Текст книги "Жена с условиями, или Спасённое свадебное платье (СИ)"

Автор книги: Ольга Обская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 23 страниц)

ГЛАВА 65. Снег её юности

Жозефина сидела за своим письменным столом, склонившись над тонкими листами бумаги. Чернила ещё блестели на строках – свежие, будто дышащие. Она писала поэму о любви, которая переживает предательство и находит дорогу к новой надежде. Каждое слово рождалось из её сердца и падало на бумагу с удивительной лёгкостью. Она почти не слышала скрипа пера – только шелест морского ветра за окном и мерное, успокаивающее биение часов на стене.

Когда стрелки добрались до семи, часы ударили протяжно и важно. Жозефина вздрогнула, будто вынырнула из глубины сна. В груди защемило знакомое волнение: сейчас появится Джереми. Он всегда выполнял обещания и никогда не опаздывал.

И точно: в коридоре звякнул дверной колокольчик. Через мгновение послышались уверенные шаги. Жозефина поднялась, расправила плечи и пошла навстречу.

Джереми вошёл в комнату – высокий, стройный, с лёгкой морской загорелостью на лице. И первая мысль, которая неизменно вспыхивала у неё при виде сына, мелькнула и сейчас: как же он похож на Анри. Всё в нём было от отца – и густые непокорные волнистые волосы, которые никак не желали лежать гладко, и прямой нос с лёгкой горбинкой, и внимательные серые глаза, в которых всегда таилась решимость. Даже в походке была та же уверенность и упорство, что когда-то сводили Жозефину с ума в Анри.

– Ты опять за работой, мама, – сказал Джереми с мягким упрёком и, подойдя, поцеловав её в лоб. – Уже поздно.

– Но ты же знаешь, – улыбнулась Жозефина, – когда я пишу, теряю счёт времени. Разве ты и твой отец не такие же?

– Согласен, – рассмеялся Джереми, – мы оба вечно тонем в своём деле.

Они вышли на веранду. Там уже ждал накрытый столик: тонкий фарфор, серебряный чайник, корзинка с тёплыми булочками, нежный аромат жасминового чая. С веранды открывался вид на море. Закат окрашивал небо и воду в золотисто-розовые оттенки, а лёгкие волны, набегая на берег, тихо шептали о чём-то вечном и неизменном.

Они сели рядом. Жозефина наливала чай, а Джереми рассказывал последние новости, вспоминал смешные случаи из поездок, делился планами. Она слушала, иногда смеялась, иногда поднимала бровь в притворном укоре. Время летело быстро, как всегда, когда они были вдвоём.

И всё же лёгкая грусть не отпускала её. Завтра Джереми уезжает. Вновь – в далёкое путешествие, на её родину. На несколько месяцев. Ему и Анри приходилось время от времени бывать там по долгу службы. И вот дела зовут снова. Анри уехал раньше – уже несколько недель там. А теперь к нему присоединится и Джереми.

Мысли Жозефины невольно улетели в родные края, в Гринвельд – город её детства и юности. Перед глазами встали его улочки – узкие, мощёные светлым камнем, с аккуратными рядами лип и старинными фонарями, которые по вечерам зажигали мальчишки со стремянками.

А как Гринвельд преображался зимой! Те же улочки, по которым летом бежали мальчишки с корзинами яблок, превращались в белые коридоры тишины. Крыши домов укрывались мягкими шапками, ставни покрывались инеем, а старые липы стояли, словно нарядные свечи в серебристых подсвечниках. Снег искрился в свете фонарей, и казалось, будто сам воздух был полон магии.

Здесь, в жаркой Эль-Хассе, бесконечно красивое море, но никогда не бывает зимы, никогда белые хлопья не кружатся в воздухе…

Строчки сами собой родились в голове:

О, снег моей юности, где же ты ныне? Где зимнего утра прохладный рассвет? Увижу ль когда-нибудь здесь, на чужбине, Той радости детской хоть призрачный след?..

Джереми уловил её взгляд, чуть задержавшийся на горизонте, и мягко сказал:

– Ты снова грустишь. Тебе ведь тяжело без родных мест, правда? Скучаешь по семье? Может, на этот раз поедешь со мной?

Жозефина глубоко вдохнула, отвела взгляд к чашке.

– Всё, что связывает меня с семьёй, это долг, – сказала она тихо. – И я почти расплатилась.

Она ненадолго вышла с веранды и вернулась с несколькими аккуратно перевязанными коробочками.

– Вот. Передашь, как мы договаривались. Ты знаешь, кому.

Джереми взял коробочки осторожно, будто драгоценность.

– Конечно, мама. Всё сделаю, как ты просишь, – он улыбнулся тепло и твёрдо добавил: – Но я всё равно верю: однажды ты решишься сама. Ты повидаешь их.

Жозефина попыталась ответить улыбкой, но сердце её болезненно сжалось. Он был прав. В ней жила эта тоска, непобеждённая временем. Когда-то она решила оборвать прошлое и начать с чистого листа – и смогла. Она построила новую жизнь, в которой не было места сожалениям. И всё же иногда её захлёстывало непреодолимое желание увидеть родных.

Особенно ту девочку… Натали. Внучатую племянницу. Говорили, она удивительно похожа на Жозефину в юности. Эта мысль возвращалась снова и снова – как зов, как тихая боль и как обещание, что однажды встреча всё-таки состоится.

Она проводила Джереми до двери, коснулась его руки, пожелала удачи в пути.

– Передавай отцу… – она улыбнулась. – Ты сам знаешь, что передать.

– О, я найду, что ему сказать, – заверил Джереми.

Когда дверь за ним закрылась, Жозефина ещё долго стояла неподвижно. В комнате звучал только шелест моря и тихий стук её сердца, наполненного гордостью за сына и тоской по тем, кого она мысленно всё ещё называла своими – хотя уже столько лет жила вдали от них.

ГЛАВА 66. Мак и Баклажан

Лизельда сидела за столиком у окна, из которого открывался сомнительно живописный вид: кособокая изгородь и криво прибитая вывеска таверны “Последняя ложка”. Она прихлёбывала остывший травяной настой и кусала губу. В голове у неё клубились тревожные мысли. До открытия фестиваля оставалось каких-то несколько часов. В полдень толпы гостей заполнят выставочный зал Хельбрука, и среди всего пёстрого великолепия особое место займёт экспозиция Вальмонта.

Три дня подряд Лизельда не знала сна, нужно было проследить, чтобы все растения были бережно перевезены и расставлены. Она выбрала самую смелую концепцию. Такую необычную и вызывающую, что самой было страшно: как воспримет публика?

Но поступить по-другому она не могла. Лучше повеситься, чем сотворить какой-нибудь скучный розарий.

Из раздумий её вывел знакомый хрипловатый смешок.

– Ну, сестрица, как прошла подготовка? – Гризельда села напротив, поставив на стол кружку с сомнительным мутным содержимым. – Довольна собой? Или больше хозяевам своим хотела угодить?

Лизельда приподняла подбородок.

– Никогда ещё так не убивалась, – с самоиронией хмыкнула она. – Будет или полный провал, или полный триумф.

Гризельда хохотнула, мотнув своими спутанными волосами:

– В этом ты вся. Добиваешься совершенства, даже если это совершенство потом и укусит тебя за пятки.

Лизельда позволила себе усмешку. В этом ворчливом сарказме Гризельды она расслышала странную тёплую ноту, почти поддержку или даже гордость за сестру.

– Кстати, – продолжила Гризельда, – костюм тебе понравился?

Ради костюма Лизельда сюда и заехала. Сестра посоветовала портниху, и та не подвела. Уложилась в срок, и результат впечатлил. Всего две примерки, пять дней – и костюм готов. Да ещё какой! Лизельда не могла объяснить себе причину, но почему-то ей очень хотелось поразить своего спутника. Она знала, что Эмиль Бельфуа ценит неординарность, и уж очень постаралась.

– Прекрасная работа, – кивнула она. – Спасибо, сестрица. Признаю, у тебя нюх на толковых людей. Я-то думала, в этой глуши невозможно найти приличную портниху.

Гризельда самодовольно хмыкнула:

– Когда держишь единственную таверну на всю округу, невольно обрастаешь нужными знакомствами.

Не успела Лизельда ответить, как скрипнула дверь, и в зал вошли мадам Боше и Сигизмунд. Она – высокая, неприступная, в тёмном платье с дорогими камеями, подбородок высоко поднят, взгляд ледяной и снисходительный. Он – расплывшийся в самодовольной улыбке, потирающий руки, словно ему весь мир служит завтраком.

Они прошли сквозь зал, не удостоив никого взглядом, и остановились у их столика. Боше метнула в сторону Гризельды уничтожающий взгляд и еле заметным движением головы велела ей убраться. Та ухмыльнулась криво.

– Не буду мешать важным господам, – процедила она и удалилась.

Боше и Сигизмунд уселись. Мадам даже не сняла перчаток – пальцы её барабанили по столешнице, как по клавишам.

– Сегодня, милочка, – протянула она холодным голосом, обращаясь к Лизельде, – у вас появится возможность наконец-то проявить себя.

Лизельда изобразила вежливый интерес. Она помнила, что мадам и её “милый” Сигизмунд собирались дать ей поручение на бале-маскараде.

– Начнём с костюма, – прищурилась Боше. – Вы ведь приготовили его, как мы просили? Чтобы вас невозможно было узнать?

– Приготовила, – коротко кивнула Лизельда.

– И что же это будет?

Лизельда выдержала паузу и, смакуя эффект, произнесла:

– Carcharodon carcharias.

У Боше вытянулось лицо.

– Что-о?

– Это научное название экзотической хищной лианы, – невозмутимо объяснила Лизельда. – Далёкие от ботаники люди знают её под названием – “Акулья пасть”.

У Сигизмунда дёрнулся глаз, и Лизельда испытала злорадное удовольствие.

– Какая безвкусица! – пренебрежительно фыркнула Боше. – Но, конечно, это ваше дело.

Сигизмунд, уже оправившийся и, похоже, заинтригованный, наклонился вперёд:

– А у других обитательниц Вальмонта какие костюмы?

– Не знаю, – пожала плечами Лизельда. – Они устроили что-то вроде игры или тайного состязания и держат всё в строжайшем секрете.

Боше скривилась так, будто откусила недоспелый лимон.

– Не хотите ли вы сказать, что не знаете и то, какие костюмы подготовили мужчины?

– Не знаю. Но разве это проблема?

– Проблема, – с нажимом сказала Боше. – Потому что именно вам придётся подойти к месье ван-Эльсту на балу и кое-что ему сказать.

– Я узнаю его, в каком бы костюме он ни был, – уверенно отозвалась Лизельда. – Что именно сказать?

Боше наклонилась ближе, перешла почти на шёпот:

– Постарайтесь изменить голос. Изобразите взволнованность и представьтесь доброжелательницей. Шепните ему, что вам кое-что известно о его супруге и её неблаговидном поступке.

– Неблаговидном?

Лизельда подумала, что затевается интрига в духе: “Ах, я видела вашу жену с незнакомцем на балконе! Ох, они целовались!”. Однако Боше заявила совсем другое.

– Скажете, что его жёнушка продала его с потрохами.

Лизельда едва не поперхнулась.

– Что?

– Только эту фразу, – продолжила Боше невозмутимо. – Больше ничего. Никаких подробностей. Скажете – и исчезнете в толпе. Остальное месье ван-Эльст вскоре сам поймёт.

Лизельда смотрела на неё в замешательстве.

– К концу бала, милочка, и вы сообразите что к чему, – Боше самодовольно усмехнулась. – Оцените красоту игры.

Лизельда пока не догадывалась, о какой игре речь. Но что бы ни затеяли интриганы, им сложно будет убедить Поля, что его жена способна его предать. Это нужно совсем не знать Натали.

– После того как скажете, – добавила Боше, – подайте знак мне или месье Сигизмунду.

– И как я вас найду?

– Я буду в костюме алого мака, – с гордостью произнесла Боше, как будто только что открыла новую моду. – Благородно и изысканно, – она глянула с превосходством, подчёркивая, насколько её костюм совершенен, не то что у Лизельды. – Красный, между прочим, цвет победы.

Это поэтому она так любит красные перчатки?

– А я, – с сияющей улыбкой подхватил Сигизмунд, – буду баклажаном!

Боше закатила глаза. Конечно, это не было для неё новостью, но, похоже, она никак не могла с этим смириться. Видимо, его выбор тоже не произвёл на неё должного впечатления.

– Цветущим баклажаном, – уточнил Сигизмунд с прежней гордостью.

Лизельда решилась ещё раз отхлебнуть травяного настоя, чтобы спрятать улыбку. Мак и баклажан… да это же идеальная пара для бала!

ГЛАВА 67. Уродство и совершенство

Поль не сомкнул глаз всю ночь. Но не потому, что, как многие в Вальмонте, в последний момент дорабатывал детали маскарадного костюма. Его костюм – уже давно ждал своего часа. Причина была совсем в другом: он работал. Нет, даже не просто работал – жил этой ночью одним-единственным ароматом. Поль надеялся успеть закончить его к сегодняшнему празднику. И он успел!

Его лаборатория к утру выглядела как поле сражения. На столах – десятки пробирок, пузырьков, трав, экстрактов и сушёных лепестков. Пахло густо, будто сам сад Вальмонта решил собрать все свои ароматы в одной комнате: где-то сладко тянуло жасмином, где-то остро отдавал розмарин, а на краю стола всё ещё дымилась спираль от перегонки, источая тонкий дымок с привкусом лаванды.

Поль устало, но торжественно держал в руках колбу с нежно-розовой жидкостью. При свете утренних лучей солнца она сверкала так, будто в ней растворился рассвет. Осторожно не дыша он перелил её в изящный хрустальный флакон и закрыл крышкой. Щелчок прозвучал как финальный аккорд многодневного труда.

Поль сотворил почти невозможное. Это был именно тот запах, которого он добивался – “Тс-с, это она”. Нежность без приторности, свежесть без холодности, лёгкая, почти дерзкая игривость и то неуловимое, что заставляет повернуть голову вслед…

Что ж, теперь Натали заперта не только у него в мыслях, но и во флаконе.

Он улыбнулся сам себе. Никогда не считал себя сентиментальным. Всегда боялся – да, именно боялся – настоящей привязанности. Не страсти (тут-то он знал, как управляться), не кратких романов (в них он был, как сам себе признавался, виртуозом), а самого обычного: сидеть за завтраком с одной и той же женщиной, слушать её рассказы о том, какие наряды следовало бы пошить к следующему балу, или выслушивать с десяток вопросов про сад, гостей, погоду. Казалось бы – мелочи. Но именно они всегда пугали его как смертельная скука.

Ирония судьбы заключалась в том, что именно такое он и получил: фиктивный брак, где нет места страсти (вернее, её нужно постоянно сдерживать), но зато до смешного много этих самых “серых будней”.

И что же? Оказалось, что в них – настоящая магия.

Эти дни с Натали стали самыми яркими в его жизни. Даже когда она ворчала над каталогом библиотеки или спорила с ним о ядовитости растений, он чувствовал себя живым. Он понял: “серые будни” в её исполнении имеют больше красок, чем любой праздник.

Он поднял флакон выше, к свету, и смотрел, как розовая жидкость переливается в утренних лучах.

Сегодня на балу он подарит его Натали – первый опытный образец. И произнесёт слова, которые обещал – предложение превратить их фиктивный союз в настоящий. Он добьётся её “да”. Не сможет же она отказать творцу аромата в её честь?

Он усмехнулся – и в этой усмешке было и самодовольство, и нежность, и лёгкий страх.

Страх потерять…

Поль ещё держал флакон в ладони, когда в дверь коротко и неровно постучали. Это была точно не Натали. Кто-то крайне не уверенный в себе.

– Войдите, – он всё же машинально спрятал флакон во внутренний карман сюртука.

Дверь приоткрылась, и в проём просунулась Лизельда. Впервые за всё время она выглядела как человек, у которого есть сомнения. Не насмешка в глазах, не прищур победителя – а стиснутые, но всё равно чуть дрожащие губы, будто она была зла на саму себя.

– Простите, – извинилась она неизвестно за что и осталась стоять у двери, как школьница у доски. – Я… хотела кое-что сказать. Пока не поздно.

Поль предложил ей стул. Он догадался, что разговор пойдёт о выставке, до которой оставались считанные часы.

– Что стряслось? Один из экспонатов не перенёс дороги?

– Гораздо хуже. Боюсь, меня ждёт провал. И Вальмонт заодно, – она села, но вдруг тут же поднялась и пошла к окну, как будто воздух там был легче. – Ещё вчера я была абсолютно во всём уверена… но ночью начала сомневаться: возможно, я… подвела вас. Всех. А утром сомнения усилились… Но ещё всё можно исправить – убрать часть, заменить экспонаты, сделать… нормальнее. Людям ведь нравится “правильное”. Ровное.

Поль узнал эту дрожь – не в голосе, в паузах. Та самая, которая приходит к тебе в ночь перед премьерой новой коллекции, когда ты прошёл весь путь и вдруг спрашиваешь себя, не стоило ли свернуть там, где было привычнее. Что если публика тебя не поймёт, не примет?

Он никогда не чувствовал по отношению к Лизельде особой теплоты, но тут вдруг разглядел в ней родственную душу. Наверное, все творческие люди в чём-то одинаковы.

– Стоит ли волноваться? – мягко сказал он. – Те образцы, которые вы отобрали для выставки, – прекрасны. Или я чего-то не знаю? Расскажите.

Она повернулась. Нерешительность отступила, глаза загорелись: Лизельда превратилась в ту, которую Поль знал – азартная, увлечённая, чуть дерзкая.

– Хорошо, – она подошла к столу, ладонью отодвинула пустые реторты, освобождая себе “сцену”. – Я назвала экспозицию “Две стороны красоты: совершенство и уродство”. Экспозиция разделена на два крыла. Слева – “совершенство”. Идеальные формы: “правильные” розы, геометричные гладиолусы, утончённые орхидеи, безупречные тюльпаны, более тридцати сортов редчайших цветущих растений – но все неизменно совершенных форм. Именно эти образцы я вам и показывала. Чёткие линии, выверенная симметрия, всё как любят в альбомах с прекрасными картинками. Там будет тепло – мягкий золотистый свет, ровные подставки, даже расстояния между горшками строго одинаковые…

– А справа – “уродство”? – догадался Поль.

– Да. Там как раз то, что я вам не показывала. Всё, от чего в лучшем случае отмахиваются, а чаще безжалостно избавляются. То, что вызывает неприятие, омерзение, дрожь: неестественно длинные, уродливо искривлённые стебли, листья неправильных форм, чахлые бутоны, потерявшие лепестки, химерные окраски, ужасающие наросты. На них спотыкается взгляд. Но потом… потом ты не можешь оторваться. Вы никогда не замечали? В этих ошибках природы кроется своя особенная иногда зловещая, а иногда наоборот трогательная красота.

Она говорила быстро, увлекаясь, её дыхание сбивалось, но она не обращала внимание.

– В центре – зеркало. Большое. Оно стоит так, чтобы в нём отражались оба крыла. И когда зритель становится перед ним, он видит, как “совершенное” и “уродливое” складываются в одну композицию. Границы стираются. Там, в отражении, оно – одно целое, – она улыбнулась своей короткой, чуть злой улыбкой. – Мне хотелось, чтобы у людей случился этот крошечный переворот: что “идеал” без “излома” – скучен, а “излом” без “идеала” – нечитаем. И ещё – маленькая табличка на постаменте: “Цветы – как люди: одному природа подарила всё, над другим посмеялась. Найди красоту в каждом”.

Она замолчала, будто давая Полю осознать всю глубину проблемы. А осознать было что. Пожалуй, ещё никто не привозил на выставку коллекцию облезлых и уродливых “ошибок природы”.

– А теперь – то, ради чего я пришла, – сказала Лизельда тише. – Если вы скажете – я всё передвину. Уберу правую половину, оставлю только левую – “красоту в совершенстве”. Пусть будет красиво и предсказуемо. Я не хочу, чтобы Вальмонт из-за меня… – она поджала губы, подбирая слово, которое не хотелось произносить, – получил скандальную славу. Возможно, это слишком… вызывающе.

– Нет, – покачал головой Поль. – Нет, Лизельда. Это прекрасно! Это ново и совершенно необычно. Вы безусловный талант. В вас есть что-то ван-эльстовское, – он усмехнулся, а она почему-то вздрогнула. – Поверьте парфюмеру: если сгладить в аромате все острые ноты – получится мыло. Ваша правая половина – та самая “острая нота”, без которой левая превратится в ещё один скучный розарий.

Лизельда не шевелилась. Она будто была уверена, что Поль непременно потребует срочно всё “исправить”. Но он её поддержал, и теперь она не знала, что делать.

– Будет много разговоров – это правда, – продолжил Поль. – Шептаться начнут уже у входа. Дойдёт ли до скандала? Не знаю. Но экспозиция Вальмонта в любом случае запомнится надолго.

– Вы сейчас говорите как человек, который не спал ночь и смертельно устал, чтобы спорить, – сказала она с мягкой иронией. – Но… спасибо.

Лизельда вышла из лаборатории совсем не такой, какой вошла – уверенная улыбка играла на её лице.

ГЛАВА 68. Скандал! Сенсация! Светопреставление!

Экипаж мягко покачивался на ухабах, и Натали, глядя в окно, с замиранием сердца смотрела на очертания Хельбрука, которые уже виднелись вдалеке. Праздник неумолимо приближался!

Рядом сидел Поль – счастливый и довольный, в самом распрекрасном расположении духа. Он уже с полчаса, применяя самые коварные приёмы, пытался выведать у Натали, в каком всё-таки костюме она будет на балу.

Вообще-то, карнавальные костюмы всех обитателей Вальмонта ещё утром были отвезены в театр Хельбрука. По традиции карнавал всегда проходит там. Все театральные гримёрки отдаются в распоряжение гостей, чтобы они могли переодеться и явится в танцевальный зал изменившимися до неузнаваемости – в карнавальных образах. До сей поры Натали ни под каким предлогом не выдаст Полю свою маленькую тайну – пусть хоть лопнет от любопытства.

Его улыбка сделалась ещё более лукавой, он внимательно посмотрел на Натали, и взгляд его задержался на её платье.

– Я ещё не говорил этого, но просто обязан – я совершенно очарован, – сказал он с той самой интонацией, от которой у неё сразу начинали предательски розоветь щёки. – Сегодня на тебе невероятно изумительное платье.

Натали, сделав вид, что поправляет складку на юбке, скрыла смущение:

– Оно сшито из двух старых платьев. Ничего особенного.

Эта была неправда. Платье было особенным, хоть и действительно сшито из двух: голубого и сиреневого. Натали прекрасно знала, что оно ей необыкновенно к лицу.

– Вот именно, – не отставал Поль. – В этом-то и особенность: на тебе оно выглядит так, будто соткано лучшими феями королевства. Наверное, и твой карнавальный костюм такого же василькового цвета? – как бы невзначай поинтересовался он.

– Думаешь, я не понимаю, что ты хочешь выведать, не буду ли я на карнавале васильком?

– Я угадал? – Поль расплылся в улыбке.

– Что ж, ищи меня среди васильков, – самым невозмутимым голосом ответила Натали.

– Значит, не угадал, – с живым интересом он наклонился ближе. – Не василёк. Уже подсказка!

– Я этого не говорила. Кстати, – непринуждённо протянула она, – я слышала, как месье Леопольд сегодня утром напевал: “Нарцисс, нарцисс, цветок весны…”. Наверное, любит нарциссы, а ты?

Поль весело рассмеялся.

– Милая жёнушка, я вижу тебя насквозь. Твои уловки не сработают. Я ни за что не проговорюсь, в каком буду костюме. А нарцисс… хм… действительно красивый цветок. Ничего не имею против.

– Значит, не нарцисс?

– Я этого не говорил, – продолжал он задорно смеяться.

Натали предприняла ещё несколько попыток разгадать секрет костюма Поля, но они не увенчались успехом. На все её хитрые вопросы он отвечал уклончиво и с таким видом, будто знает великую тайну, которую никому не доверит до самого бала.

Натали догадывалась, что в других экипажах, которые сейчас тоже спешат в Хельбрук, Виола и Изабель пытаются разговорить своих спутников. Оставалось надеяться, что они будут удачливее. Если нет, то придётся ждать открытия бала. Правда, до него ещё долго. Бал начнётся в семь вечера. А пока гостей фестиваля ждут другие развлечения – например, выставка цветов.

Тем временем экипаж въехал на улицы Хельбрука, и Натали прильнула к окну.

Город преобразился. Казалось, будто он сам превратился в гигантский цветущий сад. Над улицами протянули гирлянды из живых цветов и разноцветных лент, в окнах домов сверкали фонарики, а большие городские фонари были обвиты плющом с дивными изумрудно-бордовыми листьями. На площади били фонтаны, тут и там виднелись огромные арки из роз, а вдоль мостовой стояли кадки с жасмином и сиренью. Даже кони, тянувшие экипажи, были украшены венками из ромашек и васильков.

Воздух был густо пропитан ароматами – сладкий жасмин смешивался с терпким запахом гвоздик и свежестью травы. На улицах кипела жизнь: торговцы раздавали знаменитые хельбрукские пончики всем желающим совершенно бесплатно, дети бегали со сладостями и птичками-свистелками, музыканты распевали весёлые песни. Всё вокруг напоминало сказку. У Натали улыбка не сходила с лица, она сама будто вернулась в детство.

Экипаж плавно затормозил перед большим светлым зданием, фасад которого был украшен гирляндами из разноцветных флажков и яркой вывеской: “Выставка цветов”. Буквы на солнце сверкали золотом. Перед входом бурлила толпа – казалось, весь Хельбрук собрался здесь.

Натали прижалась к окну, пытаясь разглядеть происходящее. В глубине души её переполняло волнение. Ведь по дороге Поль успел рассказать про концепцию Лизельды: “Многогранная красота: совершенство и уродство”. Натали пришла в восторг – идея казалась смелой, свежей, дерзкой. И в то же время она понимала, что публика может воспринять такую экспозицию неоднозначно. Здесь либо триумф, либо скандал. И то, и другое в равной мере захватывало дух.

Экипаж остановился окончательно. Кучер едва успел открыть дверцу, как Натали тут же окутал гул голосов, возгласы и шёпот. Люди вокруг были чем-то взбудоражены. Женщины в нарядных шляпках прикладывали веера к лицу, мужчины возбуждённо размахивали руками, что-то живо обсуждая. В воздухе витал такой накал, что Натали и Поль переглянулись.

– Неужели слух о неоднозначной экспозиции Вальмонта уже успел разлететься и наделать такого шума? – спросила Натали, пытаясь найти объяснение столпотворению.

– Возможно, – ответил Поль, усмехнувшись. – Хотя… какой бы спорной ни была экспозиция Лизельды, трудно поверить, что она вызвала настолько бурную реакцию.

Они попытались пробиться к входу, но толпа сомкнулась плотной стеной. Повсюду слышались обрывки фраз:

– …невозможно поверить…

– …видели собственными глазами!..

– …такого ещё не бывало в Хельбруке…

– …ах! Я боюсь лишиться чувств…

Натали не знала, то ли радоваться, то ли тревожиться. На секунду ей даже представилось, что внутри уже вспыхнул какой-то невероятный скандал. И тут она заметила знакомое лицо. Сквозь толпу уверенно пробирался Эмиль Бельфуа – разумеется, с фотокамерой, которую аккуратно держал над головой, будто не хотел, чтобы она хоть на миг коснулась этой пёстрой давки. Увидев хозяев Вальмонта, он радостно махнул рукой и сразу направился к ним.

– Старый знакомый, – прошептал радостно Поль. – Уж кто-кто, а наш печных дел мастер наверняка знает, что здесь творится.

Бельфуа приблизился, приветственно поклонился и почти заговорщически произнёс:

– Ах, мадам, месье! Как вы вовремя! Хорошо, что я вас встретил. Не представляете, что тут происходит!

Поль вскинул бровь:

– Скандал? Сенсация? Светопреставление?

– Всё и сразу!

Натали почувствовала, как сердце её дрогнуло. И пусть она не имела ни малейшего понятия, что именно ожидает их внутри, но было ясно одно: сегодняшний день запомнится надолго.