Текст книги "Дворянская дочь"
Автор книги: Наташа Боровская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 35 страниц)
Старосты потрясенно молчали, затем произнесший речь глубоко поклонился старой госпоже.
– Да благословит Господь ясновельможную пани, – произнес он, и, повторяя его слова, поклонились все остальные старосты.
– Матушка, об этом не может быть и речи, – тихо по-английски сказал дядя Стен.
– Панове старосты, – начал он, но бабушка Екатерина сказала:
– Стен, я приказываю тебе молчать.
– Храни вас Господь, – закончил дядя Стен, обращаясь к поднявшимся из-за стола старостам.
– Софи, – обратился он к жене, его огромный авторитет уступил под этим неожиданным напором со стороны матери, – объясни, пожалуйста, матушке, что ее намерение абсурдно.
– Не думаю, что оно абсурдно, – ответила тетя Софи, встав возле княгини Екатерины. – И думаю, что поступила бы так же на месте матушки.
– И я бы так же поступила! – я встала рядом с бабушкой с другой стороны, и мы все три решительно глядели в глаза дяде.
Тогда капеллан, придворный врач, мажордом, церемониймейстер и пятеро слуг выразили желание остаться вместе с вдовствующей княгиней. Дядя Стен обвел их взглядом, потрогал усы и, разведя руками в отчаянии, дал согласие. Мы все последовали за ним на выход.
На площади перед дворцом стоял готовый к походу отряд улан с полковыми знаменами впереди, санитарный фургон с красным крестом на белой брезентовой крыше и открытая коляска с вооруженным солдатом, сидевшим на козлах возле кучера Томаша. Поцеловав княгиню Екатерину, мы с тетей сели в коляску, надевая серые хлопчатобумажные перчатки. Мои движения были поспешными, но тетя Софи держалась так спокойно, будто отправлялась в обычное путешествие.
– Ну, пора, сынок, – проговорила княгиня Екатерина.
Дядя Стен склонил голову в долгом почтительном поклоне. Мать поцеловала его в лоб, затем перекрестила.
Повернувшись к капеллану, дядя Стен преклонил колени, получая благословение, после чего легким шагом спустился по ступенькам портика и с такой же легкостью вскочил на своего гнедого скакуна, которого подвел его ординарец. Офицеры сели верхом на лошадей, а прикомандированный к тете Софи адъютант сел в коляску напротив нас. Капеллан осенил всех нас широким крестом, и дядя Стен дал приказ к отправлению.
Знаменосцы скакали впереди, за ними дядя Стен, по обе стороны рядом с ним Стиви и штабс-майор, затем наша коляска, отряд улан по трое в ряд и в конце каравана санитарный фургон с белой брезентовой крышей. Деревенские жители стояли по краю лужайки вдоль пруда, женщины фартуками смахивали слезы, старики кланялись, прижав шапки к груди, дети прыгали и махали руками. Все годные к воинской службе мужчины вступили в полк. Тетя приветливо и спокойно кивала головой, и я старалась подражать ей. Когда караван с знаменосцами во главе миновал пруд и направился к лесу, я оглянулась на замок. Еще можно было различить группу людей, стоявших на портике, хрупкую фигуру княгини Екатерины в ее лиловом платье и капеллана в черной сутане. Слезы затуманили мой взгляд, и все исчезло.
Наш караван въехал на Ратушную площадь, заполненную столпившимся народом. Возле крытого колодца стоял автомобиль, куда мы с тетей должны были пересесть. Дядя Стен, сидя на лошади, обратился к толпе, он объявил, что его мать остается, и еще раз призвал всех следовать ее примеру.
Потом дядя Стен слез с коня, чтобы помочь тете Софи пересесть в автомобиль. В этот момент седобородый еврей в черном кафтане, пробившись сквозь толпу, бросился к дядиным ногам.
– Ясновельможный пан, защитник нашего народа, мы слышали, что русские солдаты отправляют наших людей на запад в телегах, непригодных даже для скота. Некоторые умерли в дороге, о других нет никаких известий. О могущественный господин, спаси нас и наших крошек во имя бога Иеговы.
– Никто из наших людей не будет подвергнут насильственной эвакуации, – дядя Стен говорил с английским акцентом, становившимся особенно заметным, когда он волновался. – Мне дал слово командир корпуса русской армии, генерал князь Силомирский. Моя мать, княгиня, останется заботиться о вас: и о евреях, и о всех остальных. Она сделает все, что в ее силах, чтобы облегчить вашу общую участь. Вы все должны помогать друг другу в это жестокое время. Если мы переживем его, то будем свободными! До свидания, храни тебя Господь, Ибраим. – Дядя Стен протянул ему руку.
Ибраим взял ее обеими руками и со слезами поцеловал. Затем он поклонился тете в ноги и хотел было поцеловать подол ее платья, но она отступила на шаг назад, улыбаясь и говоря теплые слова прощания.
Тетя Софи поцеловала Стефана и подала мужу руку. Только сильная бледность выдавала ее волнение. Водитель в военной форме открыл дверцу автомобиля, и она заняла свое место в углу, ожидая, пока я попрощаюсь.
Я не собиралась отправляться с тетей в тыл.
– Дядя Стен, – быстро проговорила я, – я не поеду с тетей Софи, я хочу присоединиться к отцу на фронте и работать сестрой милосердия в полевом госпитале.
– Сейчас не время для детских глупостей, мадемуазель. Фронт – не место для восемнадцатилетней девушки, – ответил он самым холодным тоном.
– Но если княгиня Екатерина, которой восемьдесят пять лет, может остаться в военной зоне, то тем более так же может поступить и восемнадцатилетняя девушка.
В растерянности дядя взглядом призвал на помощь свою супругу, как всегда делал в случае сложных семейных проблем.
– Вы заставляете всех ждать, княжна, – холодно произнесла она.
– Простите меня, тетя, но я не еду. – И я отошла от дверцы автомобиля.
Тут же я ужаснулась своей дерзости, но тетя жестом велела водителю сесть в машину. Толпа расступилась, пропуская медленно отъезжающий автомобиль, княгиня грациозно кивала направо и налево. Как и бабушка, я выбрала подходящий момент: даже если бы от этого зависела их жизнь, никто из Веславских, ни князь, ни княгиня не могли бы устроить публичную сцену.
– Посмотрим, что скажет на это генерал князь Силомирский, – сказал мне дядя ледяным тоном. И, обращаясь к Стиви: – Посади Таню в санитарный фургон и выдели двух человек из взвода для сопровождения ее в штаб-квартиру корпуса. Дорогу знаешь, доложишь мне в штабе. Свободен.
Стиви отдал честь и, крепко взяв меня за руку, стал пробираться сквозь толпу к санитарному фургону.
– Смелее, милая, – сказал он, подсаживая меня на сиденье рядом с кучером.
Мимо нас промаршировал отряд улан. Стиви вскочил на своего гнедого рысака, которого держал под уздцы Адам, и, пустив лошадь медленной рысью, поехал рядом с фургоном. Мы ехали вниз по бульвару посреди плачущей и машущей руками толпы. Небо потемнело, липовый цвет порывом ветра срывало на землю, и городские жители закрывали окна, открытые в этот жаркий день.
Когда мы выехали на окраину города, где булыжная мостовая уступила место песчаной дороге, упали первые капли дождя. Висла уже не серебрилась под солнцем, а посерела и покрылась рябью.
Я была частично укрыта под брезентовым навесом фургона и отклонила предложение кучера пересесть вовнутрь. Он накрыл мне ноги черным кожаным фартуком и дал кусок брезента накрыть голову.
Стиви, обращая внимание на дождь не больше чем его лошадь, все же слез с коня, чтобы одеть плащ защитного цвета. В этом облачении, в капюшоне поверх фуражки, он напоминал сказочного воина.
– Правда забавно, Стиви? – крикнула я, когда он мне улыбнулся.
– Очень забавно, – ответил он.
Но когда песок превратился в грязь, и фургон замедлил движение, он сказал:
– Если я опоздаю на совещание штаба, полковник сорвет с меня погоны. Увидимся в штаб-квартире корпуса.
И с комичной миной сожаления, коснувшись рукой козырька фуражки, он поехал рысью вперед, Адам рядом. Отъехав подальше, так, чтобы грязь из-под копыт не попала мне в лицо, он пустил гнедого галопом, и вскоре они с Адамом скрылись из виду за протянувшимся вдоль берега рядом стройных тополей.
Трясясь под дождем в утопавшем в грязи фургоне, я уже не чувствовала себя бесстрашной искательницей приключений, и меня стали одолевать сомнения относительно моего решительного шага. Но вскоре дождь прекратился, и мокрые листья тополей заблестели в лучах заходящего солнца, отражавшихся золотистыми бликами в реке и в появившихся на дороге лужах. Воздух был свеж и прохладен, пахло грибами и дымом костра. И снова я воспрянула духом. Я отправлялась на войну, чтобы принять в ней участие рядом с отцом и возлюбленным и сдержать обе клятвы, данные мною в детстве моей умирающей матери и моему названому брату, томящемуся в темнице.
13
По мере того, как санитарный фургон приближался к линии фронта, дорога все больше заполнялась отрядами и обозами. Лошади замедляли шаг, заставляя кучера чертыхаться, всякий раз прося при этом извинения. Под конвоем легкой кавалерии шла колонна австрийских пленных в голубых мундирах. На лицах пленных и конвоя не было ни враждебности, ни неприязни, одна лишь усталость от перехода по грязной дороге. За ними шла колонна русской пехоты в форме защитного цвета, с более широкими, чем у австрийцев, бородатыми лицами. Увидев меня, они заулыбались и закричали:
– Эй, сестричка!
Один солдат поднял правую руку, с которой сползла грязная повязка.
– Сестра, помогите! – позвал он.
Санитарный фургон был зажат среди запруженной дороги. Посадив солдата в фургон, я сделала перевязку, забинтовав ему правую руку, на которой недавно были ампутированы три пальца.
– И вы вот так сражались? – поразилась я.
– А что такого, я ведь левша.
– А что там? – спросила я, указывая взглядом в ту сторону, где грохотала артиллерия.
– Каша, – весело ответил он. – Благодарю от всей души, милая сестричка. – И он потрусил вслед за своей колонной.
Вскоре я сама все увидела. Фургон подъехал к посту военной полиции, направлявшей движение в сторону от берега, обстреливавшегося австро-германскими войсками с другого берега. Дорога к востоку была уже и вся в ухабах по сравнению с довольно широкой и ровной дорогой вдоль берега. Она шла через лес, и я впервые увидела оголенные после обстрела деревья, напоминавшие обугленные и почерневшие после лесного пожара скелеты. То здесь, то там валялись ели, срубленные для укладки в дорожные рытвины и сооружения траншейных укрытий. Дорога по этой искалеченной и размокшей земле привела в деревню с широкой немощеной центральной улицей, по которой двигались отряды и обозы всех родов войск. Крестьянки в белых платках спокойно глядели со своих крылец. В двухэтажном деревянном, крытом черепицей – что было признаком достатка – доме деревенского старосты помещалась штаб-квартира корпуса, находившегося под командованием отца.
Сопровождавшие уланы оставили меня у дверей, и часовой пропустил меня. В центральной комнате стоял стук пишущей машинки и телеграфного аппарата, звонили телефоны, туда и сюда сновали адъютанты. Один из них сообщил мне, что его превосходительство находится на совещании штаба, и что мне нужно подождать. Я села на скамейку возле стены. Сидя в промокшей одежде, я вдруг вспомнила, что забыла свой вещевой мешок в машине тети Софи. Мне не во что было переодеться.
Ты сумасшедшая, сказала я себе. Всегда была ею и всегда будешь. Никому ты не нужна здесь, даже Стиви. И папа будет взбешен и тут же отправит тебя к бабушке. Так тебе, дурочка, и надо.
Из задней комнаты вышли несколько дивизионных и полковых командиров со своими штабными офицерами. Я увидела знаки отличия пехотных, артиллерийских, инженерных и кавалерийских войск. За успешную организацию отступления и блестящую победу его кавалерии в арьергардном бою отец был назначен командиром корпуса, состоявшего из трех дивизий.
Наконец, мне было разрешено войти. В столовой возле окна стояли отец и дядя Стен, молча смотревшие на меня. Стоявший возле стола Стиви складывал бумаги в свой вещевой мешок, и то, как он был поглощен этим занятием, ясно означало, что он не хочет нести ответственности за мое безрассудство.
Отец поманил меня пальцем.
– Ну, заходи, – проговорил он по-русски тем шутливо-угрожающим тоном, как обычно обращался ко мне в детстве, когда я шалила.
Я бросилась к нему на грудь.
– Папа, обними меня, крепко обними! – Слова, которые я первыми стала выговаривать в детстве.
Он обнял меня, немного помолчав, затем проговорил:
– Я рад тебя видеть, девочка, даже если нам придется проститься.
– Папа, ты не можешь отослать меня обратно; я обещала матушке, что никогда не расстанусь с тобой. Я сестра милосердия и могу принести больше пользы в полевом госпитале, нежели в тылу. Мне хочется разделить испытания с тобой и со Стиви. – Я взглянула на своего нахмурившегося кузена, затем на красивое открытое лицо отца. – Я прошу тебя, папа, позволь мне остаться.
– Это безумие, ты не представляешь, что это такое. Но я думаю, ты только тогда мне поверишь, когда все увидишь своими глазами.
Я снова припала к его груди, затем отвернулась, еле сдерживаясь, чтобы не чихнуть. Отец достал свой красивый носовой платок с вышитой монограммой и прижал мне к носу.
– И носового платка у тебя нет. – Он покачал головой. – И переодеться тоже не во что?
– Мой вещевой мешок остался с тетей Софи.
– Понятно. И ты хочешь быть сестрой милосердия в полевом госпитале! – Отец взглянул на дядю Стена, который не был столь снисходительным родителем.
– Дядя Стен, – спросила я умоляющим тоном, – вы все еще сердитесь на меня?
– Я больше не несу за тебя ответственности. Поручик, – дядя повернулся к Стиви, – эти приказы должны быть отправлены вместе со всей почтой.
– Есть, господин полковник. – Стиви браво отдал честь и удалился.
Отец позвал хозяйку дома и попросил позаботиться обо мне и приготовить постель. Я поднялась за ней по лестнице наверх, где она помогла мне переодеться в выходной наряд своей дочери. В полосатой шерстяной юбке и вышитой бисером рубашке, в шелковом платке на мокрых волосах я села ужинать с отцом и членами его штаба. Повеселев, я снова почувствовала себя бесстрашной искательницей приключений. Когда, поднявшись в светелку, я легла в кровать, укрывшись стеганым пуховым одеялом – необходимой частью приданого крестьянской девушки, – пришел отец, чтобы поцеловать меня и пожелать спокойной ночи. Он сидел на моей кровати, отвечал на мои вопросы, в основном касающиеся воинской доблести поручика князя Веславского. Но вдруг я замолчала, почувствовав необычную тишину. Грохот канонады, к которому я так привыкла за несколько часов, что перестала замечать, прекратился.
– Обстрел прекратился на ночь? – спросила я.
– Он всегда прекращается в этот час, но через какое-то время неприятель возобновляет его. Нам придется сидеть и слушать его до утра.
– Но почему мы не можем ответить, папа, разве у нас нет пушек?
– Пушки есть, но нет снарядов. Поэтому, как видишь, мы отступаем, потому что против немецкой стали выставлены русские тела. Но даже русские тела не в силах выдержать такого испытания, – с горечью произнес отец.
– Почему же у нас нет снарядов, папа? По вине генерала Сухомлинова?
– Виноват не только этот шепелявый дурак, хотя он и повинен в преступной халатности. Причина в плохом транспорте и интендантстве; все положение дел в великой матушке-России тому причиной. Как может быть позволено такому человеку и ему подобным, спросишь ты, создавать такой жуткий беспорядок? Потому что порядок и организация – это не первостепенные вопросы, говорят бесценные патриоты, это все немецкие выдумки. Авось, все как-нибудь уладится. Главное, чтобы тамбовский кузен Маши был переведен с фронта в безопасный городской гарнизон, а саратовский дядя Миша получил военный контракт – вот какие вопросы волнуют наше Военное министерство! Кумовство царит везде, от низших правящих кругов до высших и высочайших, где оно наносит самый страшный вред через посредничество Анны Вырубовой и... ты знаешь, кого я имею ввиду. – Отец не мог произнести имя Распутина. – Что касается судьбы России, об этом заботится Господь Бог. – Он замолчал, постукивая пальцами по колену; из всех колец он оставил лишь перстень с печаткой.
– Папа, – я с тревогой смотрела на него, – ты не думаешь, что мы проиграем войну?
– Нет, конечно, нет. Преемник Сухомлинова, генерал Поливанов – достойный человек. Мы можем отступать, но мы не сдадимся. Теперь спи, – он перекрестил и поцеловал меня.
– Папа, – удержала его я, – завтра... ты возьмешь меня посмотреть сражение?
– Сражение? – переспросил он, как будто я оговорилась.
– Да, чтобы я знала, что это такое, чтобы я могла разделить все испытания с тобой и Стиви.
– Ладно, я возьму тебя с собой, – сказал он, будто успокаивая ребенка. – Раз уж ты хочешь быть полевой сестрой милосердия, то можешь все это увидеть.
На рассвете я была уже на ногах, в высохшей за ночь форме. Когда меня позвали завтракать, я спустилась на кухню и нашла свой мешок с его нетронутым драгоценным содержимым. Его доставил на мотоциклете посланный отцом штабной курьер.
– Непростительная трата бензина! – усмехнулся отец в ответ на мое изумление и благодарность.
Позавтракав с офицерами штаба, мы с отцом и двумя адъютантами отправились в автомобиле на инспектирование сектора.
День снова выдался жарким, дороги высохли, хотя большие лужи еще блестели на солнце. От берегов Вислы, защищаемых к югу от пересечения неприятелем русского фланга, фронт тянулся почти прямой линией вдоль люблинского холма. Проехав версту, другую среди поросших лесом холмов карпатского предгорья, наш автомобиль повернул к полю и стал спускаться по склону холма.
У подножия холма стояла завеса черного дыма, то здесь, то там мелькали вспышки огня, и вздымались белые, черные и желтые клубы дыма. На полпути к подножию холма машина снова повернула налево и, подскакивая на ухабах, поехала вдоль склона. Мы остановились возле штаб-квартиры дивизии, располагавшейся на краю леса в домике лесника. Деревья стояли, оголенные и опаленные артиллерийским огнем. На фасаде низкой каменной избы зияло большое отверстие. Возле задней стены, под замаскированным ветками навесом, за длинным деревянным столом сидели возле телефонов офицеры штаба.
Я была неприятно поражена, увидев растянувшихся на траве солдат, но отец сказал:
– Мы здесь не на плацу, солдату на фронте нужно беречь ноги.
Но когда он вышел из машины, солдаты вскочили, став по стойке „смирно“, офицеры штаба также встали и отдали честь.
– Вольно, господа, – сказал отец. И, обращаясь к невысокому, сердито смотревшему командиру дивизии: – Моя дочь, Татьяна Петровна, хочет увидеть сражение. Она пока не находит его достаточно захватывающим.
– Боюсь, я в этом мало что понимаю, – сказала я.
Командующий дивизией генерал разложил на столе военную карту и карандашом указал сектор. – Вот, взгляните, Татьяна Петровна. Диспозиция очень проста: полк X – слева, в этом лесу, N – у подножия холма, в центре, Y – справа, М – в резерве. Участок фронта нашей дивизии – восемь верст. За нашей спиной, во второй линии фронта, – одна кавалерийская дивизия и одна стрелковая бригада.
Когда он закончил объяснение, офицер оторвал взгляд от телефона и сказал:
– Ваше превосходительство, телефон Y не отвечает.
Наступило молчание, все взгляды были устремлены на невысокого командира. Он окинул взглядом стол, постучал карандашом по карте, взглянул на отца и, вспыхнув, сказал:
– Вызовите резервы.
По телефону был передан приказ в резервный полк М, и послали офицера проследить за его выполнением. Еще одного офицера послали в полк Y, чтобы узнать, почему они не отвечают.
Кажется, полк М пойдет в атаку, подумала я и с надеждой взглянула на отца. Он помог мне сесть в машину, и мы поехали вдоль края леса в сопровождении ехавшего на мотоциклете офицера из штаба дивизии.
Проехав версты две, мы прибыли в резервный полк. По трем сторонам поля выстроились четыре тысячи человек в форме защитного цвета. В центре поля был воздвигнут алтарь, составленный из трех скрещенных винтовок, воткнутых в землю. Перед иконой, водруженной на этот импровизированный алтарь, бородатый полковой священник служил молебен.
Взглянув на солдат, я увидела бледные, осунувшиеся лица с застывшим взглядом. Я узнала в них ту особенную отрешенность, которая все усиливалась с приближением роковой минуты. Прибывший раньше нас офицер штаба дивизии разговаривал с полковником.
Прозвучала команда: „Резервы, вперед!“ – и солдаты побежали. Священник, держа икону в левой руке, осенял солдат крестом, украшенным драгоценными камнями. Мимо священника пробежали трое солдат, поспешно расхватав свои винтовки.
Мы с отцом присоединились к командиру полка, устроившему свой командный пункт за хижиной на краю леса, защищенной мешками с песком и замаскированной ветками. Здесь я увидела ту же картину, что и в штабе дивизии, – с телефонами и штабными офицерами, но на этот раз все сидели на земле. Теперь связь держали не с полками, а с батальонами, и время от времени та или иная рота получала приказ оставаться в резерве или наступать. Настоящее сражение разворачивалось там – впереди.
– Тебе, я вижу, этого недостаточно? – спросил отец. – Что ж, давай найдем более удобное место поближе к полю боя. – С этими словами он взял меня за руку, и мы быстро стали спускаться вниз по склону холма.
Адъютанты переглянулись и последовали за нами.
Грохот орудий стал просто оглушающим, в воздухе стоял едкий запах гари, пороха и кордита. Внезапно где-то над головой раздался какой-то неприятный свист. В одно мгновение отец прижал меня к ближайшему дереву и закрыл своим телом. Шестидюймовый снаряд врезался в землю левее и немного выше нас, осыпав всех нас комьями земли. Адъютанты, стремительно упавшие на землю, поднимались, отряхиваясь. Все были целы.
– Это прицелочный выстрел. Думаю, следующий выстрел будет гораздо точнее, – с иронией заметил отец адъютантам. Затем, обращаясь ко мне: – Поздравляю тебя с боевым крещением. Думаю, теперь мы можем вернуться назад.
– Но, папа, ты же обещал мне показать сражение!
– Гм, да. Но я не ожидал, что это будет так близко, как бы ни... – Он снова крепко взял меня за руку и повел вниз по склону холма, адъютанты шли за нами.
Внизу, в метрах пятистах, растущие вдоль петлявшего по полю ручья березы и ивы заслоняли от наших глаз поле боя. Придерживая юбку одной рукой, я подала другую отцу, перепрыгивая через ручей, разлившийся после вчерашнего дождя. В расположенном возле ручья блиндаже, посреди полудюжины телефонов сидел майор, командир батальона. Он то и дело хватал трубку то с одного, то с другого телефона, как будто играя в какую-то детскую игру.
Отец остановился и посмотрел в полевой бинокль, затем протянул его мне, и я впервые увидела, как пехота идет в атаку.
Ломаной линией солдаты ползли вниз по склону, напоминая извивающуюся зеленую змею. Кто-то полз по-пластунски, кто-то на коленях, офицеры шли, выпрямившись во весь рост. Поле было покрыто белыми, черными, желтыми клубами дыма, иногда полностью заслонявшего его от глаз. Зеленая лента ускорила свой змеиный спуск. Я услышала громкий крик, отдельные „ура“ слились в одно „ра-а-а“. Затем канонада смолкла, раздался треск пулеметов и выстрелы винтовок. Поле снова затянуло дымом. Когда он начал рассеиваться, я увидела бегущих санитаров в белых халатах, то появлявшихся, то исчезавших в дыму. Сами окопы, где шел настоящий бой, лежали в дыму, покрывшем лощину у подножия холма.
– Все в порядке? – спросил отец у майора, продолжавшего свою игру с телефонами.
– Позицию взяли, ваше превосходительство.
– Каковы ваши потери?
– Две роты не отвечают.
Отец и командир батальона молчали.
Значит, бой закончен, подумала я. И эта сцена, свидетелем которой я была, – четко организованная и поставленная, как стилизованная батальная сцена, – кончилась смертью и увечьем, агонией душ и тел?
Словно в ответ на мои мысли, молодой солдат взбежал по склону холма, как сумасшедший. Могучая фигура отца преградила ему дорогу.
– Рядовой, вы куда?
Солдат вытянулся по стойке „смирно“ и, уставившись перед собой, молчал.
– Бросить винтовку и убегать из-под огня, да за это вас надо отдать под трибунал. А уж лучше смотреть в лицо врагу, чем расстрельному взводу.
– Мне не выдали винтовку, ваше высокоблагородие.
Отец побледнел, затем произнес тем же спокойным, властным тоном:
– Подберите винтовку на поле, рядовой. Теперь спускайтесь вниз и идите вперед, пока не найдете своих товарищей. Вольно.
Молодой солдат отдал честь, повернулся кругом и пошел вниз по склону, как будто ноги у него были деревянные.
Из дыма, стелившегося по склону холма, стали появляться раненые, поддерживаемые под одну или обе руки уцелевшими товарищами. Кто-то хромал, у кого-то неестественно болталась рука, у некоторых лицо было залито кровью, сломаны носы и челюсти. Увидев меня, они остановились, глядя с надеждой.
– У меня нет с собой медикаментов, – я чувствовала себя виноватой и несчастной, – вам нужно идти на перевязочный пункт.
– Эх, им некогда, – беззлобно ответил один из солдат и пошел дальше.
Я с упреком взглянула на отца.
– Папа, почему эти люди не могут сразу направиться на перевязку?
– А почему солдаты должны идти в бой без винтовок? – ответил он.
– Но это ужасно, – проговорила я, – это кошмар!
Так вот что такое сражение – страшный сон, бессмысленный и безумный. Генералы знали это. Солдаты знали это. И все же они шли в бой, и только один из четырех тысяч убежал прочь. Так что же заставляло их идти в атаку? Не ненависть к невидимому за дымом неприятелю и не любовь к далекой родине или еще более далекому царю.
Отец ответил на этот вопрос:
– Муштра и дисциплина, дисциплина и муштра.
Он поздравил командира батальона с блестящей победой и пообещал сообщить о ней в донесении главнокомандующему. Мы направились обратно вверх по холму. Отец помог мне снова перебраться через тот же ручей среди ив и берез, возле которого лицом вниз, будто хотел напиться, лежал солдат. Он лежал неподвижно, как кукла; я поняла, что он уже никогда не присоединится к проходившим мимо него раненым товарищам.
Мне вспомнилось, как впервые, в детстве, я увидела на охоте мертвого зверя, волка, и как я ломала себе голову, куда же денется его душа. Теперь, глядя на тело солдата, вновь задала себе этот же вопрос. Я перекрестилась.
– Страшно? – спросил отец.
– Нет, не страшно. Бессмысленно, – ответила я.
Отец молча кивнул.
Мы взобрались наверх, догоняя раненых, и вернулись к полковому командному пункту, где нас ждал автомобиль. Отец поздравил полковника и пожал ему руку. Затем по той же ухабистой дороге мы отправились в обратный путь к штаб-квартире дивизии.
Пока мы ехали, отец разложил на коленях военную карту и указал адъютантам на один пункт:
– Думаю, здесь брешь в неприятельской позиции, которую может использовать наша кавалерия. Я хочу выслать туда ночной дозор.
Отдав приказ в штаб-квартире дивизии и поздравив офицеров, отец сказал, садясь обратно в машину:
– Теперь обратно в штаб-квартиру, мне нужно поработать.
Я напомнила ему, что меня нужно доставить в полевой госпиталь.
– Как, тебе все еще этого мало?
Я молчала с упрямым видом, тогда он велел водителю отвезти нас в полевой госпиталь.
Немного отъехав от дивизионной штаб-квартиры, мы обогнали маршировавшую в строгом порядке небольшую колонну со знаменосцами впереди. Это было все, что осталось от полка Y, чей телефон не отвечал. Отец приказал остановить машину, и когда колонна приблизилась, встал и отдал честь. Солдаты бодро маршировали – равнение направо, – словно на параде. Когда последняя шеренга миновала нас, отец тяжело опустился на сиденье, в глазах снова появились боль и горечь. Проехав метров пятьсот, мы оказались возле полевого госпиталя.
14
У обочины дороги полукругом стояли шесть фургонов санитарного обоза. На земле на носилках рядами лежали раненые, укрытые серо-зелеными одеялами, их лица были того же цвета, что и одеяла. Из обожженного и оголенного леса все прибывали новые раненые. Менее пострадавшие сидели, прислонившись к дереву, или лежали, подперев голову рукою, курили и грызли семечки. Санитары в длинных белых халатах поднимали и спускали по ступенькам носилки с обеих сторон фургонов. Внутри фургонов время от времени раздавались протестующие звуки, лежавшие на земле раненые стонали.
Близился полдень, было жарко и нестерпимо пахло спекшейся кровью.
Отец, с болью наблюдавший эту тяжелую картину, произнес нерешительным голосом:
– Таничка, я не могу тебе этого позволить, ты можешь быть полезной где-нибудь в другом месте, все это немыслимо... невозможно!
– Папа, дорогой, не беспокойся, но я должна! – И я взялась за ручку дверцы автомобиля; мне хотелось скорей открыть ее, пока решимость не оставила меня.
Сидевший возле водителя казак обошел вокруг машины и открыл дверцу, адъютанты вышли из машины и помогли мне выйти, делая вид, что ничего не замечают.
По проходу между рядами раненых к нам подошла полная, средних лет сестра милосердия в запачканном кровью и грязью фартуке, с круглым крестьянским лицом и спокойным уверенным видом. Когда отец сказал ей, кто я такая, она окинула меня критическим взглядом, сделав при этом реверанс.
– У меня девять месяцев практики – шесть из них под руководством профессора Соболева, заведующего кафедрой анестезиологии Петроградского университета.
Отец надеялся встретить поддержку со стороны старшей сестры.
– Ей всего лишь восемнадцать лет, она почти ребенок, дорогой сердцу нашего государя. Это немыслимо, невозможно.
– Не беспокойтесь о вашей доченьке, ваше превосходительство, ничего страшного не случится. – Она решила, что мне следует остаться.
– Ефим! – подозвал казака отец. – Ты останешься при санитарном обозе и будешь отвечать за княжну головой. Я пошлю за твоей лошадью и вещевым мешком.
– Головой отвечу, ваше высокоблагородие, – чернобородый казак, вытянувшись, отдал честь, подхватил свою длинную винтовку и мой вещевой мешок и отступил назад.
– Храни тебя Господь. – Отец перекрестил меня, в то время как я, приподнявшись на цыпочки, поцеловала его в щеку. – Сообщи с Ефимом, когда с тебя будет довольно. Позаботьтесь о моей дочери, – сказал он старшей сестре. – Вы будете щедро вознаграждены. – Он знаком велел адъютантам садиться обратно в машину, и автомобиль отъехал, подняв облако рыжей пыли.
Следуя за Ефимом, мы с сестрой Марфой Антоновной осторожно ступали между рядами носилок. Стоны становились все громче.
– Сестрички, ради Бога, помогите! – раздавалось со всех сторон.
– Сейчас, сейчас, потерпите еще немного, мои милые, – отвечала ласково сестра Марфа. И, когда я остановилась: – Это не ваше дело, ваша светлость. Сюда, пожалуйста.
В предназначенном для персонала фургоне с трудом размещались занавешенные одеялами восемь кабинок сестер милосердия. Ефим положил мой вещевой мешок на место, освободившееся после того, как одна из сестер была убита во время последнего отступления.
