Текст книги "Потопленная «Чайка»"

Автор книги: Ордэ Дгебуадзе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 27 страниц)

Глава девятнадцатая
ДАТА, БЕКВЕ И ШОВКАТ

В ту ночь Дата вернулся с допроса расстроенный. Молча прилег на нары и уставился в потолок...

В камере остались только четыре человека: Дата, вернувшийся назад Хелмарди, паромщик Дзокия, который от слабости не мог стоять на ногах и которого обвиняли в том, что он якобы по ночам перевозил по реке Ингури большевиков, – так внушали ему на каждом допросе. Четвертый был рыбак-лаз[12]12
  Лазы – народность, проживающая на территории Турции и Грузии. – Прим. Tiger’а.


[Закрыть], смуглый крепыш с черными усами.

Стояла ранняя холодная весна. В камере сырость пробирала до костей. Лаз ходил босой. Нанесенные при избиении шомполом раны на ступнях заживали, но ноги так опухли, что не умещались в ботинки. Результатом побоев были и два выбитых зуба.

Отважный лаз предпочел всем этим мукам смерть, подписался под сочиненной следователем пачкотней, надеясь, что так быстрее расстреляют. Согласился со всеми обвинениями. Своими соучастниками назвал лишь тех, кто и так был объявлен вне закона и скрывался в лесах.

«На своей маленькой рыбацкой парусной лодке я причаливал к берегу в Самурзакано, у деревни Гагида, и передавал руководителю повстанцев этого края Павле Дзигуа шпионские сведения», – закончил он свои показания и подписал протокол допроса.

После этого допроса его не вызывали три месяца.

В ту ночь, когда Арачемия вызвал Дата, лаза тоже отвели в комендатуру, сняли фото, заполнили анкету, спросили, какие у него вещи в камере.

Вернувшись из комендатуры, лаз сообщил, что дела его плохи, и спокойно лег на свое место.

И в самом деле, вызов поздней ночью, фото, анкета – все это не предвещало ничего хорошего. Так поступали только с заключенными, которых ожидал расстрел.

Хелмарди, хоть и был убежден, что лаз не дотянет до утра, все же стал его утешать, обнадеживать.

– Может, ничего и не будет. Наверное, они на всех составляют анкеты. Ты не бойся.

На Дата никто не обратил внимания – было не до него. В камере лежал обреченный, и ему уже нельзя было помочь. Все были подавлены, и поэтому никто не заговорил с Дата, когда тот вернулся в камеру. Дата тоже лежал молча и, погруженный в свои думы, не замечал, какая гнетущая тишина стоит в их камере. Потом он рывком сел на нарах и рванул ворот, будто ему нечем было дышать.

– Нет, вы послушайте! Оказывается, сам Иуда-предатель был рядом со мной на шхуне. Знал бы, кто это, – выбросил бы в море! – Дата схватился за голову, закачался из стороны в сторону, как от сильной боли.

– Вы слышите, что говорит мой матрос, мой товарищ?! – закричал он снова. Открылся глазок, в кружке показался чей-то глаз. Из-за двери послышалось:

– Тише, не кричи.

– Иди к черту... – выругался шкипер и стал спиной к глазку.

– Ну, что, что он говорит? – спросил Хелмарди.

– Что «Чайка» будто бы обслуживала большевиков. Военное снаряжение, продукты, горючее им возила. Что мы красные, и будто большевики прислали нас в Грузию со специальным заданием. Что нам дали много золота... и черт знает, что... И все это, все это... утверждает мой матрос... друг...

– Может, тебя берут на пушку. Знаешь, они в таких делах опытные мастера, эти господа, – успокаивающе сказал Бекве.

– Какая там пушка! Я сам читал показания. Понаписано там столько, что хоть сейчас ставь нас к стенке. Но удивительное дело: кое-что и на самом деле было так, как там описывается: где, когда, куда, какого раненого перевозили, какой груз брали! – Дата помолчал немного, потом хмуро продолжил: – Значит, среди моих матросов изменник, иначе каким образом стали известны такие подробности. А ты говоришь – на пушку берет! – Он подошел к столу, схватил кувшин, напился, потом обмыл водой лицо. – Кроме того, – продолжал он, поставив кувшин на стол, – мне сказали: если хочешь, мол, устроим очную ставку с этим человеком...

– С каким человеком? – спросил Бекве.

– С тем, кто им дал такие показания.

– Ну-у?

В кружке снова показался глаз надзирателя.

– Выведи меня отсюда, хочу выкупаться, – опустив голову, тихо и застенчиво попросил сторожа лаз.

– Ты, что, с ума сошел, что ли, в такой холод купаться? Да еще в полночь?

– Хочу вымыться. Не усну, не вымывшись, куска не проглочу...

– Почему?! Что случилось?!

– Завтра день моего рождения. Этот день я не могу встретить не выкупавшись... Таков наш обычай... Не выкупаюсь – согрешу...

Надзиратель выругался и задвинул глазок.

– Ну, хорошо, доложу начальнику, – сказал он и ушел.

– Ты что, с ума сошел, Шовкат?! – спросил удивленный Дата.

– Если расстреляют так, что не успею вымыться и помолиться богу, не только тело – душа не будет чистой, и на том свете худо мне будет, Дата-эффенди!

– Что ты, парень! О чем говоришь, какой расстрел?

Только сейчас Дата заметил необычные, какие-то отрешенные глаза Шовката и мрачные, подавленные лица Дзокия и Бекве.

– Эх... – Шовкат отвернулся от Дата, оперся о стену у дверей.

Дата в смятении переводил взгляд с Бекве на лаза, не решаясь ничего сказать. Потом не выдержал:

– Да не корова же ты, чтоб безропотно идти на заклание! В такое время корова, и та мычит, как я знаю, – гневно закричал он и остановил взгляд на Бекве.

Хелмарди сидел на нарах, как провинившийся.

– Мычание не мужское дело, брат мой! – Лаз поднял голову и благодарными глазами посмотрел на Букия.

– Что ж, по-твоему, так вот подставить шею палачу – мужское?

– Ничего не поделаешь!

– Может быть, и поделаешь... Подумаем вместе! – Он снова взглянул на Бекве и, увидев, что он сидит все так же неподвижно, резко сказал:

– Ты почему не подаешь голоса? Может быть, тебе безразлично, что погибнет человек? Или ты снова отказываешься от нас?

Бекве быстро поднял голову, посмотрел в глаза шкиперу:

– Что ты, шкипер, как можешь говорить такое! Мне отступать некуда, – сказал он обиженно и встал.

В самом деле, для Бекве пути к отступлению не было. Он порвал со своими приятелями-ворами и будто заново на свет родился.

После того памятного случая, когда его, прибитого, выволокли из этой камеры, два месяца о нем никто ничего не слышал. И вот однажды вечером отворилась дверь камеры и Бекве перешагнул порог с таким довольным, веселым лицом, будто вернулся в любимую семью. В камере в то время было много народу. Хелмарди остановился недалеко от дверей и стал осматривать заключенных. Наконец остановил взгляд на Дата и, убедившись, что это действительно тот человек, который месяца два тому назад укротил его сумасбродный нрав, с раскрытыми объятиями пошел к нему навстречу и обнял, как побратима. Тогда Дата ни о чем у него не спросил. Бекве пришел к нему с открытой душой, и Дата так же встретил его. Там поглядим, – подумал он. Дата и потом не хотел спрашивать у Хелмарди, какой ветер пригнал к берегу утопающего, но тот сам не выдержал и на второй день рассказал подробно о себе и о том, что произошло за эти два месяца.

– Мой отец держал в Ростове винный погреб, – начал Бекве. – Мы с мамой каждую зиму проводили в этом городе. Летом возвращались домой, к дедушке, и помогали старику по хозяйству. Мать с весны до осени работала на винограднике или в поле, ухаживала за скотом, запасала на зиму продукты.

Наша деревня лежала в двадцати километрах от города. Очень красивое место – горы, река. Земля плодородная и живительный воздух.

Пока дедушка был жив, мы были тесно связаны с родней. Зиму проводили в Ростове, а с начала весны возвращались на родину.

Но старик умер. Отец продал дедушкин дом, и мы переселились в Ростов. Я начал там учиться, и учился хорошо: до пятого класса был первым учеником.

Бедная моя мама следила за каждым моим шагом. Провожала из дома в школу. После уроков ждала меня у школьных ворот. Боялась, чтобы я не связался с уличными озорниками. – Сынок, главное в жизни – это быть честным и уважать людей, – повторяла она мне часто. По утрам совала мне в один карман денег для завтрака, в другой – для нищего. Увидишь нищего, отдай, – говорила она мне. Я любил свой дом, родных, школу. Будущее представлялось мне безоблачным, счастливым.

– Хорошее у тебя было детство.

– А ты думал, что я таким уродился? – сказал Бекве с горечью и продолжал рассказ:

– Однажды вечером, когда мы ужинали, в комнату вбежал отцовский приказчик с окровавленным лбом и упал вниз головой посреди комнаты.

Оказывается, какие-то люди ограбили лавку и убили отца. Приказчик чудом остался жив.

После этого и мать жила не долго. Я остался совсем один среди чужих людей. Хозяйство повел приказчик отца, и он же стал моим опекуном.

В первое время все шло так, будто бедные родители всё еще были рядом со мной. Но когда опекун растратил все отцовские сбережения и вынес из дома даже последний комод, а после этого скрылся, я ушел на улицу и забыл дом. Скоро у меня появились новые приятели.

Я продал булочнику за полцены наш маленький четырехкомнатный домик, а деньги прокутил с новыми друзьями.

– Дурак! – в сердцах сказал Дата.

– Что я тогда понимал! Оставшись без денег, я стал не нужен своим товарищам, только двое из них не покинули меня. Первое время они кормили меня, поили, выделили маленький угол у хозяйки. Потом сказали: хватит жить нахлебником, пора и самому «становиться на ноги», – и решили испытать меня в одном маленьком деле.

Один из моих друзей выследил какого-то нотариуса. Старый чиновник носил карманные золотые часы, украшенные бриллиантами. Решено было украсть у него эти часы. Мы ходили за ним по пятам, он в трамвай – и мы в трамвай, он на базар – и мы туда же. Но ничего не выходило: осторожный старик прятал дорогую вещь во внутреннем кармане пиджака.

Стояли жаркие летние дни. Единственная дочь старика уехала на дачу. Дома оставались нотариус и его пожилая жена.

Однажды утром нотариус вошел в трамвай, и мы, как обычно, поднялись за ним. Один из нас спросил его, который час. Старик взялся за карман и с досадой произнес: «Ах, черт, часы и очки забыл дома».

Огорченный, он хотел было вернуться домой, но потом передумал и продолжил свой путь. Мы незаметно для него проводили его до конторы.

Наш главарь, очень ловкий и смелый, заявил: часы сегодня же будут в наших руках, и помчался на рынок. Чего только он не накупил: цыплят, говядины, картофеля, фруктов. Сложил все в большую корзину и сказал мне: «Отнесешь это к нотариусу домой, передашь хозяйке и скажешь, что прислал муж. Скажи, что у него ревизоры и он приведет их домой обедать. Сделай вид, что спешишь, – учил меня главарь, – говори, что многое еще нужно принести, забежать за поваром. Потом соберись уходить, но сразу вернись и между прочим, будто только что вспомнил, скажи: «Очки и часы оставил он дома и просил меня занести их ему». Если поведешь себя естественно, она их обязательно тебе отдаст». Две или три репетиции, и я отправился в путь. От страха сердце в груди у меня отчаянно билось, но я сделал все, как меня учили, и хозяйка-разиня положила мне в карман аккуратно завернутые часы вместе с очками.

Это было первое поручение, которое я выполнил блестяще и заслужил похвалу и поощрение товарищей. Я почувствовал гордость. Чтобы еще лучше показать себя, начал искать себе новое дело. Решил стать карманником. С грабителями и убийцами я не хотел связываться, а изловчиться и незаметно засунуть руку в чужой карман – это было даже интересно. Свое нелегкое дело я освоил так, что меня стали называть Хелмарди – ловкая рука. В самом деле, это прозвище я заслужил.

Однажды, на свою беду, я приметил человека с пухлым портфелем. С утра и до полудня я преследовал его безуспешно. Наконец случайно мы оказались одни на пристани. Я, не долго думая, хватил его кирпичом по голове, оглушил, вырвал портфель и устремился к многолюдному рынку. Спрятался за углом и открыл портфель. В нем лежали какие-то связанные в пачки листы. Я развернул пачку, взял один листок. «Товарищи, рабочие и крестьяне! – было написано на нем. – Трудящиеся Абхазии! Не отдавайте во время выборов ни одного голоса за учредительное собрание. Помните, кто голосует за это собрание, утверждает произвол и насилие». Я не дочитал до конца, понял, что опростоволосился. Кровь ударила мне в голову. Обозленный, я плюнул и швырнул эти пачки в сторону. Они разорвались, и листки посыпались на землю. Любопытные бросились подбирать их. К несчастью, здесь же оказались несколько гвардейцев. Они схватили меня, связали по рукам и ногам. С оставшимися пачками и с портфелем приволокли меня в особый отряд.

Дата от души смеялся;

– Политик поневоле!

Бекве продолжал:

– Ты должен был видеть, что творилось в тот день. Главного большевика поймали, – сообщили везде и всюду. Я говорил: портфель нашел на дороге, думал, что там деньги, а увидев простые бумаги, разозлился и выкинул их.

Но мне не верили. Допытывались, кто поручил мне это дело, обещали золотые горы, лишь бы я сказал. И мне пришлось рассказать, как все было на самом деле. Но внешность человека, у которого вырвал портфель, я описал совсем по-другому. Меня мучили еще некоторое время и, видя, что толку от меня мало, оставили в покое. И вот сейчас я валяюсь здесь, как высохший лошадиный череп, и никто обо мне не вспоминает.

– Ничего, скоро надоешь им, освободят! Что еще могут сделать?

– И я так думал, а сейчас мне уже безразлично, скоро отсюда выйду или не скоро.

– Почему? – удивился Дата.

– Из-за моих друзей-приятелей.

– Друзей?

– Да, друзей. Я дал себе клятву, что буду давить их, как клопов.

– Кого?

– Людей моей профессии – воров, грабителей.

– Но почему? Что случилось?

– В больнице я свиделся с одним из них... и он мне рассказал о приговоре.

– Каком приговоре?

– На пятый или на шестой день после моего ареста люди собрались на берегу моря, недалеко от маяка...

– Какие люди, не понимаю?

– Воры называют себя людьми, а всех остальных считают овечками, наивными дураками.

Дата рассмеялся.

– На собрании было сказано, что я ушел от них и начал политическую деятельность. Ты же знаешь, для нас политик и ищейка – одно и то же.

– Ну и что ж решили?

– Меня, как изменника, «сбыть». И поручили это моему побратиму Доштуа. Доштуа, конечно, отказался, и тогда они убили его, – у Бекве в глазах засверкали слезы, голос сорвался. – Таков воровской закон. Моего побратима нашли на третий день мертвым на берегу Беслетки.

– Кто убил?

– Кто – это для меня не имеет значения. Его убили воры, и отныне все они мои заклятые враги. Посмотрим, сколько их я отправлю по следам Доштуа. А потом, наверно, они и меня прикокошат где-нибудь.

Бекве отвел от Дата глаза, сел к нему спиной. Шкипер хлопнул его по плечу и обнадеживающим голосом сказал:

– Не унывай, парень, все будет хорошо, лишь бы нам вырваться отсюда на волю, а там, если ты меня не обманываешь, если у тебя нет ничего дурного на душе, я тебя не оставлю, и ты еще увидишь настоящую жизнь! – Он взял его за подбородок, повернул лицом к себе, посмотрел в глаза и ободряюще улыбнулся.

...С того дня, как Бекве рассказал Дата о себе, тот стал к нему относиться, как к другу. И Хелмарди привязался к нему, как к старшему брату, полюбил этого чистосердечного, прямого и бесстрашного человека, радовался, видя, что и Дата проявлял к нему добрые чувства.

– Человека собираются расстрелять, а мы будем сидеть сложа руки? – тихо, взволнованно говорил Дата, требовательно глядя на Бекве. – Что ты скажешь, Бекве? Или мы не мужчины? – спросил он его. Бекве, польщенный доверительным тоном Дата, выпрямился во весь рост.

– Конечно, нужно что-то предпринять! – крикнул он, сверкнув глазами, и спрыгнул с нар.

– Тсс, тише! – Шкипер приложил ко рту палец и посмотрел на дверь. – Осторожно. Если не трусишь, устроим побег втроем. – Дата посмотрел сперва на Шовката, потом на Бекве и подошел к двери. Постоял, не двигаясь. Потом взял Шовката за руку, подвел к нарам, посадил его около Бекве, больному Дзокия дал понять, что этот разговор его, больного, не касается, и продолжал:

– Значит, так, Бекве. Каждому кирпичом по голове, и точка. Там, в углу, стена без штукатурки, как-нибудь вытащим из нее три кирпича, – шепотом произнес он и снова посмотрел на дверь, задумался. – Интересно, сколько человек в конвое?

– При мне уже дважды водили на расстрел – более трех человек в конвое не бывает, – сказал Бекве.

– Три человека... ладно, пусть даже их будет четыре. С двумя справлюсь я. Остальных поручаю вам. Если добудем оружие, тогда я знаю, что делать.

В дверях звякнули ключи. Все замерли. Больной Дзокия закрыл глаза.

– Идем мыться, – раздался с порога голос надзирателя.

Лаз подошел к своей постели, взял тряпье вытереться и, опустив голову, подошел к двери.

На улице выл ветер, раскачивая электрические лампочки на столбах. Море ревело, будто собиралось стереть с лица земли все живое.

– Мое дело все равно пропащее, как бы и вы не пострадали, – безнадежным тоном шепнул Шовкат и вышел из камеры.

Дата стоял, Бекве тоже не двигался с места – прислушивались. Больной открыл глаза и горестно вздохнул. Заключенные услышали скрип тяжелых дверей в коридоре. Дата и Бекве переглянулись. Слава богу, Шовката в самом деле повели купаться.

– Начнем, что ли? – нерешительно спросил Бекве и вопросительно посмотрел на шкипера. – Как ты думаешь, получится у нас что-нибудь, а, Дата?

И Бекве, вздрогнув, как от лихорадки, опустился на нары.

– Если сомневаешься, тогда ляг в угол, закрой глаза...

– Что ты, Дата?! Я просто спросил.

– А ну, тогда тащи из стены кирпичи. Ты что, не понял?

– Понял, как не понять! – Бекве вскочил, пошел в угол, присел на колени. Дата стал у глазка, чтоб дежурный не мог заглянуть в камеру. В коридоре было тихо. Наконец Бекве, ободрав в кровь пальцы, вытащил из стены три кирпича и сложил их на краю нар, прикрыв одеялом.

Дата отошел от двери и прилег на нары. Бекве сел рядом, с трудом скрывая волнение и тяжело дыша.

– Если боишься, тогда ты нам не помощник, лучше оставь нас, мы сами справимся, – сурово сказал Дата.

Бекве обиделся:

– Что ты говоришь, Дата, я не трус!

В камере воцарилась тишина. Пока не вернулся лаз, никто не проронил ни звука. Войдя, Шовкат, ни на кого не глядя, бросил на пол узелок. Посиневшее от холода лицо его было неподвижно, как маска, только руки дрожали, выдавая напряжение. Он взял телогрейку, расстелил на полу, сел на нее, поднял кверху руки и начал молиться. То складывая руки на груди, то привставая на коленях, что-то шептал, то, стукнувшись головой об пол, цепенел. Все угрюмо молчали, понимая, что эта молитва – молитва человека, обреченного на смерть, и что в ней он пытается найти избавление от страха и отчаяния.

Лаз кончил молитву, лицо его стало спокойнее. Видимо, он окончательно смирился со своей участью. Он встал, надел телогрейку, закутал голову башлыком, поднялся на нары и, поджав ноги, сел на одеяло.

– Шовкат, слушай меня! – едва слышно обратился Дата к лазу. Шовкат даже не взглянул на него.

– Шовкат, мы хотим спасти тебя!

– Ничего у нас не выйдет, все это зря... – обреченно покачал лаз головой.

– У нас нет времени для споров, – твердо сказал Дата. – Ложись сейчас же. Когда позовут, не поднимай головы, скажи, что у тебя жар, что не можешь стоять на ногах, отвечай им слабым голосом. На второй зов вовсе не откликайся, я и Бекве сойдем с нар, станем у тебя над головой, примемся тоже тебя звать, но ты и нас не слушай.

– А к чему все это? – спросил Шовкат.

– Конвоиров во что бы то ни стало нужно заманить в камеру, а потом... – Дата наклонился к лазу и прошептал ему что-то на ухо. Шовкат не отвечал, лишь снял с себя телогрейку.

– Ты что, не слышишь? Чего молчишь? – с удивлением спросил Дата и оглянулся на Бекве.

– Слышу, делайте, как знаете... – Он лег и закрылся телогрейкой.

Вот приоткрылся глазок на двери. Никто из заключенных не шевельнулся, все сделали вид, что спят. Глазок беззвучно закрылся, но через несколько минут снова открылся, потом еще и еще. Видимо, камера находилась под особым наблюдением.

Прошел час, другой.

Никто не спал.

Приближался решающий миг.

Где-то три раза пробили часы.

Звякнули ключи. Дверь открылась настежь. К порогу подошел высокий человек в сопровождении двух конвоиров. Высокий мужчина в черной кожанке сделал шаг вперед и крикнул хриплым голосом:

– Шовкат Гурджи-оглы!

Никто не ответил. Никто не шевельнулся.

Высокий человек в черной кожанке посмотрел на дежурного надзирателя и дал ему знак разбудить заключенного. Тот тяжелыми шагами подошел к лазу и боязливо дотронулся до его ног.

– Что случилось? – будто только что проснувшись, спросил лаз.

– Вставай, тебя зовут, – тихим голосом сказал ему надзиратель.

– Горю от жара, на ногах не могу стоять. Ради бога, отстань! – взмолился лаз.

– А ты как думал?! В такой холод купаться в ледяной воде! – сказал дежурный и взглянул на высокого, который перешагнул порог.

– Нашел время болтать глупости, вставай, не задерживай! – Он повысил голос и подошел к нарам.

Дата поднял голову, протер глаза, встал и подошел к лазу:

– Если сам не можешь встать, поможем. Вставай, начальник зовет, как можно, – пригнувшись к Шовкату, проговорил Дата.

Поднялся и Бекве.

– Помоги поднять Шовката, не то не удастся сегодня выспаться, – позвал его Дата и сильно потряс Шовката.

Бекве спустился с нар. Украдкой взглянул на кирпичи, зевнул, потянулся. Человек в кожанке стоял рядом с ним и спокойно следил за Дата. Шкипер еще раз потряс заключенного, но, когда лаз ногой пнул его в грудь, выругался и отошел в сторону.

Человек в кожанке позвал своих людей, показал на лаза, приказал вывести его, а сам отвернулся в сторону. Два дюжих парня подошли к лазу и схватили заключенного за ноги.

В это время тяжелый кирпич шкипера уложил на месте сперва одного, потом второго, и не успел высокий повернуться, как и его ударили по затылку, так, что он не успел даже вскрикнуть.

Сам лаз вцепился в горло дежурному и душил его. С особоотрядчиков сняли оружие. Надзирателя связали. Засунули в рот кляп из рваного белья и бросили под нары. Так же поступили и с остальными, пока они еще не пришли в себя и валялись на полу. Потом поспешно покинули камеру.