каком-нибудь надежном месте.

Две партии грузовиков, по десять в каждой, на протяжении трех ночей сделали пятнадцать поездок от пещеры до порта Картахены и обратно.

Вечером, на третий день, загрузили последнюю партию золота и восемь грузовиков с четырьмястами килограммами золота выехали по направлению к порту. Устроили так, что последние два грузовика вели Болонский и его подчиненный Казаков.

Чтобы избежать обстрела со стороны мятежников, были даны указания ехать с выключенными фарами. Водители были с ног до головы облачены в форму испанской республиканской пехоты, хотя на самом деле все они были солдатами советских танковых войск.

Оторваться от колонны двум идущим в самом конце грузовикам было проще простого. А в порту при подсчете главное, чтобы ящиков оказалось семь тысяч восемьсот, количество же грузовиков никто считать не станет.

Грузовики Болонского и Казакова под покровом темноты свернули на менее людную дорогу и на полной скорости направились на северо-запад.

Однако, как и в любом деле, без проблем не обошлось.

Само похищение золота прошло успешно, но по пути к месту назначения их постигло совершенно непредвиденное несчастье.

И у какой же реки это случилось?

Произошло это, когда они в темноте переезжали через маленький деревянный мост.

Внезапно, скорее всего провалившись колесом в щель между досками, грузовик Казакова, ехавший сзади, накренился набок и, проломив перила, упал в воду.

От сотрясения мост стал разваливаться, и ехавший впереди грузовик Болонского вместе с балками моста тоже рухнул в реку. К счастью, случилось это, когда его грузовик уже почти добрался до противоположного берега и передняя часть машины оказалась на суше, если так можно назвать илистую жижу, благодаря этому самого худшего все-таки удалось избежать.

Однако грузовик Казакова, по-видимому, попал в глубокое место и полностью исчез под водой. Не всплыл и сам Казаков. Наверняка у него не хватило времени выбраться из кабины.

Для Болонского золото, находившееся в грузовике, было гораздо большей потерей, чем сам Казаков.

Проблемы на этом не кончились.

Груз в кузове был слишком тяжел, чтобы выехать на берег по слякоти. Чтобы вызволить машину, необходимо было сперва уменьшить вес груза. Но выгрузить за короткое время пятьдесят ящиков весом больше трех тонн, а потом снова загрузить их обратно одному было точно, не по силам.

Болонский скрепя сердце принял решение – расстаться с частью груза.

Осторожно, стараясь, чтобы никто его не заметил, он один за другим опускал набитые золотом ящики под воду. Несколько раз он попытался сдвинуть грузовик с места, но колеса настолько увязли к грязи, что полумерами делу было не помочь. В конечном счете ему пришлось выбросить не часть груза, а больше половины.

Песеты, франки, доллары и золотые монеты – все до одной исчезли в воде, в кузове остались только бруски из чистого золота – тринадцать деревянных ящиков по шестьдесят четыре бруска в каждом. Таким образом, вместе с грузом Казакова пришлось расстаться с восьмьюдесятью семью ящиками. Вряд ли когда-нибудь представится возможность забрать их.

Болонский пустился в путь, заставляя себя не думать о потерях.

Если кто-то, будь то мятежник или республиканец, обнаружит, что Болонский везет золотые слитки, живым ему не уйти. Так что днем, принимая все меры предосторожности, он прятал грузовик в лесу, а после захода солнца безостановочно гнал его вперед.

Сейчас, когда он наконец добрался до места назначения, перед ним встала одна чрезвычайно важная проблема.

Не в его силах было что-либо изменить в сложившихся обстоятельствах, и все же потеря восьмидесяти семи ящиков, то есть золота общим весом более пяти тонн, была его виной, и ему придется за это отвечать. Не говоря уже о смерти Казакова – хотя по сравнению с потерей золота она почти несущественна. Да и надеяться на то, что Орлов, склонный жестоко наказывать своих сотрудников в случае провала, посмотрит на происшедшее сквозь пальцы, не приходилось.

Но ведь похищение золота было двойным предательством – Испанской республики и Сталина. Если об этом прознают, добром дело не кончится. И пройдоха Орлов, не раздумывая, постарается свалить всю вину на Болонского.

Против Орлова ему не устоять.

Выход один – скрыться от Орлова вместе со слитками. Хоть оставалось у него всего тринадцать ящиков, восемьсот килограммов золота составили бы в долларах примерно девятьсот тысяч. За такую сумму можно рискнуть и жизнью.

Болонский крепко сжал рукоятку пистолета и направился к скрытой во тьме постройке.

Хоакин Эредиа прислушался.

За стенкой, в комнате с земляным полом в глубине дома, слышался звук льющейся воды. Гильермо принимал душ.

Хоакин протянул руку к пиджаку Гильермо, висевшему на вбитом в стену гвозде, пошарил в карманах.

Карманы были пусты. Все до одного.

Не хочет, чтобы узнали, кто он и откуда. Да, видно, паренек не прост.

Хоакин поискал в нагрудном кармане его рубашки и нащупал что-то твердое. Но карман был пуст. Посмотрел с изнанки и увидел на внутренней стороне потайной карман.

Запустив туда пальцы, вытащил содержимое.

Это был плоский мешочек на шнурке. На лиловой ткани золотой нитью были вышиты какие-то знаки, похожие на буквы. Хоакин был уверен, что Гильермо, пли судить по чертам лица и хорошему испанскому, был индейцем ИЗ Южной Америки. Но мешочек, похоже был изготовлен где-то на востоке.

Ослабив шнурок, Хоакин перевернул мешочек вверх дном и потряс его. На ладонь упал плоский бумажный сверток, Маленький, но на удивление тяжелый.

Хоакин развернул сверток и от изумления даже рот раскрыл. У него на ладони лежал золотой кулон странной продолговатой формы. Судя по тому, как бережно его хранили, наверняка он был очень дорог владельцу.

– Чужие рубашки без спросу не трогать.

Хоакин испуганно поднял голову.

Не сводя с него глаз, в дверном проеме стоял Гильермо. В тусклом свете лампы на его могучем обнаженном торсе блестели капли воды.

Хоакин изобразил на лице заискивающую улыбку:

– Прости. Хотел, понимаешь, разузнать про тебя, вот и не удержался. Ты уж не сердись, ладно?

Пытаясь загладить вину, он аккуратно завернул кулон.

– Положи, где взял, – грозно проговорил Гильермо.

Хоакин засунул бумажный сверток обратно в мешочек и положил в потайной карман рубашки. Ссориться с Гильермо сейчас нельзя.

– Эта штуковина у тебя небось золотая, а? Классная вещичка.

Гильермо снял с гвоздя рубашку и пиджак и, не спуская глаз с Хоакина, быстро оделся.

– Не твое дело. Лучше поскорее доставь Гришину то письмо.

Гришин был русский и работал советником при службе информации республиканской армии. Хоакин получал от Гришина деньги за доставку писем от Гильермо к Гришину и обратно и выполнял различные его поручения.

О Гильермо Хоакин знал не много. Гильермо постоянно куда-то ездил, собирал информацию, а потом передавал ее Гришину – в этом, видимо, и состояла его работа. Поскольку он свободно проникал как на территорию республики, так и к мятежникам, Хоакин догадывался, что он не был простым доносчиком.

Сам Хоакин был хитано.[Цыган – примечание автора]

А цыганам было наплевать на то, чем кончится гражданская война. Не важно, попадет власть в руки мятежников или останется у теперешнего правительства – жизнь их от этого не изменится. Главное – заработать. Ради денег они готовы были выколоть собственные глаза.

Хоакин посмотрел на Гильермо:

– Понял, приятель, понял. Завтра с утра первым делом отнесу твое письмо Гришину. По рукам?

Гильермо покачал головой:

– Надо отнести прямо сейчас.

– Да куда ж ты так спешишь-то? Давай хоть по стопочке выпьем перед дорожкой.

Хоакин протянул руку к стоявшей на столе бутылке, когда за дверью неожиданно раздался голос:

– Сегодня пить не разрешаю.

Хоакин, вздрогнув, повернулся к двери.

Одеяло, висевшее на дверном косяке для светомаскировки, раздвинулось, и в комнату неторопливо вошел мужчина, облаченный в форму солдата республиканской армии. В руке у него был пистолет.

– Кто к нам пожаловал! – заговорил Хоакин. – Да это же лейтенант… лейтенант Болонский. И каким ветром вас к нам занесло в такое позднее время?

За последний месяц Болонский раза два приходил сюда вместе с Гришиным. К их негодованию, оба раза они нашли обитателей дома на реке за домом, весело удящих рыбу под звуки совсем недалекой бомбардировки.

– Простите за беспокойство, но я пришел к вам за помощью. Мне нужно, чтобы вы поработали сегодня вечером на благо правительства Республики.

Хоакин облизнул губы. Он обдумывал услышанное.

Болонский – человек щедрый. Может быть, с этого дела можно будет поиметь побольше, чем работая на побегушках у Гришина.

Быстро решившись, Хоакин радушно проговорил:

– С удовольствием, лейтенант. Всегда рад вам помочь.

Болонский кивнул и перевел взгляд на Гильермо. Одновременно со взглядом повернулось и дуло его пистолета.

– Так это вы, значит, тот азиат, о котором мне рассказывал Гришин? Вас, кажется, Гильермо зовут, так?

Гильермо слегка наклонил голову:

– Совершенно верно. Я – Гильермо.

– Лейтенант Болонский, из отделения разведки Красной Армии. Гришин мне говорил, что вас прислали из Коминтерна, это правда?

– Правда.

Хоакин беспокойно переводил взгляд с одного на другого.

Один – разведчик Красной Армии, второй – из Коминтерна. Ну и дела… Он впервые узнал, кем были эти люди на самом деле.

Болонский подвигал дулом пистолета.

– Раз уж нам суждено было здесь встретиться, может быть, вы тоже согласитесь помочь мне?

– Ну конечно же, поможет, лейтенант, – немедленно встрял Хоакин. – И я и Гильермо готовы на все во имя Республики.

– Я, может быть, и смогу, но что касается Хоакина, то мне нужно, чтобы он немедленно отнес Гришину письмо.

Болонский выпрямился:

– Нет, я его отпустить не могу. А письмо я сам отвезу Гришину, когда мы закончим наше дело.

Хоакин немедля вытащил порученное ему письмо и, не дав Гильермо и рта раскрыть, ткнул его прямо в лицо Болонскому.

– Вот.

Болонский взял письмо и небрежно сунул во внутренний карман гимнастерки.

– Ну, с этим разобрались. Теперь вы поможете мне?

Гильермо, прикусив губу, некоторое время не сводил глаз с Болонского, затем сдался:

– Чего вы хотите?

Болонский спрятал пистолет в вещмешок.

– На улице стоит грузовик. В кузове – тринадцать деревянных ящиков. По размеру они невелики, но в каждом веса – килограммов шестьдесят. Мне нужно перевезти их в одно место.