Текст книги "Ловушка под водой"

Автор книги: Нил Свайди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 25 страниц)

Ольга и Билл отдали бы любые деньги за возвращение Билли, но это было невозможно. Если Джуди отреагировала на боль пассивностью, велев адвокату брать то, что дает защита, лишь бы покончить с муками, то Ольга поступила с точностью до наоборот. Она хотела почтить память сына, убедившись, что ответчики по-настоящему прочувствуют расплату за грехи. Ее жалобы на несправедливость не имели ничего общего с Тимом – человеком, которого она никогда не встречала, но за чью душу молилась каждую ночь. Ее гнев направлялся на корпорации, ведомства и страховщиков, прячущихся за буквой закона. Они не оценили должным образом жизнь Билли до его спуска в тоннель. Теперь она намеревалась заставить их признать его ценность на единственном понятном им языке. Почувствовав вероятную сумму для Джуди, Ольга провела черту. Она сообщила адвокатам – и отцу Билли – что ответчики должны дойти до ее планки в 2 миллиона долларов без цента уступки, иначе дело пойдет в суд.

Затем Ольга и Билл забрали вещи из выписанного номера. Ольга довезла чемодан до скамьи в вестибюле, где села рядом с Пеллетье. «Думаете, я веду себя неразумно?» – спросила она.

«Вы потеряли сына, – успокаивающе ответила Пеллетье. – Вы должны поступать так, как считаете правильным».

Пэт Райли, адвокат защиты от MWRA, подошел пообщаться с юристами Ольги. Из-за пункта о возмещении убытков в контракте Kiewit, защищающего MWRA от исков, Райли представлял канализационное ведомство, но деньги за работу ему платила страховая компания Kiewit. Он добивался мирового соглашения с момента ознакомления с разгромными записками, решив, что есть веские основания утверждать: его клиент и их консультанты оценили целостность тоннеля выше жизней рабочих. Болтая в вестибюле, он обмолвился Прескотту, что другие адвокаты защиты вряд ли согласятся на цифру Ольги, но он попытается подобраться ближе.

Вскоре он вернулся с предложением, поднятым до 1,9 миллиона. Прескотт был склонен согласиться. Ольга же осталась верна слову – отказавшись, она собралась ловить такси на самолет. Райли попросил Прескотта дать ему еще шанс. Ольга осталась сидеть на скамье, не отпуская руку Пеллетье.

В конце концов Райли вернулся, передав Прескотту слова другим адвокатам защиты: «Давайте избавим этих бедных родителей от мучений и отпустим их». После сопротивления они сдались.

Ольга и Билл поблагодарили его вместе с адвокатами, после чего поспешили на рейс.

Как только Нортону удалось поднять сумму мирового соглашения для Джуди до 3,25 миллиона долларов, а семья Юз согласилась на 2 миллиона, ответчики оперативно выкатили предложение в 725 000 долларов по иску Ди Джея – показатель с верхнего края диапазона, озвученного Прескоттом и Пеллетье на последней встрече с медиатором. Ди Джей дал добро. После урегулирования тех трех исков Хосс и Риггс согласились на ту же сумму, что принял Ди Джей. Условия подразумевали засекречивание этих выплат в судебных реестрах на десять лет.

В итоге не облагаемые налогом суммы мировых соглашений оказались не астрономическими324324 (Глава 14, примечание 45)
  освобожденные от налогов мировые соглашения не были огромными: Совместное ходатайство об утверждении мирового соглашения с третьей стороной и отклонении исков истцов (Joint Petition for Approval of Third-Party Settlement and Dismissal of Plaintiffs’ Claims), Верховный суд округа Саффолк, штат Массачусетс. Срок действия постановления о неразглашении этих записей истек в январе 2011 года. Цифры взяты из этих судебных документов. Стороны не разглашали суммы мировых соглашений.


[Закрыть]. За вычетом гонораров адвокатов, расходов и выплат по производственной травме Джуди получила около 2 миллионов, Юзы разделили порядка 1,3 миллиона, а выжившие водолазы – от 400 000 до 500 000 долларов каждый.

Избавив водолазов и семьи от изнурительного процесса, гражданский суд без них тем не менее ждали долгие разбирательства – независимо от уголовных обвинений генпрокурора. Причина кроилась в том, что ответчики согласились на общие суммы с истцами, но не поделили между собой долевые выплаты. Основной удар на себя приняли страховщики Kiewit и Norwesco при небольшом вкладе страховщика A-L Compressed Gases. Впоследствии эти страховщики годами судились325325 (Глава 14, примечание 46)
  Затем эти страховщики обратились в суд:Admx, et v. MWRA et al, Suffolk Superior Court Case Summary, Civil Docket, Massachusetts Administrative Office of the Trial Court.


[Закрыть] друг с другом за возмещение средств.

Спустя неделю после урегулирования гражданского иска Джоан Паркер заняла место в просторном конференц-зале на двадцатом этаже здания напротив позолоченного купола Капитолия. Спустя семь месяцев после передачи дела Дир-Айленда она наконец добилась аудиенции у генерального прокурора Тома Рейли для консультации о целесообразности уголовного преследования.

Последние пару месяцев приносили Паркер противоречивые сигналы от начальства, особенно после отправки подробной записки в сентябре с убедительными доводами в пользу суда над Харальдом. Непосредственный начальник Паркер сидел за столом рядом с ней, как и его собственный шеф. Она была благодарна за присутствие ставшей подругой Мэри Макколи. Но значение имел лишь Рейли – 58-летний генпрокурор, избранный двумя годами ранее. При всей уверенности в силе дела против Харальда она понимала наличие других голосов, призывавших шефа к осторожности и отговаривавших от рискованного процесса с высокими ставками.

Ей также думалось о давлении вашингтонских и бостонских тяжеловесов, жаждавших закрыть сагу очистки гавани и избежавших грязного уголовного процесса из-за гибели водолазов. Показательно, что хотя никто из MWRA не рассматривался всерьез как цель уголовного преследования, глубоко в файлах скрывалась стенограмма судебного заседания, где юрист MWRA приветствовал отказ прокуратуры предъявлять обвинения326326 (Глава 14, примечание 47)
  «к счастью, стало облегчением»:United States v. Metropolitan District Commission et al., гражданское дело № 85-489-ADM, Окружной суд США по штату Массачусетс, слушание от 30 марта 2000 г.


[Закрыть] хоть кому-либо. Он заявил судье Маццоне, что решение «к счастью стало облегчением».

Шансы казались призрачными. За карьеру Паркер расследовала около полусотни смертей на производстве, но признаки преступной неюосторожности усмотрела лишь в пяти случаях. И из этой горстки офис довел до суда лишь одно дело. В том процессе327327 (Глава 14, примечание 48)
  В этом случае: Дело касалось компании Tewksbury Industries, Inc. и её генерального директора Томаса Э. Боули. См.: Henry Goldman, “Death in the Workplace: It’s Becoming a Crime,” Philadelphia Inquirer, 18 мая 1997 г.; а также Armando Roggio, “Former Scrap Exec Enters Plea Accord,” American Metal Market, 1 октября 1998 г.


[Закрыть] предыдущий генпрокурор обвинил владельца предприятия по переработке металлолома в непредумышленном убийстве двоих рабочих. Тот признал вину по менее тяжким пунктам побоев и нападений, получив условный срок и общественные работы. По мнению Паркер, в данном деле обвинение в непредумышленном убийстве против Харальда выглядело еще более обоснованным из-за прямой связи его действий с гибелью людей.

Открывая встречу, генпрокурор дал подсказку о настрое: «Понимаю сложность дела. Также осознаю всю необычность и рискованность подобных исков по общему праву».

Паркер постаралась скрыть разочарование на лице. К чести генпрокурора, он слушал презентацию с открытым умом.

Выступление затянулось на полчаса. Будучи директором по безопасности, Паркер не имела юридического диплома. Понимая уязвимость позиции, она использовала знание статутов для жесткой аргументации. Проведя генпрокурора через контуры расследования, она опиралась на меморандум руководству: Харальд «взял полную ответственность за проектирование системы, умышленно и демонстративно скрыв планы от остальных, исключив любое осмысленное участие или помощь». Она признавала провалы других сторон – от подрядчика и менеджера до MWRA – в надзоре за миссией. Но поскольку Харальд утаил ключевые детали плана, лишь он один отвечал за обстановку в тоннеле в те три дня, когда водолазы полагались на газовую смесь, и лишь он контролировал сложную систему ради их спасения. Она выпалила список излишних рисков Харальда, подвергших водолазов смертельной опасности, и его игнорирование обоснованных жалоб команды. Всё это, по мнению Паркер, делало поведение Харальда умышленным и выводило его вину на иной уровень.

Закончив речь, генпрокурор выдержал паузу. Затем этот мягкий в общении и осторожный человек произнес: «Я готов рискнуть».

Однако от Паркер потребовалось продолжение. Ради максимальной прочности уголовного дела он попросил углубить расследование, не оставляя без внимания ни единого факта. Пять месяцев ушло на это, несмотря на семейный кризис – мать доживала последние дни с почечной недостаточностью, требуя частых поездок Паркер во Флориду.

В последнюю пятницу марта 2001 года, вернувшись из Флориды в офис, Паркер обнаружила на кресле стикер от начальника. Короткое сообщение прозвучало сокрушительно: Мы решили не преследовать дело Дир-Айленда в судебном порядке.

Вспышка ярости сменилась шоком. Считая поведение Харальда вопиющим, она не раз повторяла: Если нельзя судить за такое, судить вообще не за что. Потратив год жизни на сбор пазла, она слышала в ответ: Спасибо, но мы закрываем дело и двигаемся дальше. Через стикер на кресле.

Ворвавшись в кабинет шефа, она сдержала мат и крики, но четко обозначила несогласие. Тот назвал решение чрезвычайно трудным. Соглашаясь с тем, что Харальд проигнорировал базовую безопасность и пренебрег людьми, он не видел в действиях инженера состава непреднамеренного убийства.

Для доказательства непредумышленного убийства обвинению предстояло вне всяких разумных сомнений установить незаконность и неоправданность смертей, вызванных безрассудным поведением Харальда. Иными словами, требовалось доказать умысел на совершение действий, повлекших смерть, даже без намерения убивать. Начальник пояснил необходимость учета линии защиты «в обвинении жертв» от адвоката Norwesco: раз Хосс успел переключиться на резерв и спасти тройку напарников, то же самое якобы должны были сделать Билли с Тимом. При катастрофичности дыхательной системы шеф сомневался в возможности прямого отнесения смертей исключительно на ее сбои. В конечном счете он счел несправедливым суд над одним лишь Харальдом при разделении вины длинным списком структур вроде Kaiser, Kiewit, MWRA, OSHA и прочих. Возникли бы вопросы к беспристрастности генпрокурора при преследовании сотрудника небольшой фирмы на фоне игнорирования крупных корпораций.

Начальник уже оформил 13-страничный отчет для руководства с обоснованием своей позиции. Изменить его мнение не представлялось возможным.

Переварив новость за выходные, она отправила яростное письмо шефу шефа – главе бюро. Признав опасения насчет «нападений на слабого», она задала встречный вопрос: а как насчет впечатления от безнаказанности всех остальных? Выходом, по ее мнению, являлся не отказ от обвинений, а персональный суд над Харальдом вкупе с корпоративными обвинениями против Kaiser, Kiewit и Norwesco по более легким уголовным статьям при наличии достаточной базы доказательств.

Вечером понедельника пришел ответ. Глава бюро подтвердил отказ от преследования Харальда и остальных.

Паркер не сдавалась, добившись повторной аудиенции у генпрокурора. Это отсрочило финальное решение328328 (Глава 14, примечание 49)
  Это затянуло принятие окончательного решения: Содружество Массачусетс, офис генерального прокурора, дело Харальда Гроба и компании Norwesco Marine, статус дела: закрыто 17 сентября 2001 года.


[Закрыть] на пару месяцев. Но в итоге пришлось столкнуться с реальностью: прокуратура палец о палец не ударит. Всё это отдавало окурком, втоптанным в грязь. Выборов не оставалось. Она подала заявление об уходе.

15. Долгое эхо травмы

Погружение было неглубоким, но звуки и особенно царившая внизу темнота здорово потрепали нервы Хоссу. Он устроился на этот объект компании Norwesco – гидроэлектростанцию в штате Вашингтон – сразу после ухода с Дир-Айленда, надеясь заглушить преследующие его воспоминания о туннеле. Однако очень скоро он понял, что совершил большую ошибку. Пережитая травма оказалась слишком сильной, чтобы можно было просто отряхнуться и снова полезть в воду. Позже тем же вечером он с ужасом обнаружил, что разучился вязать элементарные узлы – те самые рутинные вещи, которым его учили еще восемь-дисятником в первую же неделю водолазной школы. Он говорил себе: Со мной что-то не так.

Уверенный в себе, бойкий и самоуверенный Хосс был деморализован мыслью о том, что ему, возможно, придется сменить профессию. Дайвинг был тем, в чем он преуспевал. Неужели он должен просто смириться с тем, что в двадцать пять лет вынужден отказаться от дела всей своей жизни? Вернувшись домой в Айдахо, он обнаружил, что стал раздражительным и впал в депрессию. Ему снова и снова снился один и тот же жуткий кошмар: он заперт в лабиринте и судорожно открывает каждую дверь в поисках выхода. Но вместо спасения за каждой дверью его ждал потоп – вода грошила накрыть его с головой.

Поняв, что ему нужна помощь, он записался к психотерапевту, которого рекомендовала его страховая компания. Тот парень выглядел даже моложе Хосса. – Мне нужен психотерапевта, – сказал Хосс.

– Зачем?

И Хосс рассказал ему свою историю.

– Ого, – протянул молодой специалист, – это определенно не по моей части.

Затем был более опытный терапевт, который прямо сказал Хоссу: «У вас посттравматическое стрессовое расстройство».

– Думаю, вы ошибаетесь, – возразил Хосс. Он, конечно, слышал о ПТСР, но связывал этот диагноз исключительно с ветеранами, вернувшимися с полей сражений. Он всегда глубоко уважал комбатантов. И хотя авария в туннеле была кошмарной, он почему-то не считал, что это ставит его с ними в один ряд. Ему потребовалось немало времени, чтобы принять тот факт, что, хотя исторически расстройство и связано с войной, для его возникновения вовсе не обязательно участвовать в боевых действиях.

Исследователем, заложившим основы изучения ПТСР в 1970-х годах, был бывший морпех по имени Чарльз Фигли. Добровольцем отправившись на войну во Вьетнам, он вернулся оттуда разочарованным и озлобленным. На акциях протеста, организованных «Вьетнамскими ветеранами против войны», он познакомился со множеством бойцов, боровшихся с кошмарами, яростью, ужасом и зависимостью. Масштабы разрушений были очевидны, а сходство симптомов – поразительным, однако Администрация ветеранов не желала и не была готова понять происходящее. Фигли вернулся к учебе, чтобы заняться психологией и развитием человека. Будучи доцентом Университета Пердью, он опрашивал ветеранов боевых действий и создал Консорциум по изучению проблем ветеранов, чтобы объединить усилия других исследователей, занимавшихся схожей тематикой. В своей книге 1978 года «Расстройства, вызванные стрессом у ветеранов Вьетнама» он описал признаки «стресса, связанного с катастрофами», при котором ветераны чувствовали свою беспомощность и не могли перестать заново переживать травмирующее событие329329 (Глава 15, примечание 1)
  ветераны чувствовали себя бессильными остановить возвращение травмирующих воспоминаний: Charles Figley, Stress Disorders Among Vietnam Veterans: Theory, Research and Treatment (New York: Brunner-Routledge, 1978).


[Закрыть].

Как только книга разошлась в массы, молодой психолог Терри Кин, работавший в системе по делам ветеранов в Джексоне, штат Миссисипи, прилетел в Индиану, чтобы встретиться с Фигли. Кин начинал как специалист по изучению наркотической зависимости, но сменил профиль, заметив, что все его пациенты из числа ветеранов Вьетнама демонстрируют одни и те же симптомы. Когда он спрашивал их, зачем они напиваются или употребляют наркотики, те неизменно отвечали: «Потому что я не могу уснуть».

– Почему нет?

– Я боюсь кошмаров.

– О чем они?

– О том, что я видел на войне.

Фигли открыл все свои досье330330 (Глава 15, примечание 2)
  Фигли открыл все свои архивы: Чарльз Фигли и Теренс Кин подтвердили эти детали в ходе отдельных интервью со мной в 2012 году.


[Закрыть] перед молодым психологом из Миссисипи, и тот был поражен тем, как точно они совпадали с карточками его собственных пациентов. Кин в свою очередь рассказал Фигли о новаторском подходе, который он и его коллеги использовали для лечения психологических травм ветеранов. Этот метод, бывший ранней формой того, что позже назовут экспозиционной терапией, был направлен на то, чтобы помочь пациентам снизить чувствительность к наиболее парализующим воспоминаниям: их заставляли снова и снова, во всех подробностях, пересказывать случившееся. Эти болезненные беседы в сочетании с техниками релаксации должны были помочь пациентам вернуть контроль над тем, что их преследовало.

Два года спустя Американская психиатрическая ассоциация дала этому расстройству новую громоздкую аббревиатуру из четырех букв и включила ПТСР в третье издание «Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам» – библии в сфере психического здоровья.

Тем временем Кин продолжал свою интенсивную терапию. Во время одного мучительного сеанса ветеран Вьетнама бросился к мусорной корзине Кина, чтобы его вырвало. Кин узнал, что его пациент заново переживает ужас: его приятеля разорвало гранатой из РПГ всего в нескольких футах от него. От взрыва плоть друга разлетелась так, что попала пациенту в рот. Рвота стала для него способом справиться с этим отвратительным воспоминанием – и смыть со вкусовых рецепторов въевшийся привкус горелой плоти.

В конце 1980-х годов Кин возглавил отдел поведенческих наук Национального центра по изучению ПТСР в Бостоне. Сотрудничая с психологами, работавшими с жертвами изнасилований или производственных аварий, он снова был поражен тем, насколько их симптомы похожи на те, что наблюдались у ветеранов боевых действий. Все эти пациенты переживали травму заново в виде флешбэков и кошмаров. У них наблюдалось крайнее возбуждение: триггером мог послужить обычный выпуск вечерних новостей или место, похожее на ту локацию, где произошла трагедия. Но чаще всего они были эмоционально оцепеневшими, отключаясь от роли заботливых родителей или супругов.

Многие жертвы прибегали к алкоголю и наркотикам, чтобы облегчить симптомы. Даже у тех, кто и раньше злоупотреблял ими, характер зависимости после травмы кардинально менялся. Если раньше они тусовались ради кайфа, то теперь использовали алкоголь и наркотики как безрадостное средство самолечения.

Одна из загадок ПТСР заключается в том, что люди, перенесшие одинаковую травму, часто реагируют на нее совершенно по-разному. Кин опросил множество успешных бизнесменов и общественных деятелей, прошедших Вьетнам. Он задавался вопросом: почему они проявили такую стойкость, в то время как члены их собственных вздонов превратились в тех самых пугающих парней с лавочек в парках, которые прикладываются к бутылкам и ругают прохожих?

Кин выяснил, что дело вовсе не в интеллекте или способностях (хотя темперамент и предрасположенность, судя по всему, играют важную роль). Большинство ветеранов, с которыми он работал, были толковыми парнями, без труда находившими работу. Сложно было удержаться на ней. Терзаемые чувством брошенности и уязвимости, идущим от первоначальной травмы, страдающие ПТСР люди часто срываются в злоупотребление психоактивными веществами и агрессию. И если выпивка и большинство наркотиков притупляют чувство беспомощности, то гнев вытесняет его, позволяя вновь обрести контроль. Но оба эти пути порождают новые серьезные проблемы. Трудно удерживать работу и сохранять брак, если ты постоянно пьешь или злишься.

Со временем Кин стал одним из ведущих авторитетов в США по вопросам ПТСР. Он разработал наиболее широко используемые методы оценки этого расстройства, от которого, как считается сегодня, в тот или иной момент жизни страдают 24 миллиона американцев331331 (Глава 15, примечание 3)
  по оценкам, в настоящее время затрагивает 24 миллиона американцев: Киин, интервью с автором; Министерство труда США, «Часто задаваемые вопросы о посттравматическом стрессовом расстройстве (ПТСР) и занятости» (Frequently Asked Questions About Post-Traumatic Stress Disorder (PTSD) & Employment), America’s Heroes at Work, www.americasheroesatwork.gov/forEmployers/factsheets/FAQPTSD/.


[Закрыть], то есть около 8 процентов населения. И оно поражает не только фронтовиков, но и самых разных гражданских лиц: от полицейских и парамедиков до жертв изнасилований и детских психологических травм. Хотя за прошедшие годы появилось множество методов лечения, все они имеют свои недостатки. Кин признает, что волшебной таблетки не существует, но продолжает настаивать на когнитивно-поведенческой терапии (включающей экспозиционную), поскольку она имеет больше всего доказательств эффективности и поддерживается Институтом медицины. Фигли же пришел к выводу, что чрезмерный упор специалистов в области психического здоровья на доказательную медицину слишком ограничен, так как немало людей ненавидят экспозиционную терапию, а некоторым она, судя по всему, даже наносит повторную психологическую травму. Тем не менее оба эксперта сходятся в одном: тем, кто страдает ПТСР, необходимо найти способ лицом к лицу встретиться со своей травмой, если они хотят надеяться на возвращение к нормальной жизни.

Хотя ПТСР родилось из Вьетнамской войны, оно описывает психологические раны, которые уходят корнями вглубь всей военной истории человечества. Один из коллег Кина по бостонскому госпиталю для ветеранов получил премию «гениев» от Фонда Макартура за работу по выявлению параллелей с ПТСР в древнегреческих эпических поэмах «Илиада» и «Одиссея» и применению этих знаний в современной терапии. Тот психиатр332332 (Глава 15, примечание 4)
  Тот психиатр: Доктор Джонатан Шей связал посттравматическое стрессовое расстройство с Ахиллом и Одиссеем. См.: Anna Badkhen, «Psychiatrist Treated Veterans Using Homer Work Made Him MacArthur Fellow», Boston Globe, 25 сентября 2007 г.


[Закрыть] обнаружил у своих пациентов из числа ветеранов те же вспышки ярости, тягу к опасности и бесцельность существования, которые Гомер приписывал Ахиллу и Одиссею. Путь домой после пережитой травмы может оказаться не менее опасным, чем любое поле боя.

Поняв, что у него ПТСР, Хосс потребовал прописать ему таблетки, чтобы все это исчезло. Вскоре он узнал, что лекарства могут лечить сопутствующие расстройства вроде депрессии и тревожности, но от самого ПТСР медикаментов не существует. Терапия будет не просто важна – она станет жизненно необходимой. Экспозиционная терапия показалась Хоссу особенно жестокой. Ему было достаточно тяжело снова и снова рассказывать терапевту жуткую историю о туннеле. Но вдобавок к этому, стоило какому-то осколку воспоминаний о туннеле промелькнуть в голове – где бы он ни находился, – Хосс был вынужден заставлять себя думать об аварии во всех подробностях, от начала и до конца. Цель состояла в том, чтобы вызывать тревогу достаточно часто, пока терзающие его кошмары не потеряют зубы. Как и других жертв ПТСР, его учили прорабатывать пять вопросов: Что произошло? Почему это произошло? Почему я вел себя именно так в тот момент? Почему я веду себя так сейчас? (Иными словами: С ума ли я сошел?) И смогу ли я выжить, если это повторится снова? Поскольку для выздоровления критически важно сохранять надежду, терапевт помог Хоссу встретиться лицом к лицу с самым страшным воспоминанием его травмы. Для него этот момент наступил тогда, когда они погрузили тела Билли и Тима на прицеп и попытались завести «Хамви», но двигатель не заводился. Именно тогда Хосс ощутил, как тяжесть неизвестности столкнулась со страхом: пустой взгляд и безжизненное тело его близкого друга предвещали его собственную вероятную участь.

Определив эту наивысшую точку боли, терапевт перешел к другим формам когнитивно-поведенческой терапии. Он велел Хоссу надеть водолазное снаряжение и опуститься на дно бассейна, прибавляя по несколько минут к своему «времени под водой» с каждым новым занятием.

Хосс усвоил: когда люди переживают трагедию на знакомой территории, эта территория может стать для них токсичной. Нередко пилоты, выжившие в авиакатастрофе, или пожарные, уцелевшие при обрушении крыши высотного здания, начинают испытывать панический страх перед какими-то аспектами своей работы – например, у них развивается парализующая боязнь высоты или замкнутых пространств. Эта фобия обычно является лишь проявлением общего страха перед тем, что их работа, которую они годами выполняли героически, стала смертельно опасной. Время, проведенное Хоссом в снаряжении на дне бассейна, помогло ему понять: опасным был не сам дайвинг, не воздушный баллон и не нахождение под водой или ниже уровня земли. Он осознал, что смертельную опасность представляла конкретная задача, которую его попросили выполнить в туннеле Дир-Айленда, и чудовищно несовершенная система, предоставленная ему для этой работы.

Как бы ни был угнетен Хосс, он решил пройти терапию до конца. Они с женой Хезер планировали построить красивый дом на участке в Кер-д’Алене, купленном еще до работы в туннеле, однако Хосс не получал от этого никакого удовлетворения. Пока она продолжала работать полный день, Хосс большую часть дня проводил в постели, порой поднимаясь только ради сеансов терапии. Он видел, что жена пытается его поддержать, но одно из печальных последствий ПТСР заключается в том, что погруженные в свое горе и эгоцентричные люди, страдающие этим расстройством, часто кажутся неблагодарными тем, кто пытается им помочь. Хосс замечал, что они с Хезер говорят друг с другом все меньше и меньше.

Впрочем, со временем он начал замечать медленные, скромные улучшения своего состояния. Он пытался вернуть прежнего себя – парня, который любил делать приятные сюрпризы другим, компанейского человека, тайком оплачивавшего общий счет в ресторане. Он взял два старинных ружья из тайника Тима и велел оформить их в красивые витрины-экспозиторы. Он отправил их в подарок родителям и брату Тима. Затем он полностью отреставрировал водолазный шлем Тима, распорядившись написать имя Тима черным курсивом на боку желтого шлема. И отправил его Джуди.

В первую годовщину смерти Тима Хосс и Хезер снова остановились у Джуди в провинции штата Вашингтон и вместе с ней взялись за тяжелую работу по расхламлению дома. В одном из шкафов, где Джуди хранила вещи Тима, Хосс нашел коробку. Открыв ее, он почувствовал, как у него внутри все оборвалось. – Джуди, я хочу, чтобы ты избавилась от этой коробки, – мрачно сказал он.

Ей не нужно было объяснять почему. – Ты же знаешь, я не хочу.

В коробке лежала одежда, в которой Тим был в день аварии: его серый свитшот, красные спортивные штаны и даже красные трусы. Эту одежду, разрезанную парамедиками при попытке реанимировать его у шахты, вернули руководству профсоюза в Бостоне, а те переслали ее Джуди. Как и со многим другим, что принадлежало Тиму, она не могла с этим расстаться.

– Думаю, тебе стоит это сделать, – сказал ей Хосс. Он понимал ее сентиментальность, но считал, что это уже перебор. – Наверное, мне сложнее, – признался он, – потому что, когда я увидел эту коробку, меня отбросило ровно на год назад. Это было так, – говорил он, – будто я и не проходил никакой терапии, лечения и вообще ничего. Точно я снова оказался в том туннеле.

В том шкафу хранилось кое-что еще – коробка, которую Джуди привезла с собой из Бостона. В ней был прах Тима. Тим как-то вскользь обмолвился, что после смерти хочет быть кремированным и развеять прах над морем. Первую часть его просьбы она выполнила, но со второй справиться не смогла. Однажды, когда родители Тима приезжали в гости, Джуди достала коробку с прахом с полки шкафа. Но развеять его казалось слишком окончательным шагом, поэтому коробка вернулась на полку. Их кошка Матта – спасенная Тимом и обожавшая сидеть у него на коленях – облюбовала место прямо перед дверцей этого шкафа.

Почти два года после аварии Хосс не работал и ходил на терапию. В конце концов он почувствовал себя достаточно сильным, чтобы снова попробовать заняться дайвингом. Он связался со своим прежним наставником из Norwesco – тем самым водолазом, который предостерегал его от работы на Дир-Айленде. Тот устроился в сиэтлскую компанию Global Diving & Salvage. Как он объяснил Хоссу, новое место сильно отличалось от Norwesco. Вся их бизнес-модель строилась вокруг безопасности. Возможно, владельцы брали с клиентов чуть больше денег, но благодаря нулевой толерантности к неоправданному риску вероятность того, что работа закончится дорогостоящими травмами или смертью, была намного ниже. Терапия помогла Хоссу понять: хотя работодатель пренебрег его безопасностью на Дир-Айленде, сама профессия не была изначально опасной. Этих заверений хватило, чтобы убедить его сделать еще одну попытку.

К своему облегчению, Хосс обнаружил, что уверенность под водой вернулась к нему очень быстро. Но он также понимал, что стал другим водолазом: теперь он был готов открыто высказывать свое мнение, если видел что-то неладное, требовал реальных решений и не терпел отговорок. Лучшим в выплатах по иску была та уверенность, которую они ему дали: возможность уйти с объекта в любой момент, когда работа покажется небезопасной, не задумываясь о том, как это отразится на его карьере или кошельке. Эта уверенность также сделала его более сильным лидером, ведь он всегда был готов говорить правду.

Возвращение Хосса в дайвинг прошло настолько успешно, что со временем он поднялся до высших ступеней своей профессии. Он стал водолазом-насыщенником, что требовало до месяца находиться под водой в барокамере. Эта работа забрала его из Латинской Америки и забросила на Ближний Восток. Он был невероятно благодарен Хезер за то, что она оставалась с ним в самые темные периоды, и чувствовал, что без нее не справился бы. И все же напряжение восстановления оставило свой след в их отношениях. Во время длительного плавания на норвежском судне он увлекся корабельным секретарем Каролиной – яркой и целеустремленной девушкой из Польши. Вернувшись в Айдахо, в дом своей мечты, который они с Хезер наконец-то достроили, он признался в измене. Вскоре они с Хезер развелись.

· · ·

Спустя три года после аварии Риггз приехал из своего дома в Неваде на Дир-Айленд на церемонию открытия мемориальных досок и скамеек. Он ненавидел саму мысль о возвращении в это подземелье темных воспоминаний, но согласился приехать, потому что считал: память о Тимме и Билли должна быть увековечена должным образом. И все же, оказавшись на месте, он почувствовал, что что-то не так. По правде говоря, с момента аварии мало что казалось ему правильным.

Погода стояла прекрасная – теплое сентябрьское солнце, – а бронзовые доски выглядели солидно. Мать Билли, Ольга, тесно сотрудничала с агентством, владевшим туннелем, чтобы провести церемонию со вкусом. И все же Риггз невольно задавался вопросом: что они все здесь делают? Хосс не смог приехать из-за работы, но Ди Джей был здесь вместе с Риггзом. Рядом с ними стояли многие ключевые фигуры туннельного проекта, которые с мрачными лицами превозносили высшую жертву двух водолазов так, будто те были героями войны, и при этом напрочь игнорировали череду предотвратимых косяков, лишивших жизни Тима и Билли. Риггз подумал333333 (Глава 15, примечание 5)
  Риггс думал про себя: Дэйв Риггс, интервью с автором, июль 2010 г. Подробности об этой панихиде я почерпнул из интервью с многочисленными участниками, а также из фотографий, программы церемонии и других документов от первого лица. Дополнительным источником послужила статья Адрианны Аппель «Церемония почтила память двух водолазов, погибших в выпускном коллекторе» (Boston Globe, 15 сентября 2002 г.).


[Закрыть]: Какого хрена?

В последнее время он то и дело думал и говорил: «б…ть». Он понимал всю иронию своего положения. Набожный христианин, который до аварии призывал Ди Джея и Хосса следить за языком, теперь ругался как заправский матрос. Это был не единственный отголосок его военно-морского прошлого. На аварию в туннеле он отреагировал точно так же, как два десятилетия назад на смертельную катастрофу на борту авианосца «Нимиц» – заглушая боль пивом. С его точки зрения, он жил правильно, делал правильные вещи, выкладывался на износ ради семьи, был хорошим водолазом и хорошим отцом. И куда его это привело?

В первые дни после аварии Риггз искал опоры в тех же структурах, которые так долго служили ему верой и правдой. Он приехал на озеро Мид в Неваде, где Norwesco завершала свой долгий проект, и сразу же полез обратно в воду. Он знал, что люди способны оправиться от самых разных трагедий. Как и Хосс, он отказывался чувствовать себя жертвой. Он докажет, что крепче. Осознав всю глупость этого подхода, он навсегда ушел из Lake Mead и Norwesco.

Он попытался ходить к психотерапевту – Хосс при каждом телефонном разговоре уговаривал его не бросать это дело. Но Риггзу, в отличие от Хосса, не повезло найти специалиста, которому он мог бы доверять. К тому же, как и некоторые другие пациенты с ПТСР, Риггз не видел никакого прока в том, чтобы снова и снова рассказывать какому-то незнакомцу о пережитом ужасе. Слова никак не могли заполнить ту пустоту, что возникла от осознания: все хорошее в мире исчезло в тот момент, когда они с четырьмя парнями застряли в туннеле. И слова казались бессильными против кошмаров, которые возвращали его в этот ад по меньшей мере раз в неделю. Он знал, что относится к числу людей, которым лучше всего удается справляться с проблемами самостоятельно. Поэтому он брал выписанные терапевтом таблетки и отключал все остальное, запивая колеса пивом. Он понимал, что это вряд ли поможет избавиться от проблем целиком, но это было лучше, чем ничего. Они с женой Карен все чаще чередовали долгие периоды молчания с редкими скандалами.