Текст книги "Потопленная «Чайка»"

Автор книги: Ордэ Дгебуадзе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 27 страниц)

Глава одиннадцатая
ОНИ ОСТАВЛЯЮТ ГОРОД

Было за полночь, когда Митя проснулся от условленного стука в дверь. Поспешно разбудил Васю и Марию.

Мария зажгла свечу, и Вася отпер дверь. Вошел комендант Сигуа, за ним ввалился верзила Дзаргу. Ребята молчали и с боязливым ожиданием смотрели на вошедших.

– Здравствуйте! Потревожили ваш сон? Делать нечего. – Сигуа с добродушной улыбкой огляделся и, как свой человек, присел на постель. – Дзаргу должен был прийти пораньше, но Тория, – он посмотрел на Марию, – поднял такой скандал, что невозможно было отлучиться.

Мария побледнела от страха.

– Тория обвинял меня в том, что я способствовал бегству красных агентов. Обшарил с особым отрядом весь город. Взял в помощь гвардейцев. – Сигуа насмешливо улыбнулся. – Вернулся с пустыми руками. Хвастался, правда, что перекрыл все дороги, ящерице не проскользнуть.

Взволнованные ребята с отчаянием глядели друг на друга. Митя сказал:

– Эх, надо было сразу уходить из города.

– Как же нам быть? Выходит, из этой комнаты шагу ступить нельзя? – Мария растерянно смотрела на Сигуа.

– А если и здесь найдут? – спросил дрогнувшим голосом Митя.

Вася держался спокойно. Только время от времени с сомнением посматривал на Сигуа и Дзаргу, пытаясь понять, кто же, в конце концов, эти люди, добрые чувства руководят ими или злые. Он спрашивал самого себя: а зачем, собственно, коменданту особого отряда меньшевистского правительства беспокоиться о каких-то чужаках и ссориться с белым офицером?!

Сомнения не остались незамеченными.

– Вы, наверное, не верите в нашу искренность? Напрасно. Если бы мы не хотели помочь вам по-настоящему, вы сидели бы сейчас в камерах, как ваши друзья моряки.

Комендант был немного обижен недоверием, но в то же время он понимал, что у ребят есть причины для сомнений, и поэтому не сердился.

– Времени для раздумий и сомнений не осталось. Оставаться здесь уже нельзя, необходимо сейчас же уходить из города. Собирайтесь.

Мария взяла кофту, лежавшую на постели, Митя сел на табурет и стал натягивать сапоги.

– Дзаргу поселит вас в надежном месте, недалеко от Сухуми. Не забудьте, для посторонних вы чужие друг другу. Первое время вообще сторонитесь людей, понятно? – Он обвел их взглядом.

– Понятно. Мы сделаем так, как вы говорите, – сказал Вася. – Но почему все-таки вы так заботитесь о нас?

Сигуа улыбнулся.

– Сейчас не время для объяснений. Потом всё узнаете. Готовы? Пошли.

Комендант быстро вышел и исчез в темном коридоре.

Дзаргу с ребятами пошел вслед за ним. Они вышли во дворик. Было темно. Улицу едва освещала крохотная лампочка. Дзаргу внимательно огляделся и дал знать, чтобы шли за ним. По ухабистой мостовой вышли к повороту, затененному огромным платаном, у которого маячил силуэт извозчика.

Глава двенадцатая
СТРАННЫЙ ЧЕЛОВЕК

Моряки «Чайки» уже месяц томились в подвалах тюрьмы особого отряда.

За что их арестовали, в чем обвиняли, никто не знал. Антон написал три заявления, упорно требуя предъявления обвинения и угрожая в противном случае объявить голодовку, но все безрезультатно.

Наконец его вызвали наверх. Он удивился. Дело было к вечеру, в это время в здании особого отряда следователя обычно не бывало. Допрос заключенных подвыпившие особоотрядчики обычно начинали поздно ночью, и тогда уже ни они, ни заключенные в камерах не спали до утра.

Двое конвойных ввели Антона в кабинет. Комендант, нежившийся в кресле, даже не взглянул в его сторону. Но когда часовые вышли, его точно подменили. Он выпрямился, ободряюще улыбнулся Антону, подозвал к столу и указал на стул:

– Садитесь, Гергеда! Вы, кажется, хотите объявить голодовку, не так ли?

– До каких же пор мне кормить вшей, если я ни в чем не виноват? – громко ответил Антон и смело взглянул в глаза Сигуа.

– Может быть, вы и невиновны, но должны понимать, – он оглянулся и едва слышно продолжал, – где вы, у кого находитесь и, вообще, какое сейчас время. Объявление заключенным голодовки – это протест против беззакония, и там, где закон, правосудие стоят на твердой основе, такие меры могут дать желанные результаты. Но здесь хоть подохни с голоду, никто не обратит внимания на твои протесты. – Комендант взглянул в глаза Антону и сказал: – Так что береги себя и сохраняй здоровье. Оно тебе еще пригодится, – он открыл папку с бумагами. – Тебя обвиняют в шпионаже. Пока что больше ничего не могу тебе сказать. – Он протянул руку к кнопке звонка, но его остановил возглас Антона:

– Господин комендант...

Сигуа с удивлением посмотрел на заключенного.

– Тяжелые мысли замучили меня. Страшные сны снятся. Скажите, ради бога, что с Дата, как он? И я, если хотите, всю жизнь молча просижу в подвале.

Сигуа молчал и не сводил глаз с осунувшегося бледного лица, потом сочувственно улыбнулся и тихо спросил:

– Дата Букия ваш шкипер, не так ли?

– Да, – ответил Антон с нетерпением.

– Хорошо себя чувствует, хорошо. Не обращай внимания на дурные мысли, тем более на сны. Здесь всегда снятся плохие сны, ничего не поделаешь, такое уж место невеселое.

Гергеда облегченно вздохнул и улыбнулся. Сигуа опустил глаза, нахмурил брови и снова протянул руку к кнопке звонка. Когда часовой открыл дверь, комендант, по-прежнему угрюмый, сидел в кресле и мрачно смотрел на заключенного.

– Голодовкой угрожаете? – закричал вдруг Сигуа. – Можете голодать, сколько хотите. Босяки! – и вскочил с места, свирепея с каждой минутой.

– Продались русским, явились на родину шпионить и говорите, что невиновны?! Протестуете? Я вам покажу, как протестовать! – Потом он обратился к часовому: – Передайте дежурному надзирателю, что если этот человек еще раз заикнется о голодовке, пусть он разденет его, бросит в карцер, и не только мчади, даже воды не подает. Понятно? Пусть себе голодает, сколько угодно!

– Понятно! – Часовой вытянулся по-военному и толкнул арестованного к выходу.

Гергеда удивленно глядел на Сигуа: что это с ним? Но потом понял, что комендант кричал для отвода глаз. «Мне и в первый раз показалось, что он неплохой человек. Видно, так оно и есть», – подумал, приободрившись, Антон.

Глава тринадцатая
ПОТОПЛЕННАЯ «ЧАЙКА»

Начальник следственного отдела особого отряда Кондрат Арачемия, которому поручили дело «шпионов» с «Чайки», был мужчина крепкого сложения, лет сорока. Юридическое образование он получил в Московском университете, в течение десяти лет совершенствовался в Петербургском жандармском управлении по особо важным делам и был одарен многими качествами, которых не дает университетское образование. Серые, проницательные глаза его без особого труда распознавали каждое движение человеческой души. Он умело подбирал ключик к любому характеру, мог быть мягким и разговорчивым, настойчивым и беспощадным. Не жалел ни времени, ни энергии для того, чтобы разговорить молчаливого и замкнутого, и почти всегда достигал желаемых результатов.

Бывали случаи, когда на заключенных или свидетелей не действовали ни добрые слова, ни угрозы. Тогда Арачемия менял тактику и, как искусный актер, мгновенно преображался.

– Ты еще упираешься?! Да ты знаешь, кто перед тобой? Я Арачемия, – кричал он, стучал тяжелым кулаком по столу и с языка воспитанного, только что спокойно беседовавшего человека сыпался такой поток ругательств, что даже видавшему виды сквернослову с Шайтан-базара трудно было бы с ним состязаться. Если и это не приносило желаемых результатов, Арачемия снова становился мягким и добродушным. И нередко, ошеломленный такими метаморфозами, подследственный не выдерживал и давал нужные Арачемия показания. Ему доставляло наслаждение расставлять хитроумные ловушки и коварно заманивать в них свои жертвы, а опыт многолетней практики в жандармском управлении и на белогвардейской разведывательной службе был у него богатый. Он не брезговал никакими способами, не гнушался ничем для достижения цели и снискал себе славу отличного следователя.

Правда, прибегать к физическому насилию он старался не часто и не раз говорил, что к силе обращаются лишь неопытные, бездарные глупцы. Пройдохе и фарисею Арачемия не в пример другим редко приходилось поднимать руку на арестованного, но если уж это было, по его мнению, необходимо, он становился безжалостным и жестоким.

Во время «следствия» Арачемия часто видел людей замученных, забитых, но сердце его давно разучилось жалеть. Он готов был на все – сначала во имя «бескорыстной любви к царю и отечеству», потом – во имя создания «великой и неделимой России» и, наконец, – «независимой, демократической Грузии».

Этому-то человеку и поручили вести следствие по делу матросов, которых обвиняли в шпионаже. Обвиненных в этом тяжелом преступлении без учета облегчающих вину обстоятельств приговаривали к смертной казни.

Пошел уже второй месяц, а Арачемия по-настоящему еще не допросил матросов. Он ждал выздоровления Букия, чтобы возложить основную тяжесть вины на него. Пуская в ход испытанные средства, он старался убедить матросов, что Дата их одурачил, и если они не покаются, не расскажут всей правды, то им не избежать расстрела. В случае же смерти шкипера Арачемия думал отыграться на Антоне Гергеда, угадав в нем самого развитого и революционно настроенного члена экипажа «Чайки».

Новые победы Красной Армии в России с каждым днем поднимали престиж большевиков в Закавказье. Чтобы удержать власть в Грузии, меньшевики пытались всячески подорвать веру народа в большевиков. В управлении внутренних дел меньшевистского правительства заседало множество опытных провокаторов, прошедших школу царской охранки, которые выискивали, или как это называлось, «раскрывали» группы террористов-диверсантов и шпионов, якобы по заданию красной Москвы действовавших на территории «демократической» Грузии. Провокаторы из контрразведки создавали «антиправительственные нелегальные группы» из молодых бездельников, искателей приключений и просто доверчивых людей, предсказывали им скорое падение правительства и обещали золотые горы. Потом руководитель «нелегальной группы» исчезал неизвестно куда, обманутые молодые люди оказывались в тюремных подвалах, а меньшевистские газеты под крикливыми заголовками сообщали о ликвидации очередной подпольной организации большевиков.

Во дворах «ненадежных» лиц особоотрядчики «находили» зарытые в землю винтовки и ручные гранаты, и опять газеты кричали во всю мочь: патриоты родины вовремя раскрыли вооруженный заговор.

Но высасывать каждый раз из пальца подобные истории было, конечно, нелегко, и вот тут-то особоотрядчикам улыбнулась судьба: как говорится, прямо в руки свалился экипаж «Чайки». Когда Арачемия предстал перед начальством со своим планом, его одобрили и в случае благополучного завершения провокации пообещали большую награду. Следователя огорчало лишь то, что остался жив Букия. Его смерть упростила бы задачу. Слишком уж популярной личностью был шкипер прославленной «Чайки». Боевой его характер, горячность и богатырская сила в сочетании с почти детским добродушием были известны любому моряку-черноморцу.

Арачемия, мельком увидев матросов и выслушав краткий доклад о случившемся, сразу понял, какие возможности таит в себе этот случай, и заранее ликовал от радости, что нащупал дело, которое принесет ему удачу.

«Чайка», приплывшая в Грузию из большевистского Туапсе!

«Чайка», похищенная в 1914 году у законного владельца!

«Чайка», которой завладела большевистски настроенная шестерка, создавшая коммуну и поровну делившая доходы.

И, наконец, появление ее в Сухуми в такое смутное время.

Факты таковы, что будет не так уж трудно доказать, что матросы «Чайки» – приверженцы большевиков и что они приплыли в Грузию для выполнения тайных шпионских заданий. Нужно только преподнести все это под определенным соусом.

О другом таком случае Арачемия не мог и мечтать!

И это внезапно родившееся дело было состряпано таким образом, что внешне выглядело вполне правдоподобно. Изложить ложь столь убедительно для Арачемия не представляло особого труда. В агентурном деле, которое шло под номером 226 и именовалось «Чайкой», говорилось следующее: «Шхуну обслуживает экипаж из шести человек. Его шкипер Букия и рулевой Гергеда еще с первого года мировой войны стали заядлыми сторонниками большевиков.

Букия и Гергеда завербованы большевистским разведывательным органом, который готовил их для переброски в Грузинскую демократическую республику.

Экипажу «Чайки» было дано задание – собрать сведения о расположении грузинских войсковых частей, об их боеспособности. На территории республики каждый из членов шестерки должен был создать группу диверсантов для «выведения из строя военных объектов». Эти сведения, якобы полученные Арачемия от личной агентуры из Новороссийска, подкреплялись другими доносами на «шпионов» со шхуны «Чайка». На шхуне были «найдены» прокламации, взрывчатые вещества и кой-какие другие материалы, разоблачающие «преступников».

В агентурном донесении из Туапсе сообщалось, что «Чайка» везла к берегам Грузии больных чумой. Арачемия постарался, чтобы весть об этом распространилась по городу сразу же после ареста матросов «Чайки». Люди были напуганы, взволнованы. Расползались слухи, один другого тревожнее.

Учитывая опасность, которую представляли ящики с «чумными крысами», «Чайку» решено было потопить. Население города выгнали на берег. От Келасури до маяка люди, стар и млад, стояли на берегу с палками в руках, напряженно вглядываясь в море: если хоть одна крыса останется в живых и попадет на берег, всю Абхазию ждет страшная эпидемия.

Одураченные люди проклинали большевиков, а «Чайка» медленно шла ко дну.

Вернувшись в свой кабинет, Арачемия достал из железного ящика тонкую папку агентурного дела и к названию «Чайка» добавил слово «потопленная».

Глава четырнадцатая
СЛЕДСТВИЕ НАЧАЛОСЬ

Наступила ночь, когда в тюрьму особого отряда на извозчике доставили Дата Букия. В больницу за ним приехали четыре особоотрядчика. Начальник конвоя приказал идти пешком. Но Дата твердо отказался: «Пока не приведете извозчика и не свяжете руки, шагу не сделаю».

Хоть Дата был уже не так слаб, чтоб не дойти до здания особого отряда пешком, но поступал так по совету врача, лечившего его в больнице.

– Если не понравишься конвою или следователь сочтет ненужным твое дальнейшее существование, убьют в пути, скажут – пытался убежать, – предупредил его врач, провожая из больницы. – Пока не свяжут руки, шагу не ступай.

Коварные порядки суши удивили моряка:

– Если захотят убить, чем помогут связанные руки?

– О человеке со связанными руками они не смогут сказать, что он хотел убежать, – ответил врач.

Особоотрядчикам пришлось согласиться с требованием арестованного. Они уклонились от скандала и шума в больнице, связали заключенному руки, взяли извозчика. Один из особоотрядчиков процедил сквозь зубы:

– Давай, прокатись до тюрьмы. А там уж мы тебя по-нашему прокатим!

После ранения Дата почти два месяца пролежал в больнице. Он очень исхудал и ослаб, и не только от физических страданий, – его мучили мысли о друзьях. Дата знал, что они арестованы, но не мог понять, в чем же они все в конце концов виноваты.

Никого не убивали.

Никого не грабили.

Никого не обманывали.

Что случилось? В чем их вина?

Может быть, в том, что Антон хорошо отзывался о большевиках, а остальные соглашались с ним?

Да, но разве это преступление?

Или в том, что Антон читал Ленина? Но разве плохо знать, что пишет этот великий человек? Неужели и это преступление? Нет, не может быть. Правда, бывалый солдат, лежавший рядом с ним в больнице, убеждал Дата, что меньшевики каждого приехавшего из России обвиняют в большевизме. Дата не верил и смеялся. Какие они большевики? Просто занимались своим морским делом, никого не обижали. Ну, что ж, в конце концов, пусть судят – они ни в чем не виноваты и ничего не боятся, слава богу, у него и у его друзей крепкие нервы. Дата всегда верил своим друзьям, и сейчас на них надеется.

Но вот что же случилось с нашими пассажирами? Где они, где Мария?

Дата закрыл глаза, и перед мысленным взором его вновь возник милый образ, не покидавший его все эти дни.

Только бы вырваться отсюда, а там уж он непременно найдет Марию.

Если бы не этот злосчастный случай, разъединивший их, он защитил бы ее, уберег бы от проклятого Тория. А что с нею сейчас?

Из памяти шкипера теперь уж ничто не вычеркнет ту ночь, когда Мария, как луч солнца, осветила его душу.

А что, если Мария любит другого? Ну, что ж, тогда он отстранится, но так не хочется верить в это!

До сих пор Дата всерьез и не задумывался о любви, не верил он, что можно из-за какой-то девчонки мучиться и страдать. Он хохотал, когда Антон рассказывал какую-нибудь вычитанную из книги историю любви. Рассказы о любви к родине, о бесстрашии и ловкости слушал с удовольствием и вниманием, но стоило завести разговор о любви, как он недоверчиво щурился и усмехался. Как он, оказывается, ошибался!

Неужели он потеряет Марию? Стоит ли жить тогда?

Глава пятнадцатая
В ТЮРЬМЕ

Очутившись в камере, шкипер сразу понял, что палата больницы, так надоевшая ему, была сущим раем. Ему не раз приходилось слышать об арестах, тюрьмах, ссылках, видеть, как гонят людей в кандалах. Но ни разу он по-настоящему не задумывался об их горькой участи. Не потому, что был равнодушен или бесчеловечен. Просто знал тогда очень мало. Сейчас он удивлялся своей прежней наивности. Почему он считал, что каторжане все наперечет грабители и бандиты?

Превратности жизни на многое открыли ему глаза, он научился распознавать, кто был врагом, а кто другом простого народа. Многое познано в жизни, но никогда он не мог бы подумать, что, невиновного, его посадят в тюрьму.

В камере было темно, и после яркого солнечного света Дата в первый момент ничего не мог разглядеть в ней. Он на минуту закрыл глаза и, когда открыл их, увидел, как в тумане, обитателей камеры. Поднял взгляд на окно, из которого проникал слабый свет. Прорезано оно высоко, как в церкви. Узкая щель с решеткой из толстых железных прутьев. Вдоль стены слева стоят широкие сплошные нары. Напротив плотно слежавшиеся кучи сена, по цвету ничем не отличающиеся от цементного пола. От тошнотворного запаха плесени и пота сперло дыхание. «Ничего, нужно потерпеть. Как-нибудь выдержу», – подбодрил он себя и испытующе вгляделся в людей, находившихся в камере.

На нарах сидели голые по пояс здоровенные парни. Они недовольно покосились на Дата. Новичок, беззастенчиво рассматривавший их, чем-то им не понравился. Словно призраки, из угла выплыли загадочные маленькие фигурки. Робко и вместе с тем с любопытством уставились на Дата.

Некоторое время все молчали, будто давая «гостю» возможность осмотреться и во всем разобраться самому.

Дата задыхался от спертого, тяжелого воздуха. У него чуть кружилась голова. Дата бросил на нары куртку, завернутый в пестрый платок кусок мчади и шапку. Распахнул ворот рубашки и молча уселся на нары. На заплесневелой стене с осыпающейся штукатуркой, на гвоздях в беспорядке была развешана влажная от сырости одежда.

В углу, у двери, до половины обитой проржавевшим железом, стоял колченогий столик. На нем – глиняный кувшин и кружка с отбитым краем. Рядом на табурете валялись чьи-то грязные носки.

Взгляд Дата остановился на аккуратном кружке в двери. Снаружи кто-то отодвинул задвижку и заглянул в глазок. Дата показалось, что на арестантов воззрился глаз смерти. Подобное он видел когда-то на турецком побережье: у выброшенного на берег утонувшего матроса были такие же стеклянные, схваченные холодом глаза. Он долго не мог забыть их. Тогда он впервые почувствовал, что он, Дата Букия, молодой, здоровый парень, всего лишь маленькая снежинка на снеговой шапке горы Чегола[9]9
  Чегола – гора в Мегрелии.


[Закрыть], снежинка, которая может в мгновение ока растаять и исчезнуть под лучами солнца. Но прошло время, и море, то искрящееся и небесно-голубое, отражающее расшитое звездами небо и прибрежные горы, то вздыбленное и подернутое туманом, развеяло его мрачные мысли, вернуло ощущение радости бытия. А сейчас эти мертвые глаза всплыли в памяти снова. Искусственный глаз на этих тяжелых дверях каждую минуту будет напоминать о том, что отныне нужно молча, покорно сидеть в этих четырех стенах. Сделаешь одно неверное движение – и тебя укротит грубая сила.

Дата отвел взор от глазка, глубоко вздохнул. «Входящий, отныне ты будешь знать цену свободы», – крупными буквами было выведено на одной из стен. Шкипер усмехнулся. И в самом деле, только здесь, наверное, и можно по-настоящему почувствовать, как это прекрасно, как замечательно свободно носиться по морю, свободно ходить по земле!

Арестанты выжидающе смотрели на него. Им, оторванным от мира, от родных и близких, интересно было каждое слово пришедшего извне. Но Дата молча вытянул из кармана завернутый в листок «Эртоба»[10]10
  «Эртоба» – название меньшевистской газеты.


[Закрыть] табак, оторвал от газеты край и медленно стал скручивать козью ножку. Безмолвствовали и обитатели камеры. Наконец один из них, высокий, кудрявый детина лет тридцати, с широченными плечами, привстал с нар:

– Эй, ты, онемел, что ли? Пришел, приняли его, а он голоса даже не подает!

Его лицо с узкими живыми глазами, с чуть длинным носом и пухлыми губами производило бы доброе впечатление, если бы не какая-то кривая ухмылка и наглый тон.

Дата передернуло от этого бесцеремонного насмешливого обращения, он нахмурился, хотел было резко ответить, но сдержался.

Заключенные молча, но сочувственно глядели на него. По их какой-то неприкаянности, по печальным глазам он понял, что для них, как и для него, камера была непривычным местом, и только парень, заговоривший с Дата, видимо, чувствовал себя здесь, как рыба в воде.

Он подошел к шкиперу и стал над ним. Потер мускулистую грудь, украшенную татуировкой: орел с раскинутыми крыльями замер, склонившись набок. Дата не шевельнулся, продолжая дымить самокруткой. В камере нависла зловещая тишина. Все напряженно наблюдали за ними. Дата огляделся вокруг. Все заключенные обриты наголо. И только у наглеца, что стоит над ним, на лоб залихватски опадает кудрявый чуб. И держится он на расстоянии ото всех, как бы подчеркивая свое особое положение.

Парень оглядел Дата с ног до головы, заметил якорь, вытатуированный у него на руке, и с насмешкой обратился к нему:

– Эй, ты, что повесил нос, вот-вот заплачешь, а еще моряк! Ничего, здесь только первые десять лет плохо приходится, а потом привыкнешь и домой не захочется.

Он пригладил большим пальцем тонкие, как мышиный хвостик, и изогнутые, как молодой месяц, усики:

– Если ты наш человек, то должен знать меня.

Он откинул голову, как бы говоря: а ну-ка, посмотри хорошенько, разве не видишь, кто я?

Дата смерил парня долгим взглядом, прищурился, хотел что-то сказать, но тот не дал ему заговорить:

– Меня зовут Хелмарди[11]11
  Xелмарди – букв. ловкая рука.


[Закрыть]. Наверное, не раз слышал? Так вот это я и есть! – Он гордо выпрямился и продолжал повелительным тоном: – Теперь скажи, кто ты есть и откуда взялся. Нашего племени или овечка, которую нужно обстричь?

– Бог дал мне имя Дата, фамилию – Букия. Друзья называют еще меня «тяжелый кулак». – Дата подчеркнул последние слова. Потом он встал, потянулся и зевнул. Хелмарди с завистью посмотрел на его широкую грудь, огромные кулаки, мускулистые руки.

– Дата Букия? – воскликнул кто-то. – Так твои ребята давно сидят здесь. Вот обрадуются, что ты жив! – Говорил совсем молодой парнишка из угла.

– Они здесь? – живо обернулся к нему Дата. От радости сердце его учащенно забилось.

– Здесь! Одного я сам видел в девятой камере. – Паренек вскочил, с уважением глядя на Дата.

– Кого?

– Путкарадзе, моториста.

Дата широко улыбнулся:

– Пантэ?

– Да, Пантэ.

– Так он думал, что я умер? – Брови сдвинулись к переносице, и улыбка сошла с лица Дата.

– На наших глазах, говорил, ранили его на шхуне, – подтвердил парень.

– Правду сказал. Ну, да я, как видишь, удачливый. А как он сам, Пантэ? Что об остальных рассказывал? Все ли живы?

– Кажется, все здесь. Только за вас переживали, шкипер. Был слух, что вы лежите в больнице, да Пантэ не верил. Говорил: если бы пуля не прошла сквозь его сердце, не упал бы, даже если б сто ран у него было!

– Обрадовал ты меня, парень, ей богу! Живы, значит, ребята? Ну, теперь будь, что будет, и горевать не о чем!

Хелмарди стоял, притихший, раздумывая, стоит ли приставать к этому человеку и восстанавливать его против себя.

Дата прервал его размышления:

– Да, ты хотел знать, овечка я или человек, не так ли?

Больничные лепешки из непросеянной кукурузной муки, отвар полусгнившей рыбы не могли прибавить сил ослабевшему после ранения Дата, но что бы там ни было, он все же твердо стоял на ногах. Правда, первый наскок Хелмарди Дата не отразил с привычной для него запальчивостью. Теперь же, узнав, что ребята живы и находятся рядышком, тут же, тюрьме, он вместе с радостью как будто обрел и утерянные силы.

– Знаю, знаю, кто ты такой, – торопливо проговорил Хелмарди. Он никак не мог решить, держаться ли перед Дата с обычной заносчивостью или принять его как равного. «Не надо было задаваться с самого начала. А теперь уже поздно, – думал Хелмарди. – Слух о том, что я струсил, как пуля, вылетит из этой камеры, и тогда пропадай моя слава! Нет, отступать мне нельзя».

Он встал, направляясь к своему месту.

– Так ты и есть Букия, шкипер, проливший свою красную кровь на «Чайке»?

– Красную? А разве есть на свете люди с черной кровью?

– Я говорю о большевистской крови, вот о какой. Я, увидев, что тебя не обрили, решил было, что ты свой, обрадовался. А ты, оказывается, враг нашего правительства.

– Нашего правительства, говоришь? Если это правительство твое, если ты защитник этого правительства, тогда чего же ты здесь, Хелмарди? – холодно проговорил Дата и весь как-то подобрался, готовясь отразить очередной выпад Хелмарди.

Тот небрежно бросил на нары папиросную коробку, которую достал из рюкзака, и застыл в напряженной позе. Все примолкли, хорошо понимая, что может произойти, однако никто не двинулся с места.

– Ты, как курок на взводе, брат! Беда, если пороху не хватит, – усмехнулся Дата и испытующим взглядом оглядел заключенных. Он удивился, что никто не тронулся с места, не попытался предотвратить назревающую драку. Но, вспомнив историю, происшедшую как-то с ним в детстве, понял причину показного равнодушия заключенных.

...Ему было лет тринадцать-четырнадцать, когда старший брат взял его с собой погостить в соседнюю деревню.

В доме накрывали на стол, а Дата под навесом кухни играл с новыми друзьями в перышки. Мальчики беззаботно хохотали, весело болтали.

Вдруг через забор, неожиданно и стремительно, перемахнул чернявый крепыш.

Мальчики попрятали перья за пазуху и испуганными глазами следили за незваным гостем.

Тот обошел всех и, отобрав целую горсть перьев, остановился перед Дата. Однако, увидев его грозный взгляд и внушительные кулаки, понял, что ему с ним не справиться, и обошел стороной. Все затаились, ожидая, как поведет себя Дата. Он встал, смело шагнул наперерез чернявому мальчишке и велел вернуть ему все перышки. Как и теперь, никто тогда не проронил ни звука. Мальчики с напряженным вниманием смотрели на Дата и, наверное, мечтали увидеть своего угнетателя посрамленным. Чернявый, деланно улыбаясь, попытался, не поворачиваясь спиной, пролезть в щель забора, но Дата так крепко его стукнул, что забияка, как подкошенный, свалился на землю. Дата вернул перья их владельцам, а побежденный молча удалился со двора под свист и улюлюканье обрадованных мальчишек.

...Сейчас так же молча и напряженно все смотрели на Дата и Хелмарди. Они стояли лицом к лицу. Дата улыбался. Он ясно видел, с каким нетерпением восемь человек ждали крушения власти этого известного вора, чувствовавшего себя акулой среди мелких рыбешек. Он всем распоряжался здесь, как своей собственностью: и присылаемыми в камеру передачами и тюремной едой. Никогда не дежурил в камере, как остальные, не прибирал, одним словом, держал себя, как владетельный князь. Всем вновь пришедшим тут же давал почувствовать, что здесь, в камере, хозяин он.

Хелмарди, видя, что Дата не лезет в драку, решил, что тот побаивается его, и к нему вернулась поколебленная было уверенность. Он взял папиросную коробку, вытащил папиросу, огляделся и начал что-то искать. Пошарил рукой под подушкой, достал спички, закурил и деловито распорядился:

– Пока будешь спать там, на сене, – он показал в угол. – Когда на нарах освободится место, сможешь перебраться сюда.

Не дожидаясь ответа, он повернулся спиной, величественно прошествовал к своему месту и сел на матрац.

Дата не сводил с него глаз. Постель Хелмарди находилась довольно далеко от стены. Такое же расстояние отделяло ее от постели другого заключенного.

Хелмарди ухмыльнулся, насмешливо крикнул:

– Чего смотришь? Может быть, мое ложе нравится? – Он прилег и жадно затянулся папиросой. Дата, не торопясь, потушил самокрутку о голенище сапога.

– А мне и вправду нравится твоя постель. Человеку после болезни неплохо бы здесь отдохнуть. – Дата опять взглянул на заключенных. Они затаились в ожидании событий. – А вам-то самим не стыдно? Теснитесь, как селедки, на узких досках, а этот развалился, как барин.

Никто не ответил.

Хелмарди раскатисто расхохотался:

– Сразу видно, что большевик! Может, восстание устроишь? Не понял еще, что здесь мое слово – закон? – Он нахмурился, угрожающе глядя на Дата.

Что это с тобой, Дата, откуда столько терпения? Было бы это раньше, давно бы уже вспыхнул, как бензин. «Лечиться тебе надо, Дата! У тебя нервы не в порядке», – говорил мне когда-то Антон. Я и сам чувствовал, что слишком уж горяч. Что же излечило меня теперь? Невзгоды и мучения? Пуля, прошедшая около сердца? А может быть, я просто постарел? Впрочем, что за чушь я несу! Кто же стареет в тридцать лет? Нет, до старости еще далеко! Так в чем же дело? Струсил, что ли? Ну, если стал трусом, то и жить нечего! Пусть лучше сегодня же придушит меня Хелмарди.

Шкипер подошел к нарам и сел в «запретной зоне». Хелмарди мгновенно вскипел:

– А ну, слезай сейчас же, не то... – И он так заскрежетал зубами, точно из доски вытаскивали ржавый гвоздь. Хелмарди развернулся, намереваясь проучить непокорного, но не успел даже дотронуться до него, как какая-то неведомая сила подняла его, как щепку, и шлепнула об стенку. Ни жив, ни мертв Хелмарди плашмя растянулся на полу.

Будто только эти два человека и были в камере. Стояла мертвая тишина. Никто не двигался с места.

Сверх ожидания Хелмарди быстро пришел в себя. Он открыл глаза, повернулся, попытался встать, но сверху на него посыпались сперва чемодан, потом рюкзак, а потом и постель.

– Стели себе в углу, не то придушу, как котенка, – загремел Дата.