Текст книги "Дворянская дочь"
Автор книги: Наташа Боровская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 30 (всего у книги 35 страниц)
Генерал Деникин пожал мне руку.
– От всего сердца желаю вам успеха, – сказала я и ушла еще более смущенная и несчастная, чем пришла.
К приему польских гостей я тщательно оделась. Верная обету, принесенному в память о моей августейшей тезке, я отказалась от предложенного Верой Кирилловной жемчужного ожерелья. Вместо него я надела маленький золотой крестик на цепочке, который я купила у какого-то беженца в Таганроге.
– Наденьте, по крайней мере, ленту ордена Святой Екатерины, которую я нашла для этого случая, – уговаривала меня Вера Кирилловна, – она полагается вам, как княжне высшего ранга.
С этим доводом я согласилась и позволила ей надеть мне ленту через плечо. Наконец, я надела свою единственную пару туфель на маленьком каблучке.
Короткие волосы и высокая мальчишеская фигура придавали мне вполне фешенебельный вид. Я больше не чувствовала себя дурнушкой.
– Вы выглядите потрясающе, Таня, – сделал мне комплимент лорд Эндрю, пока Вера Кирилловна приветствовала генерала и его помощников. – Жаль, здесь нет барона Нейссена.
Л-М улыбнулся.
– Фактически, ему приказали не ходить. Нейссен не дипломат. – Л-М представлял отдел иностранных сношений на моем приеме и знал о моем намерении очаровать генерала Карницкого.
Глава польской делегации был гораздо более воинственным и великолепным, чем генерал Деникин. Его адъютанты совершенно затмевали русских. Польская галантность все еще была неподражаема. Я была и очарована, и опечалена.
Выждав подобающее время, я отвела генерала Карницкого на террасу.
Он выразил мне соболезнования по поводу смерти отца – „друга Польши, редкого русского“.
– Да, – сказала я, – и за его смертью в том же году последовала смерть моих тети и дяди Веславских. Как рады и горды были бы они, если бы могли видеть свою любимую страну независимой!
– Они уже не смогут принять участие в ее обновлении, и их сын Стефан тоже. Польскому Паньству – так теперь поляки снова называют свою страну – нужны такие прекрасные молодые люди.
Я сдержала пронзившую меня боль.
– Может быть, вашему превосходительству известно что-нибудь о товарище Стефана, господине Казимире Пашеке?
– Майор Казимир Пашек, кто же не слышал о его храбрости! Он теперь на фронте, сражается с Красной Армией.
Это подсказало мне, как лучше начать беседу.
– Ваши силы, я уверена, представляют собой непреодолимый барьер для Советской экспансии. Но разве не лучше было бы для Польши координировать свои удары с наступлением южной Белой армии, чтобы раз и навсегда покончить с большевистской угрозой?
– Польше коммунизм не угрожает, – генерал отбросил свои галантные манеры и стал прямолинейным военным, – поляки слишком любят свободу.
– Это я знаю очень хорошо. Но Советы, в разрез с объявленными целями, не слишком уважают своих соседей. Они пытались сокрушить Финляндию. Только армия генерала Юденича и эстонцы препятствуют захвату Балтийских государств. Вы не боитесь, что если большевики победят белых, потом они возьмутся за Польшу?
– Мы готовы к такому обороту дела. Но какие у нас есть гарантии, что белое русское правительство будет больше уважать наши границы, чем красное?
– Если вы позволите мне высказать мое личное мнение, никакое белое правительство России не может представлять такой угрозы Польше и всему свободному миру, как Советская Республика.
– Нас тревожит и то, и другое, – сказал генерал Карницкий.
„Он рассматривает Польшу как великую державу, равную России“, – подумала я с растущим раздражением. Я не подала виду и продолжала спокойно:
– Неужели временное белое правительство никоим образом не может доказать свою дружественность по отношению к новой Польше?
– Мы просили гарантий касательно Восточной Галиции. В них нам было отказано.
„Как глупо со стороны генерала Деникина, – думала я, – не учитывать польскую гордость!“ Я сказала задумчиво:
– Главнокомандующий не политик. Он не считает себя компетентным в решении политических вопросов. В этом он полагается на Учредительное собрание, которое будет немедленно созвано после победы. Но, по моему впечатлению, он столь же скрупулезно честен, сколь упрям. Я бы скорее поверила его слову, чем товарища Троцкого.
Генерал быстро взглянул на меня, затем еще больше замкнулся. „Он подозревает, что я знаю какой-то секрет“, – промелькнуло у меня в голове. Возможно ли, что поляки планируют заключить соглашение с красными?
– Мы были бы глупы, если бы верили большевикам на слово, – сказал генерал.
– Особенно, – нажимала я, – когда товарищ Троцкий и компания, в отличие от генерала Деникина, обещают что-либо, а затем нарушают слово, когда им выгодно. Марксисты говорят „Цель оправдывает средства“. Народу с крепкой традицией верности слову это, возможно, трудно осознать.
– Мы уже имели дело с предательством, – сказал генерал Карницкий.
„Да, и не так давно имели дело с изменой собственной“, – думала я, в то время как у меня росла уверенность, что соглашение с большевиками обсуждается, если уже не подписано.
– Я уверена, что новые польские руководители так же талантливы, как и смелы, – закончила я наш бесплодный разговор, и мы присоединились к обществу.
Вечер закончился дежурными улыбками и любезностями. Вопреки Вере Кирилловне, я поклялась, что это было последнее общественное событие в Таганроге с моим участием. Л-М и лорд Эндрю вернулись, проводив его польское превосходительство до машины. По выражению моего лица они сразу поняли, что я ничего не добилась.
– Генерал Томпсон будет в безумном бешенстве, – сказал лорд Эндрю. – Мы хотели, чтобы поляки объединились с белыми и смели большевиков, но взаимная подозрительность у них в крови. Скорее их когда-нибудь проглотят красные.
– Именно это и случится, – заметил Л-М.
– Если не уговорить генерала Деникина удовлетворить требования поляков, я полагаю, они отступятся и заключат мир с большевиками, – сказала я.
Да, генерал Карницкий – это не Веславский. Польские лидеры были из новой породы ярых националистов, что и все молодые нации, порожденные Версальским договором.
Л-М нарушил ход моих мыслей:
– Генерала Деникина не сдвинуть. Он слишком стойкий патриот.
Мне вдруг стало тошно от патриотизма, будь он русский или польский.
– Ничего не изменилось с 1914 года. Ничему не научились.
– Это так, – согласился Л-М, – кроме того, что вместо царей и кайзеров и их дипломатов из благородных, которые более или менее соблюдали международную собственность и чтили договоры, новыми лидерами Европы будут вульгарные демагоги. Они научатся искусству пропаганды у большевиков. Вместо „освобождения народов“ и „национального величия“ у них будут свои лозунги.
– Это приведет к новой войне. – Мои мысли перенеслись к Алексею, маленькому ученому, который поднялся выше националистической и идеологической розни. Он был единственным здравомыслящим человеком в этом безумном мире.
– Несомненно, – Л-М созерцал и прошедшие, и будущие войны с холодным любопытством.
– Бош! – воскликнул лорд Эндрю. – Вам радостно огорчать людей, Л-М. Почему вы не едете в Англию, Таня, в Лэнсдейл? Семья встретит вас с распростертыми объятиями.
– Спасибо, Эндрю, – я была тронута. Но я хотела попасть в объятия няни и Алексея, которого вдруг страстно захотела увидеть.
Я попросила Л-М сообщить Алексею, что я возвращаюсь, отвергнутая Белой Армией. Не попросит ли он, чтобы в британском военном госпитале сохранили за мной место, если я скоро вернусь?
Теперь только ожидание расследования предполагаемой смерти Стефана все еще удерживало меня в Таганроге.
33
За три дня до моего предполагаемого отъезда в Константинополь, когда я возвращалась с утренней верховой прогулки с лордом Эндрю и бароном Нейссеном, я увидела Л-М, дожидающегося меня с папкой в руках. Он вынул из нее досье и сказал: – Генерал Деникин просил меня передать это вам лично, Таня, вместе с его благодарностью за ваши усилия в беседе с польской делегацией. Хотите ли вы, чтобы мы остались, пока вы будете читать отчет? – добавил он, в то время как я стояла, остолбенев, не в силах приблизиться к документам.
Я вгляделась в эти три лица, склонившиеся ко мне. Даже лицо лорда Эндрю было мрачно и торжественно, таким оно, наверное, было, когда пришла телеграмма с известием, что его брат Берсфорд пал в бою.
– Благодарю вас, – сказала я. – Я лучше прочитаю его одна. – И решительно схватив досье, я поднялась в свою комнату и заперла дверь.
Положив толстый конверт с отчетом, помеченным „секретно“, на письменный стол у углового окна, выходящего в сад, я открыла его и медленно вынула пачку бумаг и фотографий. Потом я встала и прошлась, глубоко дыша, чтобы успокоить колотящееся сердце. Наконец, я села за стол. Отложив медицинское заключение и фотографии, – я не могла еще смотреть на них, – я начала читать показания главного очевидца, взятые на русском языке и переведенные на польский. Очевидцем был двадцатидвухлетний украинский крестьянин, бывший капрал и дезертир с Галицийского фронта, который укрылся от призыва в Красную Армию и присоединился к банде Григорьева.
„12 января 1919 года наши разведчики сообщили об обозе с фуражом и провиантом в сопровождении белых, направляющемся на север из Одессы между Днестром и Бугом. Две наших сотни были посланы, чтобы захватить его. Мы зашли с тыла, чтобы отрезать обозу путь на восток и устроили засаду на переправе через Буг. Мы смотрели, как белые приближаются, не подозревая об опасности. Там был рослый молодой человек, который сидел рядом с возницей, правившим первым фургоном, и пел песню. Голос у него был, как у дьякона, богатый, глубокий, с мягкими тонами. Он заставил меня затосковать по моей деревне, по другой, не бандитской жизни. Я бы дал обозу пройти, если б я был командиром. Но наш атаман – он у нас один из самых жестоких – отдал приказ атаковать, как только они перейдут через мост.
У них было 50 вооруженных людей против наших двух сотен. Их пулемет заклинило, и мы первым делом захватили его. Мы понесли некоторые потери, но у нас были автоматические винтовки, отбитые у французов. Мы разоружили пленных и связали им руки за спиной, затем нагрузили их и наших лошадей мешками с зерном и картошкой и отправились обратно в лагерь за Днестром, посадив пленных на их лошадей. Пана с красивым голосом мы посадили на подводу. Мы не церемонились с возницами – они получили пулю между глаз.
Когда мы стали взбираться на холмы, скользкие после дождя, тяжело нагруженным лошадям стало трудно. Наш атаман объявил привал прямо за рекой на маленькой поляне, окруженной лесом и незаметной со стороны моста. Он отрядил двадцать человек помочь спешиться пленным и нагрузить их лошадей добычей. Основной массе наших людей атаман приказал продолжать движение.
Наш атаман установил пулемет. Мне не по нутру хладнокровное убийство. В бою – другое дело, там про все забываешь, и я сказал: „Давайте дадим им возможность присоединиться к нам, пан атаман, по крайней мере, украинским хлопцам“. И я молился, чтобы этот певец мог говорить по-нашему.
„Ладно, пусть, сбережем патроны, – сказал атаман. – Проверь их. А если сбегут – головой ответишь“.
Я обошел их и поговорил, как я и думал, пятнадцать человек были из наших мест, и мы их приняли. „Возьмите меня, я в долгу не останусь“, – прошептал мой певец, но у атамана на счет его и двух других офицеров были другие планы.
Он приказал отвести их в сторону и скосил из пулемета десятка два оставшихся пленных. Они полегли друг на друга без единого звука, как пшеница в поле.
Теперь атаман был возбужден. Пролитая кровь на него так действует. Глаза его загорелись, и он сказал: „Давайте позабавимся с этими тремя замечательными хлопцами. Вы докажете нам свою верность“. И он приказал новичкам выкопать три ямы в человеческий рост“.
– О Боже, только не это! – Я схватилась за голову, вскочила и, как безумная, заметалась по комнате. Но как бы ни была ужасна правда, надо было взглянуть ей в лицо. Я стала читать дальше.
„Пока рыли ямы – в песчаной влажной почве это быстро, – двое белых офицеров заявили, что они красные, что их захватили казаки, когда они скрывались от Добровольческой Армии, чтобы избежать смерти. Один из них еще сберег значок Красной Армии в потайном кармане вместе с документами. Он был майор, не меньше, и намекнул нам, что добьется помилования нашей банды, если мы отпустим его с товарищем, когда на юге установится Советская власть. „Скоро, – говорил он, – армия уже в пути“.
„Ты ублюдок, – сказал атаман, – ты думаешь, большевики мне дороже белых?“ И он приказал раздеть всех троих.
Два офицера сопротивлялись и орали, как черти, а мой певец был абсолютно спокоен.
В его паспорте, который атаман велел мне прочитать вслух, было написано, что он закупщик лошадей для Белой Армии из Саратова. Верхняя одежда у него была, как у сельского торговца, но белье было высшего качества! Под рубахой у него нашли еще одни документы. По ним он был торговец зерном из Орла, в красной зоне, с охранными документами советского Комиссариата снабжения. „Так, брат, да ты шпион!“ – сказал я себе. Красный он или белый, или и то и другое вместе – я не хотел знать и сказал, что эти вторые бумаги – ордера на лошадей.
Мы продолжали его обыскивать. В одном сапоге у него был нож, в другом – маленький револьвер. Прямо по телу он был опоясан широким поясом с зашитыми в него патронами и золотыми рублями. Среди золотых рублей было кольцо, золотое кольцо с печатью и головой орла, как у короля!
– Какой ты закупщик лошадей! – обратился к нему по-русски атаман. – Ты настоящий бандит, вот кто ты! Ты ограбил какого-то богатого князя, точно.
– Я сам князь, – ответил мой певец, – и ты получишь гораздо больше золотых рублей в виде выкупа за меня, если сообщишь французам. Я даю слово, что тебя не будут преследовать, если ты оставишь в живых меня и этих двух офицеров.
– Что тебе до этих красных, князь? – спросил атаман.
– Они мои ближние, – ответил он.
– Чудак! – засмеялся атаман, примеряя кольцо сначала на одну руку, потом на другую. Он любил золото, наш атаман. После крови и водки он любил его больше всего на свете.
– Я скажу тебе, что я сделаю, – сказал он наконец. – Я зарою тебя и твоих ближних по шею, а потом пошлю словечко французам. И если они найдут тебя живым, то могут забрать тебя без выкупа! – и он захохотал.
Их подвели каждого к своей яме. Красные были, как сумасшедшие, князь не сопротивлялся. Мой атаман был в восторге от золотого кольца, да и рубли он тоже прибрал. Наши хлопцы смотрели на них и перешептывались. Наконец, самый смелый из них заговорил:
– Их здесь двадцать штук, как раз столько, чтобы поделить их между нами поровну. Вам останется кольцо, пан атаман, а нам отдайте золото.
– Что?! Сукины дети! – заорал атаман. Пока они ссорились, наши новобранцы отвязали коней и ускакали!
– За ними! – крикнул атаман, и мы подчинились.
– Пан атаман, – сказал я, – стоит ли оставлять этих троих живыми? Что если казаки их найдут и узнают наши приметы? Они придумают для нас казнь похуже!
На самом деле я не верил, что их найдет кто-нибудь кроме лисиц и стервятников, но мне было очень жаль князя-певца. Я хотел выручить его из беды.
– Ты умен, – сказал атаман, – грамота пошла тебе на пользу. Преследуй изменников. Я догоню вас. – И он повернул назад со своим ординарцем.
Я услышал выстрелы, и вскоре атаман с ординарцем прискакали назад.
– Мы пристрелили их на всякий случай, – сказал атаман. Он был весел – все деньги он оставил себе. – Боюсь, однако, что со временем они найдут князя, – добавил он, – но французы его больше не узнают.
Он и его помощник весело захохотали.
Ну что ж, не они последними посмеялись в этом деле. Когда наступил вечер, мы потеряли наших новобранцев и разбили лагерь, рассчитывая вернуться утром и забрать добычу. Вместо этого мы наткнулись на польских легионеров.
Атаман и его ординарец были убиты в бою. С поляками были наши беглецы, которые доскакали до французских и польских позиций прошлой ночью и все рассказали. Поляки заставили меня отвести их к месту казни. Стая стервятников взлетела при нашем приближении. Трупы еще лежали в поле, только были раздеты ночью – то ли крестьянами, то ли нашими бандитами. Мешки с зерном и картошкой исчезли. Три головы все еще торчали из земли, точнее то, что от них осталось после пуль и стервятников...“
Я разрыдалась.
В дверь тихо постучали.
– Татьяна Петровна, дорогая, вы еще не завтракали, – донесся робкий голос Зинаиды Михайловны. – Может, принести вам что-нибудь?
– Я ничего не хочу. Оставьте меня! – мой голос звучал, как чужой.
Этого не может быть! Оставшись одна, я ходила взад и вперед. Я целовала Стиви, когда он был ранен и еще лежал под наркозом. Он целовал меня в госпитале в Минске и в лесу под дождем, когда мы расставались. У него были полные, такие бархатно-мягкие губы... И стервятники пировали на них, они погружали свои отвратительные клювы в его рот, они выклевывали его глаза... Нет! Я сойду с ума!
Позже, днем – я потеряла всякое чувство времени – я вернулась к этому ужасному отчету, мне нужно было увидеть! Показания бандитского капрала подтверждались другими бандитами и их сбежавшими пленниками. Он сам был помилован и отправлен в штрафной батальон.
Медицинское заключение подтверждало, что смерть наступила от выстрела двумя пулями в упор из пистолета в верхнюю часть черепа. Грудь и легкие жертвы необыкновенно развиты, как у певца. На левом бедре шрам, давностью в несколько лет, от проникающего ранения. На фотографии было закрытое тело, слишком большое, чтобы уместиться на носилках, когда его несли к аванпосту польских легионеров. На других фотографиях были изображены воинские почести, оказанные майору князю Веславскому французскими, польскими и белыми войсками, и гроб, отправленный кораблем во Францию с военной охраной.
Несмотря на объявленный в Польше в память Стефана день траура, вдовствующая княгиня Екатерина отказалась поверить, что ее внук погиб и принять тело в фамильный склеп Веславских. Из почтения к старой женщине, а также по настоянию родственников Веславских в Польше, Франции и Англии, расследование убийства проводилось секретно, и никаких сенсационных подробностей в прессу не просочилось.
К отчету была приложена записка от генерала Деникина: „Мой друг генерал Руцкий был заживо похоронен большевиками после пытки и издевательств. Благороднейшие люди находят самый страшный конец в эти жестокие времена. Будьте благодарны, что молодой князь Стефан долго не страдал. Я разослал его описание нашим полевым командирам, но боюсь, что этот отчет нужно принять как окончательный. Пожалуйста, считайте меня всегда в вашем распоряжении, Антон Деникин“.
„Я боюсь, что этот отчет нужно принять как окончательный“, – писал генерал Деникин. Я положила его обратно в конверт, закрыла и сидела, неподвижно глядя на него. Этот отчет окончательный. Мне тоже придется принять это. Но как это сделать, не потеряв рассудка?
Дрожащей рукой я написала генералу Деникину записку с выражением благодарности. Затем вскочила и повернулась спиной к показаниям, лежащим на столе. Но ужасная картина все равно стояла передо мной. Куда бы я ни повернулась в комнате, ужас притаился везде, готовый наброситься на меня.
День кончился, наступила ночь. Вера Кирилловна постучала в дверь, но я не пустила ее. Механически я разделась, умылась, приняла успокоительное и легла.
Мне снилось, что я шла по какому-то селу и вдруг встретила фургон, нагруженный ящиками. „Что у вас там?“ – спросила я у возницы. Он открыл ящик. В нем было тело без головы.
Я проснулась в холодном поту, тут же заснула и снова увидела сон. На этот раз это была вереница крестьян, несущих мешки. Я приняла их сперва за мешки с зерном и картошкой, но когда крестьяне опустили их к моим ногам, я поняла, что в них были живые люди, страдающие молча, – у них были перерезаны голосовые связки. Я проснулась, вцепившись в волосы, вся мокрая от испарины.
Когда изнеможение и наркотик снова свалили меня, возникло видение, что я спускаюсь в подвал госпиталя. Здесь были перевязанные, обожженные и изуродованные человеческие тела, даже более ужасные, чем те, которые я видела на самом деле. Я ощущала их немые мольбы. Я чувствовала себя беспомощной, бесполезной, виноватой.
Проснувшись, я села. Ночные ужасы были хуже дневных! Мой ум порождал худший ад, чем война и революция вместе взятые!
Мое девическое представление о мире, как о выгребной яме, прикрытой цветами, рассеялось, и было вытеснено гораздо худшим: мир – это океан крови, в котором утонула человечность...
Я вылезла из постели и умылась холодной водой из тазика на туалетном столике. В свете неполной луны из зеркала на меня изумленно смотрело изможденное лицо. „Неужели это я?“ – удивилась я. Взгляд мой упал на пистолет.
Я взяла его в руки, сняла с предохранителя и погладила. Если я не могу вынести эти видения, я не могу жить. Это был бы прямой путь к безумию. Но лучше пустота, чем безумие!
Положив локти на туалетный столик и глядя в зеркало, я поднесла пистолет ко рту. Это была быстрая, верная смерть. Как просто! Прострелить мозг снизу, как прострелили Стивин сверху... Стиви...
Я положила оружие. Как хорошо он умер, подумала я. Как стоик, как настоящий князь! И если Стиви мог умереть спокойно, с последней мыслью о ближних, почему я не могу спокойно нести бремя жизни, думая больше о других, чем о себе? Если его смерть научит меня этому, тогда я смогу смотреть на нее не как на ужас, а как на пример.
Я почувствовала глубокое умиротворение, великое спокойствие и отрешенность, как тогда, когда отца опустили в могилу. Мне захотелось на воздух. Посмотреть бы на себя с высоты бесчисленных звезд, глядящих на мою маленькую боль. Я набросила на плечи свою сестринскую накидку – ночи становились прохладными – взяла пистолет и пошла к задней террасе.
Прислонившись к столбику террасы, я большими глотками пила чистый, прохладный воздух и вдруг заметила человеческую фигуру, двигавшуюся внизу. Я подняла пистолет...
–Татьяна Петровна, не стреляйте, – произнес по-английски знакомый голос, и барон Нейссен с винтовкой под мышкой появился на боковых ступенях.
Я с облегчением опустила оружие.
– Барон, что вы здесь делаете, ночью, с винтовкой?
Прикрыв накидкой ночную сорочку, я опустилась на верхнюю ступеньку.
Барон Нейссен снял фуражку и сел на ступеньку ниже, поставив винтовку у ног.
– Я стоял на карауле. Мы вчера поймали красного шпиона, переодетого женщиной. Он пробрался в Таганрог следить за вами. Я боялся, что большевики могут послать агентов убить или похитить вас. Они не любят, когда кто-то ускользает из их пасти. И они ничего не боятся больше, чем личности, которая может объединить и вдохновить белое движение.
– Я... объединить белое движение?
– А почему бы нет? Вы такая великолепная женщина, Татьяна Петровна, настоящая княжна-воительница, как ваш предок Ольга, которая прибила щит Рюрика на ворота Константинополя. Вы могли бы повести наши армии к победе! Вы мечтали когда-нибудь изменить ход истории? Я мечтал, когда готовил спасение семьи нашего государя.
– Да, мечтала, мне было тогда десять лет. Я представляла себя новой Жанной д’Арк. Разве что я не слышала вещих голосов.
– Хорошо, возможно, это и к лучшему. Я не мог бы видеть, как вас сжигают. Но я так же не могу видеть, как вы покидаете Россию.
– Здесь мне больше нечего делать. Я должна работать. Как Геннадию Рослову, мне необходимо применить свои руки.
– Такие удивительные руки! Я никогда не забывал их прикосновение. Вы позволите? – он взял их и прижал к губам. – Таня, я схожу по вам с ума с тех пор, как мы были вместе на даче, – страстно заговорил он. – Говорить о женитьбе в такое время бессмысленно, но позвольте мне любить вас. Давайте в объятиях друг друга обретем если не спасение, то хотя бы забвение и отсрочку. – Он порывисто обнял меня за талию и прижался к ней лицом.
– Нейсси! – я назвала его тем прозвищем, которым императорская семья называла его на „Штандарте“.
Я позволила своим пальцам ласкать его волосы и дотронулась до шрама от раны, которую я зашила. Этот человек притягивал меня, волновал. Алексей на меня никогда так не действовал! Да, я хотела бы освободиться от своих кошмаров в этих крепких, пылких объятиях! Но что дальше? Это будет или случайная мимолетная связь, или я буду связана еще с одним обреченным человеком. Я уже потеряла одного такого, благородного и смелого, страстного и юного. Я скорее предпочла бы его противоположность – человека покоя. С Алексеем я, возможно, снова обрету реальность, погружусь в мир „разумных эмоций“, спокойствия и нежности, но возненавижу и себя, и других.
– Нейсси, я тронута, я чувствую искушение, – сказала я, – но я должна вернуться в Константинополь. Я обещала профессору Хольвегу.
– Надеюсь, вы не собираетесь выйти за него замуж? – Нейссен отпустил меня.
– Собираюсь.
– Но это ошибка! Ваш возраст, происхождение, темперамент несравнимы. Вы выходите за него замуж из благодарности?
– Не только. Мы так много пережили вместе, Алексей и я. Он знает меня лучше, чем кто-либо. Я верю ему.
– Но вы не любите его, Таня! – Нейссен схватил меня за руки и привлек к себе. – Я могу заставить вас полюбить. Позвольте мне доказать вам это. Прямо сейчас! – Он стал целовать мою шею.
Мое мгновенное возбуждение больше не возникало, и он быстро почувствовал это.
– Простите. – Он отпустил меня. – Желаю счастья вам и Алексею Хольвегу, – голос его сорвался.
– О, Нейсси! – я чувствовала себя глубоко огорченной. – Я не надеюсь на счастье. Это было бы слишком. Я буду довольна, если обрету цель и мир.
– Тогда вы счастливее меня. – Он вскинул винтовку на плечо.
Наступил рассвет, и меня одолела усталость. Оставив его на часах, я пошла спать.
Когда утром я спустилась к завтраку и поздоровалась с хозяевами, то ощутила, что напряженность исчезла. Я спокойно вручила Л-М, который вместе с лордом Эндрю пришел справиться обо мне, секретный отчет, чтобы он передал его генералу Деникину.
Ободренная всем этим, Вера Кирилловна стала убеждать меня поехать с ней в Анапу. Туда, в эту рыбачью деревню на Черном море великая княгиня Мария Павловна и ее сыновья приехали отдохнуть после шестимесячных скитаний по Кавказу. Там они и остались, ожидая продвижения Белой Армии к Москве.
– Дорогое дитя, – напомнила мне Вера Кирилловна, когда я отказалась от ее предложения, – ее императорское высочество не только ваша крестная, но и ближайшая подруга Анны Владимировны. По обеим причинам вы обязаны посетить ее.
– Я обязана вернуться в Константинополь к профессору Хольвегу, и как можно скорее Вы можете объяснить, что мой отпуск в госпитале почти закончен.
Вера Кирилловна лишилась дара речи. Профессора Хольвега предпочли августейшим особам!
– Ну, ладно, – согласилась она, придя в себя. – Но не делай ничего поспешно, пока я не приеду к вам. Я вернусь в Константинополь через десять дней.
Если здоровое чувство юмора моей крестной сохранилось в тяжелых испытаниях, ее позабавит неисправимая натура Веры Кирилловны. В любое другое время я бы поехала в Анапу с радостью, но сейчас я спешила навстречу своим новым обязанностям, и поэтому я решила не медлить.
Л-М и лорд Эндрю тоже пришли проводить меня на пароход.
– Бедный Нейссен, слишком душераздирающая картина, – сказал мой родственник.
Я попросила его в случае опасности помочь Семену.
– Я сделаю все, что смогу, если эвакуация не превратится опять в паническое бегство, в духе „спасайся, кто может“, как в Одессе весной.
Я отдала оставшиеся деньги из тех, что оставил мне Алексей, Вере Кирилловне на ее предстоящую поездку. Обняла Зинаиду Михайловну и мою всхлипывающую хозяйку и наказала Коленьке заботиться о них обеих.
– Мы будем скучать без вас, Таня, – сказал лорд Эндрю, пожимая мне руку.
Он уже не был тем почти глуповатым молодым человеком, каким показался мне при первой встрече, – неужели это было меньше месяца назад? Хотя я сама изменилась даже больше, чем он.
„Не оглядывайся, – сказала я себе, – никогда не оглядывайся“.
Радости моей не было конца, когда я увидела в константинопольском порту безупречный треугольник эспаньолки Алексея над розами, которые он держал в руках. Что касается его самого, он был в восторге, тем более что Веры Кирилловны не было рядом.
Забросив свой вещевой мешок в госпиталь, я впервые позволила ему отвезти меня в его крохотную квартирку в Галате, где няня – она спала на кухне – встретила меня слезами и поцелуями.
– Я боялась, что ты больше не вернешься, – сказала она, – и придумаешь еще какую-нибудь причину, чтобы остаться там.
Алексей заказал настоящий турецкий пир в соседнем ресторане. После этого он продемонстрировал свое искусство приготовления турецкого кофе.
Я восхищалась ловкостью и точностью его жестов.
– Вы могли бы стать первоклассным хирургом, Алексей.
Он категорически отклонил подобную перспективу.
– Дело в том, что я всегда считал игру на скрипке вполне достойной профессией. Мне и не снилось, что я буду зарабатывать на жизнь игрой в ночном клубе. Я приготовил для вас сюрприз, Татьяна Петровна, – добавил он. – Оставайтесь здесь, я сейчас. Если бы я оставался в Константинополе дольше, мне бы тоже пришлось научиться сидеть на диване по-турецки. У вас это так изящно получается, – он не мог на меня наглядеться.
А я наслаждалась тем, что за мной ухаживали. Это была последняя ночь моего отпуска. Алексей ухитрился украсить свою квартиру с помощью кальянов и других национальных украшений. В них чувствовался хороший эстетический вкус, который я ценила сейчас больше, чем когда бы то ни было.
Алексей вернулся из кухни, положил очки на стол и взял своего Страдивари, чтобы сделать мне сюрприз – сыграть канон Баха До-минор, который разучил в мое отсутствие.
И снова, как тогда в ночном клубе, я была тронута до слез. Только теперь в возвышенной музыке Баха пылкую страсть Алексея сдерживала высокая духовность. И передо мной возникло видение множества звезд над степью, с высоты которых наши земные страдания становились мелкими и ничтожными. Все пройдет, думала я, но эта музыка долетит до самого края Вселенной, до самого Источника.
– Алексей, – сказала я, когда он, снова надев очки, сел рядом со мной, – вы знаете, как тронуть меня до глубины души. Я чувствую себя здесь так уютно, так далеко от террора, трагедий, которые происходят повсюду, – я не сказала „в России“.
– Так и должно быть. Так и будет, хочу заверить вас, Татьяна Петровна. – Он встал и дотронулся до кончика своей эспаньолки. – Я собирался подождать с этим разговором до Парижа, пока вы не обретете подобающее вам положение и независимость, но ваше решение может помочь вам избежать формальностей, связанных с получением визы. – Он сорвался с места, стал быстро ходить по своей маленькой комнатке и решительно остановился передо мной. – До революции я бы не осмелился... Я знаю, что я не такой красивый и бравый юноша... Я никогда не буду богат... но у меня есть имя и будущее в моей области... Я пытаюсь сказать, что...
