Текст книги "Косые тени далекой земли"

Автор книги: Осака Го

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 29 страниц)

– Тогда, быть может, этот кулон принадлежал моей матери?

Гильермо молчал, облизывая губы.

Рюмон взял у него свой кулон и спрятал его в карман.

Затем он достал и показал Гильермо фотографию.

– Прошу вас, внимательно рассмотрите эту фотографию. Сзади стоят мои дедушка и бабушка, Нисимура Ёскэ и Сидзуко. Девушка, сидящая перед ними, – моя мать Кадзуми.

Гильермо некоторое время изумленно разглядывал фотографию.

Рюмон продолжил:

– Я показал эту фотографию одному старику, некоему Кирико, который знал Рикардо и Марию во время гражданской войны, и он уверил меня, что Мария и Рикардо, которых он знал, и супруги Нисимура – разные люди. Поскольку, как вы только что сказали, супруги Нисимура всего лишь одолжили тем, другим, свои имена, а сами в Испанию не ездили, это вполне естественно.

Гильермо вырвал фотографию из его рук и впился в нее взглядом. Обвислая кожа на его щеках натянулась от волнения, губы дрожали крупной дрожью. Казалось, он боролся с неким чувством, распиравшим его грудь.

Не давая ему передышки, Рюмон задал следующий вопрос:

– Но тот же самый Кирико, к моему удивлению, заявил, глядя на фотографию моей матери, что это – Мария. Конечно, он просто обознался. Ведь моя мать во время войны была еще маленькой и той Марией быть никак не могла. Но, тем не менее, Кирико принял вашу племянницу и мою мать за агента Сталина, Марию. Что, по-вашему, это может значить?

Задыхаясь от волнения, Гильермо проговорил хриплым, сдавленным голосом:

– Это – точно Кадзуми, ваша мать?

– Да. Вам тоже кажется, что она похожа на Марию?

Гильермо вернул Рюмону фотографию:

– Похожа. Как две капли воды.

Рюмон снова посмотрел на фотографию. По спине пробежал холодок.

– Все-таки похожа, да?… Но почему?

Гильермо закрыл лицо руками.

Из-под сомкнутых пальцев прозвучал голос, почти стон:

– Как им не быть похожими? Ведь Кадзуми – дочь Марии.

Рюмон замер.

– Моя мать – дочь Марии? Да вы что?

– Это правда, – проговорил Гильермо, не поднимая головы. – Кадзуми – наш с Марией ребенок.

Рюмон сидел не шевелясь. Он не верил своим ушам.

– Вы хотите сказать, что родители Кадзуми – вы и Мария?

Гильермо отнял руки от лица и посмотрел Рюмону в глаза.

– Ну да. То есть вы, получается, – мой внук. Хотя, если честно, после всех этих лет говорить мне это как-то неловко…

Рюмону показалось, что вокруг него рушатся стены. Он протянул руку, чтобы ухватиться за что-нибудь. Тикако подошла к нему и взяла Рюмона за плечи:

– Тебе плохо? Может, принести воды?

Рюмон попытался ответить, но язык будто прилип к гортани, отказываясь повиноваться. Это был шок такой силы, что голова перестала соображать.

Выходит, Гильермо – никакой не дальний родственник, а его родной дед.

Но этим дело не кончалось: если верить ему, Мария приходилась ему бабушкой. Получается, что он, Рюмон Дзиро, был внуком беспробудной алкоголички и убийцы. К такому известию трудно отнестись хладнокровно.

Рюмон с трудом восстановил дыхание.

Он дотронулся до лежащей на его плече руки девушки:

– Все в порядке. Просто немного растерялся.

Тикако нагнулась и подняла с пола выпавшую из его рук фотографию. Засунув ее Рюмону в карман, она снова села на табурет. Он заметил, что девушка сильно побледнела.

Рюмон повернулся к Гильермо:

– Объясните, пожалуйста, все по порядку.

Гильермо медлил с ответом, неуверенно шамкая губами.

Глядя на него, Рюмон вдруг понял, что незаметно для себя обратился к нему по-японски. Ну конечно, Гильермо давно уже не говорил по-японски и просто не мог найти нужные слова.

Рюмону пришлось задать тот же вопрос по-английски.

Низко, почти до колен опустив голову, Гильермо тихим голосом заговорил:

– Как я уже сказал, после смерти матери Марию взяли к себе жившие в Мексике бабушка и дедушка и ее дядя Катано Садао. Было это, если я верно помню, в тысяча девятьсот тридцатом году, то есть ей тогда было двенадцать, а мне – двадцать пять. Рикардо – он же Катано – был старше меня на пять лет, но нас с ним связывала братская дружба, и Марию мы лелеяли как маленькую сестренку.

Гильермо запнулся и вздохнул.

– Три года спустя, когда Марии исполнилось пятнадцать, между нами возникла связь. Оправдываться я не стану, но Мария была и красивой, и зрелой не по возрасту. Она сразу забеременела.

Рюмон подался вперед:

– И вы утверждаете, что от этого родилась моя мать?

– Именно. Мы наскоро отпраздновали свадьбу и назвали родившуюся девочку Кадзуми.

Рюмон вытер пот со лба.

– Но с какой же стати моя мать стала дочерью супругов Нисимура?

Плечи Гильермо задрожали. Он оперся руками о колени, чтобы удержать равновесие.

– На это были свои причины. После моего отъезда в Москву Мария тоже присоединилась к Мексиканской коммунистической партии и стала активно участвовать в ее деятельности вместе с Рикардо. Для человека, который решился полностью отдать себя делу партии, рано или поздно младенец на руках становится помехой. Ну а когда было решено, что она поедет в Испанию, ей уж точно пришлось искать, на кого оставить дочь.

– Объясните мне, зачем вообще ей понадобилось ехать в Испанию? Чтобы встретиться с вами?

– Отчасти – да. Но в основном ей, наверное, просто хотелось поработать за дело Сталина. Понимаете, она к тому времени уже стала закоренелой сталинисткой. Так или иначе, по ее наущению Рикардо предложил партии, что они оба поедут в Испанию. Хотя Рикардо был намного старше ее, он был человеком слабовольным и перечить ей не смел. Под действием алкоголя Мария становилась другим человеком. Я думаю, это у нее наследственное, и стоило ей выпить, она делалась совершенно неуправляемой, и Рикардо в такие минуты подчинялся каждому ее слову.

Алкоголь? Наследственное?

Рюмон похолодел от ужаса.

Гильермо продолжал:

– В партии решили, что будет полезно послать их работать в Интернациональную бригаду, и они беспрепятственно получили разрешение на поездку в Испанию. И тогда Марии пришло в голову отдать дочь на попечение моей младшей сестры и ее мужа. Как я потом выяснил, незадолго до этого от брюшного тифа умерла их трехлетняя дочь. Говорили, горе их было неописуемо. Мария знала об этом и поэтому была уверена, что они с радостью возьмут Кадзуми на попечение. Но когда она сделала им это предложение, они вдруг заявили, что в этом случае хотят удочерить Кадзуми. И что, если Мария отдаст им дочь, они разрешат Марии с Рикардо воспользоваться их именами при получении паспортов.

– И Мария согласилась, да? – отрывисто проговорил Рюмон.

Гильермо обессиленно кивнул:

– Да. Поскольку Нисимура Сидзуко – моя младшая сестра, дочке она приходилась теткой. Мария рассудила, что против такого расклада и я возражать не стану.

– И вы не возражали?

Гильермо провел рукой по лицу:

– У меня не было другого выхода. Сами подумайте, какое у меня может быть право вмешиваться в семейные дела, если я бросил жену с ребенком и уехал сначала в Москву, а оттуда – в Испанию, скажите мне? Но тогда дело партии было для меня главным. И не принять решение Марии я просто не мог.

Рюмон сжал кулаки.

Хотя Гильермо и был его дедом и в жилах его текла та же кровь, родственных чувств он к нему не испытывал. Для Рюмона Гильермо всегда останется всего лишь человеком, бросившим его мать.

– Но почему же после гражданской войны или хотя бы после Второй мировой войны вы не вернулись в Мексику?

Плечи Гильермо опустились.

– Я предал партию. Стоило мне пересечь испанскую границу, и агенты Сталина попытались бы меня уничтожить. Чтобы выжить, мне тогда оставался только один путь

– переждать в Испании с ее тогдашним антикоммунистическим режимом Франко. А перебравшись в Англию, я изгнал из головы все мысли о Марии и Кадзуми. Я считал это своим долгом перед Леонорой.

Вдруг снова где-то в помещении склада раздался еле слышный шорох.

Тикако насторожилась.

Рюмон решил не обращать на это внимания.

– Когда вы встретились с Марией в последний раз?

– Летом тридцать восьмого я видел ее в Париже. Я прилетел туда, узнав, что Александр Орлов, занимавший тогда высокий пост в НКВД, решил бежать на Запад. Когда я нашел его, с ним была Мария, которая, целясь в него из пистолета, как раз собиралась отвести Орлова в советское посольство. Я воспрепятствовал ей и помог Орлову уйти.

Орлов… Рюмон подался всем телом вперед:

– Но почему вы, вместо того чтобы помочь Марии, помогли ему?

– Я хотел, чтобы он разоблачил на Западе сталинские преступления. И взял с него слово, что он это сделает.

Рюмон усмехнулся:

– Орлов и правда опубликовал свои мемуары, изобличающие сталинские преступления, но только после смерти Сталина.

– К сожалению, это действительно произошло гораздо позже, чем я рассчитывал. Но, так или иначе, слово свое он сдержал, и Хрущев воспользовался его материалами в своей критике Сталина.

Рюмон молча откинулся на спинку стула.

Возбужденное состояние, в котором он находился все это время, наконец прошло, по всему телу разлилась смертельная усталость.

– А теперь, – неуверенно проговорил Гильермо, – разрешите мне тоже задать вам пару вопросов. Дональд сказал мне, что после аварии, в которой погибли Нисимура и его жена, Кадзуми переехала в Японию и вышла там замуж за вашего отца. Это правда?

– Да.

Гильермо напряженно взглянул на Рюмона:

– Я слышал, что Кадзуми также умерла. Это тоже правда?

– Да, правда. Тридцать один год тому назад. Мне тогда было два года. Она сильно напилась и захлебнулась в ванне.

Рюмон произнес эти слова намеренно сухо.

Гильермо сжал губы и медленно закрыл глаза. Лежавшие на коленях кулаки задрожали крупной дрожью.

Вскоре из-под сомкнутых век выступили слезы.

Он проговорил полным печали голосом:

– Захлебнулась… ну как же так… Неужели она… Неужели Кадзуми, правда, умерла?

Стараясь не поддаться чувству, вдруг сдавившему грудь, Рюмон с иронией в голосе проговорил:

– Вы, может, хотели, чтобы она вас при жизни хоть раз назвала отцом?

Гильермо не ответил и тихо заплакал. Рюмон, сжав зубы, неотрывно смотрел на белые волосы старика.

Этот человек оставил его мать.

Рюмон все время твердил себе это.

Тикако всхлипнула. Рюмон посмотрел на нее. Глаза девушки, красные от слез, с укоризной смотрели на него.

Тикако на мгновение перевела взгляд на Гильермо и слегка покачала головой.

Рюмон притворился, что не понял ее. Его мучила мысль – почему Гильермо ни разу не подумал о его матери, пока та была еще жива, вместо того чтобы оплакивать дочь сейчас, когда Кадзуми мертва?

Гильермо достал носовой платок и вытер лицо.

И вдруг, будто у него что-то застряло в горле, исступленно закашлялся. Плечи его с силой затряслись.

Тикако вскочила с табуретки и бросилась к нему. Кашель у Гильермо не прекращался, плечи вздрагивали. Встав сзади, Тикако начала растирать ему спину.

Против воли Рюмон присоединился к ней.

Именно тогда, когда он гладил старика по спине, новое чувство вдруг сдавило ему грудь. Он подумал, что у этого человека, который с ранних лет живет вдали от отчизны, наверняка были свои печали, свои несбывшиеся мечты. И от этой мысли защемило сердце.

Рюмон сжал костлявую руку старика.

Гильермо в ответ с силой сжал его ладонь.

Рюмон обнял Гильермо за плечи.

Вскоре кашель старика улегся. Плечи вздымались с каждым вдохом: казалось, само дыхание причиняло ему боль.

Поддерживая его за плечи, Рюмон обратился к девушке:

– Принеси ему попить. Где-нибудь тут наверняка должен быть кран.

Тикако кивнула и ушла.

Гильермо, будто он только и дожидался ее ухода, задыхаясь, произнес:

– Мне нужно вам еще кое-что рассказать. Эти кулоны, о которых мы только что говорили… Вы думаете, их только два. Но на самом деле есть еще один.

Рюмон на секунду онемел от изумления.

– Вы хотите сказать, что их три?

– Именно. Третий – у Марии. Другими словами, у каждого из нас было по кулону: один у отца, один у матери и один у дочки.

– На это были какие-то особые причины?

– Я заказал их одному ювелиру, как своего рода талисманы, перед отъездом в Москву. Чтобы наши сердца всегда были вместе, даже если судьба разлучит нас. Поэтому я и попросил, чтобы ювелир выгравировал на них первые буквы наших имен.

Рюмон достал кулон и принялся внимательно разглядывать его.

– Первые буквы? А я ничего здесь не вижу, кроме трех соединенных по вертикали треугольников.

– Нет, не по вертикали. Надо смотреть по горизонтали. Вот видите: соединенные в ряд три буквы «К».

И правда, на кулоне действительно можно было рассмотреть три буквы «К».

Рюмон вдруг понял, что что-то не сходится.

– Постойте-ка. Почему же первые буквы ваших имен дают три «К»? Вас зовут Кацудзи, вашу дочь – Кадзуми, это понятно. Но первая буква имени Мария – «M», a не «К».

Гильермо тихо откашлялся и проговорил:

– Ее настоящее имя не Мария.

Рюмон склонил голову:

– То есть как это? Вы хотите сказать, что «Мария», как и «Рикардо», и «Гильермо»,

– всего лишь партийная кличка, под которой ее знали в партии?

Гильермо прижал платок ко рту и еще раз прокашлялся.

– Нет, ей дали это имя, когда она приехала из Японии в Мексику. Ее покойная мать, Катано Таки, была любовницей некоего Номияма, и Мария – их внебрачная дочь.

Не поспевая за таким стремительным поворотом событий, Рюмон уже собрался прервать рассказ Гильермо и вдруг передумал: он понял, что ему уже приходилось слышать имя

«Номияма».

Гильермо тем временем продолжал:

– Когда Марии было двенадцать, про Таки и Марию узнала законная жена Номияма. Она подняла шум, и в конечном счете Таки покончила с собой, приняв яд. Мария, таким образом, осталась сиротой, и ее взяли к себе родственники в Мексике – бабушка, дедушка и дядя.

– Постойте-ка. Боюсь, я уже потерял нить. Только вот имя Номияма мне смутно знакомо. Скажите, кто он?

– Я и сам знаю о нем не много, но, по-моему, он был журналистом. И звали его на самом деле по-другому: Номияма – его фамилия до брака. Он женился на женщине из какого-то старинного рода и наследовал ее фамилию. Однако при Таки он, видимо, не любил называться своим новым именем и использовал прежнее.

Журналист… Номияма… Страшное подозрение шевельнулось в груди.

Рюмон схватил Гильермо за плечо:

– Скажите, как звали Марию на самом деле? Скажите, что это за имя на «К»?

Гильермо уже открыл рот, чтобы ответить, когда вдруг из глубин склада донесся негромкий крик.

Рюмон мгновенно пришел в себя. Куда делась Тикако? Времени прошло больше чем достаточно, чтобы вернуться с водой.

Почти сразу же послышался грохот обвалившихся книг.

Рюмон встал. Все его тело напряглось от страшного предчувствия.

Гильермо тоже приподнялся с беспокойством в глазах.

– Что там вдруг случилось? Судя по звукам, дело неладно, – сказал он.

Оставив его слова без ответа, Рюмон бросился на поиски.

Заглядывая в каждый проход между книжными полками, он быстро двигался вперед. Никого видно не было. В свете люминесцентных ламп виднелись лишь груды книг, обступавшие его со всех сторон. В глубине склада было темно, и разглядеть что-либо было невозможно.

Сам не свой от беспокойства, Рюмон позвал Тикако.

Ответа не последовало. Он позвал ее еще раз:

– Тикако? Где ты? Отвечай! Вдали раздался мужской голос:

– Я же говорил тебе: разговаривать только по-испански. Ты что, забыл?

Рюмон застыл на месте. Какое-то время он не мог поверить своим ушам.

Этот голос, вне всякого сомнения, принадлежал Маталону, который, как он полагал, погиб в Пилетской пещере.

44

Стоя перед дверью сейсмологической лаборатории, Ханагата Риэ нажала на кнопку, сделав сначала два длинных, затем три коротких звонка.

Кадзама Симпэй задрал голову и, расставив указательный и средний пальцы, показал видеокамере знак победы.

Дверь автоматически раскрылась, пропуская их в темную прихожую. Поднявшись по лестнице до последнего этажа, они прошли до самого конца коридора.

В офисе антитеррористического отдела службы безопасности за письменным столом сидел в одиночестве майор Клементе и ел круассан с какой-то начинкой. Не переставая жевать, он свободной рукой показал им на стулья.

Риэ и Кадзама сели перед ним.

Клементе запихал остатки круассана в рот и методически облизал пальцы. Затем залпом осушил бокал красного вина.

Скрывая раздражение, Риэ вежливо проговорила:

– Позвольте спросить, зачем мы вам понадобились на этот раз? Я полагала, что, поскольку мы отдали вам карту тайника с золотыми слитками, наши обязательства перед вами уже выполнены.

Клементе вытер рот платком. Затем подтянул галстук кверху и поправил очки на носу.

– Я позвал вас, чтобы доложить о результатах. Если они вам, конечно, интересны.

Кадзама возбужденно заерзал на стуле и спросил:

– Так, значит, он вам все-таки пригодился, тот листок, да?

Клементе поскреб лысину:

– Я показал его одному ученому по имени Антонио Биясанте – специалисту по истории Толедо. Так вот, его ваш листок заинтересовал настолько, что он решил произвести тщательное расследование и сегодня, еще до полудня, отправился вместе со своими сотрудниками в подземелье под Алькасаром. И нашел в одном углу арабских бань – на уровне ниже юго-восточного хода – небольшое отверстие, о котором раньше не знал. На стене над отверстием был вырезан вот этот знак. Взгляните, Биясанте переслал мне его по факсу.

Клементе достал из кармана сложенный лист бумаги и развернул его на столе.

Риэ наклонилась над ним и на лице ее застыло удивление. На листе был чертеж странной формы, состоящий из трех перекрывающих друг друга треугольников.

– Но это же точь-в-точь как тот кулон, который был у Хоакина. Мне его однажды показывал Рюмон…

Клементе сложил листок и убрал его в карман.

– Я от тебя про это уже слышал и сразу сообразил, что к чему. Не иначе Хоакин, когда выбрался из подземной пещеры, решил оставить на стене рядом с выходом какую-нибудь метку, чтобы потом найти тайник с золотом, вот и нацарапал там этот рисунок. Правда, потом он тронулся умом, и, в конечном счете, метка эта ему не пригодилась.

Кадзама подался всем телом вперед:

– И что же было дальше? Биясанте полез в это отверстие?

– Да. Он отправил мне телеграмму, что обнаружил вход в подземелье, наскоро собрал снаряжение и спустился в пещеру. Ему и раньше приходилось исследовать подземные ходы Толедо. Исследование пещер в этой местности для него дело привычное.

Риэ придвинулась поближе к Клементе:

– Ну и что же он нашел?

Тот ответил без запинки:

– Примерно час назад пришла вторая телеграмма. Никаких золотых слитков в пещере не оказалось.

Кадзама проговорил голосом, полным разочарования:

– Выходит, весь ажиотаж вокруг золотых слитков был напрасен, да?

Клементе откинулся на спинку стула.

Риэ пристально посмотрела ему в глаза. И ему понадобилось вызывать их, чтобы доложить о полном провале? Вряд ли.

– Расскажите нам все как есть. Ведь слитки все-таки нашлись?!.

Клементе сложил руки так, что подушечки пальцев соприкоснулись друг с другом.

– Про слитки не скажу, но вот одно они точно нашли: человеческий скелет. Чей он – неизвестно, но мне доложили, что на нем была полуистлевшая форма пехотинца республиканской армии.

Не говоря ни слова, Риэ перевела взгляд на Кадзама. Тот посмотрел на нее многозначительно.

Клементе откашлялся и продолжал:

– По крайней мере в ближайшее время сообщений о находке золота по телевидению и в газетах не будет. Больше я вам ничего сказать не могу.

Риэ кивнула. Теперь картина была практически ясна.

Клементе дал им понять, что золото, как и ожидалось, найдено, но обнародовать находку не собираются.

Положение в Восточной Европе сейчас неопределенное, к тому же до вступления Испании в Европейское Сообщество осталось всего два года. В такое время обнаружение массы золотых слитков – своего рода наследия гражданской войны – стало бы предметом толков и споров не только в самой Испании, но и за границей.

Поэтому верхи, без сомнения, приняли политически правильное решение избежать огласки.

– Я вас поняла. Так или иначе, нашлись слитки или нет, я верю, что ими никто не воспользуется, – сказала Риэ.

Клементе усмехнулся:

– Ты, может, решила, что я их приберу к рукам?

Придвинув к себе телефон, он набрал номер, стараясь, чтобы его посетителям не было видно, на какие кнопки он нажимает.

И заговорил на удивление учтиво:

– Здравствуйте. Это говорит Клементе. У меня сейчас те японцы, которые оказали содействие в нашем деле. Я передаю трубку, пожалуйста, поговорите с ними сами.

Клементе протянул Кадзама и Риэ трубку.

Кадзама отшатнулся, будто на него наставили дуло пистолета.

Риэ ничего не оставалось, как подойти к телефону.

– Алло?

– Рад познакомиться с вами, сеньорита, – послышался уверенный голос, выговаривавший слова с андалусским акцентом. – Я слышал от Клементе, сколь многим он вам обязан. Позвольте мне от всей души поблагодарить вас. Судя по его докладу, я могу с уверенностью сказать, что ваша помощь внесет значительный вклад в развитие испано-японских отношений. Я благодарю вас от имени всего испанского народа.

– Не стоит благодарности. – Голос Риэ прозвучал будто чужой.

– Если вам что-то понадобится, я всегда буду рад вам помочь. Обращайтесь к Клементе – он мне передаст.

– Большое спасибо. – Риэ была ошеломлена настолько, что даже не заметила, когда связь прервалась.

Если она не ошиблась, ее собеседником был именно он – тот самый человек, которого она хорошо знала по передачам радио и телевидения.

Она вернула трубку Клементе:

– Ну, теперь веришь?

– Да, пожалуй…

Кадзама, по-видимому, сообразил, с кем Риэ только что говорила, и ничего спрашивать не стал.

С трудом поборов волнение, Риэ обратилась к Клементе:

– Скажите, а Барбонтин вам не помешает? Если он каким-нибудь образом пронюхает про слитки, добром дело не кончится.

Клементе снял очки и провел ладонью по лицу.

– Вход в обнаруженную пещеру будет опечатан. Биясанте и его подручные подчиняются закону о неразглашении государственных тайн, они болтать не станут. Да и вообще, надо сказать, это люди не болтливые. Таким образом, все зависит от вас: если вы сможете держать язык за зубами, огласки можно не опасаться.

– А Барбонтину вы все спустите с рук?

– Сейчас было бы трудно обезвредить его и людей, стоящих за ним, – тех, кто поддерживает ГАЛ. Пожалуй, прежде чем строить какие-либо планы относительно них, нужно дождаться решения суда над Амедом.

Хосе Амед был недавно арестован по обвинению в том, что он одновременно с исполнением своих обязанностей в полиции был, как подозревали, замешан в незаконных убийствах террористов ЭТА членами ГАЛ. Клементе, как видно, полагал, что, если Амеду вынесут строгий приговор, можно будет воспользоваться этим и внести раскол в ряды полицейских, втайне поддерживающих ГАЛ.

Клементе снова надел очки и сказал:

– И второе. Ваш приятель, Рюмон, улетел в Лондон, верно?

Риэ удивилась.

Действительно, вчера за ужином в Толедо Рюмон говорил, что поедет на розыски Гильермо в Лондон. Он утверждал, что напал на новый след Гильермо в букинистической лавке на улице Прадо.

– А вы откуда об этом знаете? – спросила она.

– Сегодня утром один старик позвонил в полицию и сообщил, что какой-то худой мужчина, с исцарапанными лицом и руками, сломал ему кисти рук. Мне только что принесли отчет об этом. Старик рассказал, что перед тем, как это случилось, он как раз говорил с Рюмоном о японском добровольце по имени Гильермо. И что человек, который его искалечил, выпытал у него все содержание разговора, до мельчайших деталей.

Риэ обеспокоенно перевела глаза на Кадзама.

– Неужто вы думаете, – проговорил Кадзама, – что тот худой человек с царапинами на лице и руках – Маталон?

Клементе пожал плечами:

– Судя по рассказу старика, это он.

Кадзама встал:

– Невозможно. Из того водоворота он никак не мог выбраться живым.

Клементе взглянул на часы.

– Видно, везет мерзавцу – почище чем иному праведнику. Так или иначе, сегодня я вылетаю в Лондон. Дело ясное: если Рюмон улетел в Лондон, можно быть уверенным, что Маталон последовал за ним.

Рюмон застыл на месте. На лбу выступил холодный пот.

Ведь Маталон погиб тогда в водовороте, в затопленной Пилетской пещере. Как же ему удалось выбраться живым из водяного ада?

И даже если допустить, что он остался жив, каким образом он сумел оказаться именно здесь и именно сейчас?

Ощущение – как в дурном сне.

У самого уха раздался шепот Гильермо:

– Дзиро, эта девушка – твоя ассистентка?

Рюмон наконец пришел в себя:

– Нет, она моя невеста.

– Вот как… А мужчина кто?

– Террорист из ЭТА. Он очень опасен: на его руках кровь многих людей. Детали я расскажу потом. Идите назад и вызовите полицию.

– Понял. Постарайся выиграть как можно больше времени.

Вдалеке раздался голос Маталона:

– Даже не пробуйте вызвать полицию – зря будете время тратить. Я перерезал провода.

Рюмон прикусил губу. От ярости его бросило в жар.

– Говори, что тебе от меня нужно. Хочешь знать, где спрятаны слитки?

– Хочу. Небось уже все выведал у Гильермо?

Рюмон скользнул в проход между двумя книжными полками.

Задыхаясь от запаха пыли и плесени, он громким голосом ответил:

– Сначала отпусти ее.

Маталон усмехнулся:

– Я ведь тебе уже говорил – такие сделки со мной не пройдут. Ну давай, времени у тебя не так уж и много. Эта женщина ранена. Она вздумала сопротивляться, и я слегка полоснул ее ножом по заднице, чтоб не дергалась. Пока что для жизни опасности нет, но если кровотечение вовремя не остановить, долго она не продержится.

Рюмон похолодел от ужаса:

– Не трогай ее. Я скажу, где спрятаны слитки. Подожди, я сейчас подойду.

Рюмон начал с трудом пробираться по узкому проходу вперед.

Слева и справа от него стенами стояли полки, до отказа набитые книгами. Стопки книг на полу разваливались от малейшего прикосновения.

Пробираясь между рядами полок, он углублялся все дальше. Люминесцентных ламп на потолке стало меньше, и вокруг него начала сгущаться тьма.

Вскоре книжные ряды кончились, и Рюмон шагнул на довольно широкое открытое пространство, предназначенное для работы с книгами.

Здесь, прямо напротив него, оказались те, кого он искал.

На бетонном полу боком сидела Тикако. В обращенном к нему взгляде сквозила мольба о спасении. Лицо – белое, как бумага. На брюках виднелось пятно крови.

Рюмон охнул. Значит, Маталон не лгал.

Последний сидел на одной из стоявших на полу картонных коробок, приставив нож к шее Тикако. Лезвие было в крови.

Рюмон закипел от ярости.

С трудом взяв себя в руки, Рюмон молча кивнул девушке.

Тикако тоже молча взглянула на него.

Будто намазывая масло на хлеб, Маталон вытирал то одну, то другую сторону лезвия об ее шею. Казалось, будто он режет по коже.

– Прошу тебя, сперва отпусти ее, – торопливо проговорил Рюмон. – Золотые слитки захоронены в пещере под Толедо. Возьми меня в заложники, я буду тебе проводником.

– Толедо, говоришь?

– Да. Та река на карте, помнишь, это – Тахо, которая течет через Толедо.

Рука с ножом замерла.

– Куда ты дел тот листок?

Рюмон на мгновение не нашелся, что ответить.

Вчера вечером, в Толедо, когда он ужинал вместе с Ханагата Риэ, он доверил карту ей. Сейчас она наверняка уже перешла в руки майора Клементе.

– Выбросил. Теперь она только у меня в голове. Маталон слегка скривил губы.

– Нарисуй ее заново. И подробно.

Выбора не было.

Рюмон достал записную книжку и, вырвав из нее лист бумаги, набросал карту. Вспоминая объяснения Кадзама, он постарался как можно подробнее и топографически точно прописать все детали карты, включая Алькасар.

Увидев, что Рюмон закончил рисовать, Маталон приказал:

– Скомкай и брось сюда.

Рюмон сделал все, как ему было сказано.

Поймав бумажный шарик, Маталон ловко, одной левой рукой развернул его. То и дело бросая взгляд на Рюмона, бегло просмотрел карту.

Вдруг рядом с Рюмоном послышался мужской голос:

– Не думаю, что ты далеко уедешь с одной картой. Тебе нужен проводник.

Маталон вздрогнул и спрятал листок в карман.

Из-за книжной полки показался Гильермо.

– Если не найдешь входа в пещеру, можешь ходить там хоть всю жизнь – толку от этого не будет. Я знаю, как проникнуть в пещеру под водой, из реки Тахо.

Голос Гильермо звучал с силой, неожиданной для его лет.

Затаив дыхание, Рюмон переводил взгляд с одного на другого. Сейчас впервые он видел в глазах Маталона настороженное выражение.

Маталон схватил Тикако за волосы и притянул девушку к себе. Затем сказал:

– Это ты, что ли, Гильермо? Который вместе с Хоакином прятал золотые слитки?

Гильермо кивнул:

– Можешь запугивать их сколько угодно – толку от этого не будет. Говорю тебе, возьми меня в проводники – это намного облегчит тебе работу.

Маталон издевательски скривил губы:

– Нет, так дело, боюсь, не пойдет. Я не хочу, чтобы по наводке этих двоих Клементе собрал своих подручных и поджидал меня в Толедо со всей своей полицейской братией. Не держи меня за простака – по своей воле я в петлю не полезу.

Рюмон напряг мышцы ног. Расстояние, отделявшее его от Тикако, казалось непомерно большим.

Будто случайно Гильермо прислонился плечом к стоявшей рядом полке.

– Ну и что же ты тогда собираешься делать?

Где-то наверху звякнула какая-то железка.

Маталон, оскалив зубы, ответил:

– Ты и сам знаешь. Уберу всех троих. Чтобы некому было донести на меня в Мадрид.

Тикако, которую Маталон крепко держал за волосы, дышала учащенно, но совершенно беззвучно.

Рюмон послал ей взгляд, говорящий: не отчаивайся.

Гильермо заговорил снова:

– Тогда начинай с меня. Но если думаешь, что с таким стариком справиться нетрудно

– ошибаешься. Я – твердый орешек.

Очевидно, Маталона его слова позабавили. Усмехнувшись, он проговорил:

– Я всегда сначала отправляю на тот свет самых слабых – мой принцип, знаешь ли.

Гильермо легко, почти небрежно ударил по боковой доске стоящей рядом с ним книжной полки. Где-то у потолка послышался щелчок, будто что-то вышло из паза. Полки со скрипом покачнулись.

Пол тоже слегка завибрировал, у Маталона на скулах проступили желваки.

Схватив девушку за волосы покрепче, он закричал:

– Ты что затеял?! А ну стой!

Не обращая на него внимания, Гильермо рывком вытащил из пазов одну из полок. Книги с грохотом посыпались на пол.

Одновременно полка за спиной Маталона, которая, видимо, была где-то соединена с только что вытащенной, качнулась и накренилась в его сторону. Рюмон смотрел на происходящее с раскрытым ртом.

На мгновение внимание Маталона было привлечено к тому, что происходило сзади него.

Тикако воспользовалась этой секундой и высвободилась из его хватки. Рюмон с Гильермо шагнули ей навстречу.

Но Маталон схватил девушку за плечо и резко притянул обратно к себе.

С книг, заполнявших наклонившиеся полки, посыпалась пыль, они уже выпирали, готовые выпасть в любой момент.

– Стой! – крикнул Рюмон, и в ту же секунду Маталон всадил нож девушке в спину.

Тикако широко раскрыла глаза и глубоко вздохнула.

– Тикако! – закричал Рюмон и бросился на Маталона.

Маталон вытащил нож и, пинком оттолкнув обмякшее тело девушки, приготовился встретить Рюмона.