Текст книги "Журнал Наш Современник 2008 #10"

Автор книги: Наш Современник Журнал

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 35 страниц)

РИТА 1

Среди белых берёз, в рябиновом дымчатом подлеске, смеясь и играя своим смехом, бежал рыжий огонь – Рита. Он её звал Ри. И это ей нравилось. Она задыхалась от восторга, когда он, запрокинув ей голову, говорил протяжно, в самые губы: «Ри-и». Больше никто её никогда так не называл. И всё это осталось в прошлом. Как и та весна после армии. Он тогда пришёл домой под майские праздники, сразу перед Пасхой, а она приехала из института. «Ну, пошла метель по верхушкам, а пламя по корням», – сказала раз, увидев их, поднимающихся от бани из-под горки, бабка Проскуха, одиноко жившая на краю деревни в осевшем на все четыре угла доме среди одичавшего сада, и засмеялась, и хлопнула в скрюченные ладони. Чему радовалась она, отжившая свой одинокий век старуха? О чём ликовала? Что благополучно перезимовала в своей разрушающейся халупе и дожила ещё до одной весны? Что снова увидела, как лопаются на сирени почки, и молодые побеги, дрожа от напряжения проснувшейся в них упругой силы, нетерпеливо полезли вверх? Что двое молодых, ещё не познавших силы и нежности друг друга, сошлись под горкой возле старой липы? Возле той самой липы, которая когда-то, быть может, оприютила и её молодость и страсть?

Накаркала старая. Ничего-то у них с Ритой не вышло. Ничего. Кроме муки и страданий. И хорошо, что они были короткими.

Короткими… Короткими ли?

И зачем он теперь всё это вспоминает, когда со времени того огня, и смеха, и беспечных игр прошла целая жизнь? Снег прошлогодний… Даже смешно, чёрт возьми. Проблема первой любви, школьной, юношеской привязанности. Проблема, которая, кажется, переросла в комплекс неполноценности и преследует его теперь везде и всюду…

Теперь сентябрь. Лето позади. Прошло, отшумело, сумбурное, жаркое, как и всякое лето в жизни человека, с шальными обвальными ливнями и ночными грозами, с душными вечерами, когда не знаешь, куда деть своё тело, и пахучими, нежными зорями вдвоём. Прекрасное лето…

Впрочем, сентябрь, и это он открыл совсем недавно, – ещё и не осень вовсе. До унылых, скучных дождей пока далеко. Днём яркая, спокойная теплынь. Правда, зори уже холодные, будто чужие. И приходят они, одна холоднее другой, словно бы в напоминание о том, что жизнь-то, в сущности, прошла. И ничего-то нового и прекрасного, как светло ожидалось когда-то, уже не надо ждать. Одна холоднее другой… Глупо ждать. Холоднее и холоднее… Даже семью создавать поздно. Всегда, год за годом, от встречи к встречи, считал – ещё рано, рано. И вдруг – уже поздно.

Алексей приехал в деревню на неделю, как всегда об эту пору, – помочь матери управиться с огородом. Самая нудная и скучная работа – копать картошку. С детства её не любил. Но, странное дело, с годами эта неприязнь исчезла, переродилась в нечто щемяще-больное: поездка на родину, встреча с мамой, долгие разговоры с ней об отце, о прошлом, запах мешков и сарая, запах картошки в старом чугунке, который по его просьбе мать ставила в печь, на угли. И во всём этом – черты прошлого. И снова – она, Рита, Ри…

"Да, – думал он теперь, – в жизни многое меняется, вырождаясь или преображаясь в свою противоположность".

Первый день, после поезда и пяти километров пешком по просёлочной дороге от станции, проспал на стареньком диване, на котором умирал отец. С постели поднялся только вечером, перед закатом. Стало совестно. Мать весь день хлопотала, слышались то на кухне, то под окном её торопливые, шаркающие шаги. А он всё никак не мог разорвать пелены полусна, полуяви. На родине всегда так сладко отдыхалось.

– Алёшенька, – окликнула мать, отворив дверь. – Не заспи солнышко, сынок. Головушка болеть будет.

– Я не сплю, мама, – отозвался он и резко, как тогда, после армии, вскочил с отцовского дивана и быстро оделся.

В армию он призван был сразу после школы. Вернулся через два года. Сразу – в институт. Потом – ординатура. И – закрутила жизнь! С тех пор прошло почти двадцать лет. Целая жизнь. Он ещё шинель не успел снять, отец сказал: "Маргарита вчера приходила, спрашивала, с каким поездом приедешь. Так что ждёт". Он в ответ промолчал. "Она тебе писала?" – снова спросил отец, раздражённый его молчанием. "Да". – "И что вы решили?" – "Пока ничего". – "Так не бывает. Она два года тебя ждала. Подруги – на танцы, в клуб. А она – за книжку. Ну, что ты молчишь?" – "Я тоже не на танцах был". – "Смотри, – сказал отец то, ради чего, видимо, и начал тот разговор, – такие, как она, редко встречаются. Твоя мать меня так ждала". – "Сравнил. Тогда была война". – "Какая разница. Тоже два года. Я знаю, тебе, дураку, сейчас кажется, что жизнь только начинается и что впереди столько всего хорошего, быть может, лучшего, и рано делать выбор. Быть может, это так. Но, возможно, что и нет. Ты меня, надеюсь, понял".

Послушать бы ему тогда отца…

Мать снова вошла в горницу. Села возле окна.

– Ты уже переоделся? Сегодня копать не будем, – сказала она. – Завтра на ранках и начнём.

– Пойду взгляну на твой огород.

– Утром коня приведут. Гришка, конюх, сам и распашет. Я ему уже посулила бутылочку. Распашет. А я сама уже за плугом не могу. Ноги не поспевают. Старая стала мамка твоя, Алёшенька.

– Ну что ты, мамочка, – сказал он и обнял её мягкие, такие родные плечи, услышал, как она легонько, чтобы не насторожить его, вздохнула.

– А сегодня уже кое-кто начал копать. Соседи вон с утра напахали, с обеда вышли.

Он замер. Неспроста мать начала этот разговор. Сейчас скажет о главном.

– Рита с девочкой своей приехала. Часто стала приезжать. Видать, несладко в городе живётся. Большая уже девочка, бойкая такая, но дельная. Мне утром: "Здравствуйте, бабушка Нюра!" О здоровье справилась. Хорошая девочка. Вся в мамку, все крошечки подобрала. Даже похода такая же. Рита что-то похудела. Совсем худая стала, когда с мужиком своим разошлась. Знать, переживает. Или мода нынче такая, на худых? – И мать внимательно посмотрела на Алексея.

Он ничего не ответил.

В комнате стало совсем тихо. Только муха мучительно билась под потолком, так и шлёпала о матицу. Да часы тикали, отмеряя стремительный ток жизни этого дома. Часы были старые, и они всегда висели тут, тикали, отмеряли – час за часом, день за днём, год за годом…

Вышел на огород. И правда, соседи ходили среди распаханных гряд. Гремели вёдра. Слышались голоса. Дядя Стёпа гудел, недовольный чем-то. Девочка в жёлтой куртке на коленях копошилась рядом, успокаивала его. Тётка Шура на облоге к старой яблоне привязывала пегого, как холмогорская корова, коня. А чуть в стороне, вся в солнечных лучах, уже прохладных, но ярких до рези в глазах, наклонялась над грядкой она.

– О! Лёнька приехал! – вскинул голову дядя Степан, радостно дёрнул густыми седыми волосами. – Здорово, сосед! С приездом в родные пенаты!

Он поздоровался со всеми.

– Что-то поздно глаза продрал. Нюра-то сказала, что ещё с утреннего поезда пришёл. Не торопишься на материн огород. Не зовёт уже земля… Или что, сладко спится на родине?

Алексей засмеялся и посмотрел туда, где ослепительно играло уходящее за облогу солнце. Девочка в жёлтой куртке откинула рыжую прядь, в лучах солнца казавшуюся совсем огненной, и с любопытством, в котором сквозило уже женское, посмотрела на него.

– Кто это, деда? – услышал он.

– А ухажёр твоей матери! – громко сказал дядя Степан и рассмеялся. Стало неловко. Тётка Шура забранилась на облоге. То ли на коня, то ли

дядю Степана.

Рита наконец набрала полные вёдра, распрямилась, поправила куртку и пошла навстречу. Бурт они насыпали рядом с межой. Солнце слепило ему глаза. Он прищурился, приложил руку и выглядел, должно быть, довольно нелепо. А она шла, постепенно выходя из солнечной реки, навстречу, становясь с каждым мгновением всё ближе и ближе. Вот поставила одно ведро, ловким сильным движением подбросила другое, и золотые клубни сыпанули наружу и с глухим стуком покатились по верхушке бурта.

– Здравствуй! – сказал она и улыбнулась, как будто и не было этих двадцати лет друг без друга.

Да, он не ошибся, всё та же улыбка, тот же безмятежный покой в серых глазах. Точно таким же "Здравствуй!" она встретила его, когда он вернулся из армии. И точно так же улыбнулась.

– Здравствуй, Рита, – сказал он, и ему сразу захотелось покурить.

3

В деревне у них было место свиданий. Там они могли встречаться даже днём, и никто их не видел. Старая липа под горкой. В липе, совсем невысоко, – дупло. В дупле они иногда оставляли друг другу записки. Не могли остановиться после школы. Там, в школе, у них были свои «почтальоны», которые на каждой перемене носили по две-три записки. Здесь, в деревне, за полтора километра от школы, роль почтальона выполняла липа с просторным дуплом. Дрожащими руками они вынимали из дупла трубочки записок, с горящими глазами читали их. «Я уже скучаю. Вечером здесь. Рита». – «Смотри, не опоздай. Лёша».

Липа стояла в овраге возле родника. Внизу и вокруг заросли сирени. Тихое, глухое место. И всё, что происходило здесь, знала только одна липа. Да такая же старая, как и та их липа, Проскуха, которой ночами не спалось, и старуха иногда выслеживала их появление на горке, когда они, уже под утро, возвращались домой.

Когда-то под липой была скамья. Кто её сделал, неизвестно. Говорят, сын Проскухи, моряк, влюбившийся в дочь председателя колхоза. Давным-давно, вопреки желанию родителей, он увёз её, ещё вовсе и не женой, как рассказывают, а невестой, в далёкую Ригу, где был приписан его корабль. И с тех пор не было ни от него, ни от неё ни слуху ни духу.

Вот на той странной скамье, овеянной романтической историей любви моряка и председательской дочки-красавицы, и начинались их отношения.

Давно нет той скамьи. Да и липу вконец выело дупло, и она наполовину обрушилась в ручей. Только сирень всё разрасталась и разрасталась, и можно было представить, как бушевала она тут вёснами.

Вечером, когда стало смеркаться, он снял со штакетника вёдра и пошёл на родник. Мать стояла в глубине тёмных сенцев и сказала:

– Сходи, сходи, сынок. – В голосе её была надежда.

4

На следующий день они копали картошку.

Алексей всё-таки проспал. Он слышал, что мать встала. Одевшись и причесавшись в темноте возле большого зеркала, она какое-то время стояла над ним. Он чувствовал её взгляд, такой же тёплый и мягкий, как и её плечи. "Надо вставать", – думал он и не вставал, тянул, а когда встал, быстро оделся и вышел на огород, то увидел, что гряды были уже распаханы, и конюх, старый хромой Гришка, уже привязывал коня к пряслу. В гребнях гряд виднелись белые округлые бока картофелин.

– Хорошая нынче картошка, сынок. Бог послал, – сказала мать и улыбнулась. – Хорошую и копать приятно.

Родители всегда радовались хорошим урожаям. Уродится картошка – радость. Отелится корова – радость. Появится на яблоне завязь – радость. Зацветут под окнами бордовые георгины – радость. Теперь матери не с кем разделить её.

Алексей прошёл уже две гряды, когда на соседском огороде появился дядя Степан.

– Здорово, сосед! Ты ещё не тово?… Не завтракал? – И, подмигнув и выразительно шевельнув бровями, чиркнул указательным пальцем пониже скулы.

– Да вроде рано ещё, – сразу понял его Алексей.

– Что, не будешь? Ну, как хочешь. А мой камулятор что-то подсел… Надо срочно принять меры… Ты как доктор должен это понимать лучше меня.

И дядя Степан полез куда-то в смородиновый куст. Достал оттуда пакет. Зашуршал, звякнул. Затих. Крякнул. И только блаженно захрустел огурцом – вот она, тётка Шура, тут как тут:

– Ах, пралик! Уже пьянюжит! Хоть бы людей постеснялся!

Тётка Шура в такие минуты появлялась всегда, но всегда немного опаздывала.

– Тихо ты! Разве можно с утра, на свежий организм, так кричать? Нервную систему можно потревожить. А от нервов – все болезни. Вон, спроси у доктора.

У дяди Степана – поразительный талант: всех окружающих делать свидетелями своей невинности.

– А-а, нервную систему он свою бережёт! А мои нервы кто поберёг?

– Тихо, Шур, тихо. Ты ж даже не в курсе. Меня Лёнька угостил, – вдруг сказал дядя Степан и подмигнул Алексею. – Специальная, между прочим, настойка. Лечебная. В аптеках только по рецепту выдают. А ты сразу – в голос.

– А что ты там схоронил?

– Где?

– А вон там, под ногами.

Сколько помнил себя Алексей, всегда они сражались между собой, дядя Степан и тётка Шура. Раньше, бывало, с отцом уйдут под липу, после покоса бутылочку распечатают и сидят, картошку варят, войну, фронт вспоминают… Тогда не было тётке Шуре покоя. То на овощовник выскочит, собаку возле будки пнёт, то опять домой вернётся и там, в сенцах, с кем-нибудь из домашних схватится, ведро с водой на пол опрокинет и потом со слезами, подоткнув юбку, вытирает пол и крыльцо… А однажды Алексей услышал, как они вдвоём пели. На покосе. Дольки их в лугах тоже всегда были рядом. И отец с дядей Степаном косили всегда вместе. Сперва один луг, а потом другой. Однажды вечером возле шалаша после ужина с бутылочкой… И песня какая-то старинная. И голоса, усталые, но удивительным образом сразу как-то помолодевшие, так свивались и переплетались, поддерживая и дополняя друг друга, что взрослые, слушая их, не стесняясь, плакали, а они, дети и подростки, притихли.

Надо же, на него всё свалил.

– Ты не бреши мне! – не унималась тётка Шура. Скрипнула калитка. Появилась Рита. Посмотрела на них строго, подобрала с земли вёдра и молча пошла к крайней грядке.

Они копали свои грядки почти рядом. И то он, то она нет-нет да и взглядывали друг на друга украдкой. И это, кажется, стали замечать все. Дядя Степан дёргал бровями и усмехался. Тётка Шура молча поджимала губы. Больше всех нервничала Рита-маленькая, как её про себя прозвал Алексей. Она шумно вздыхала и что-то тихо говорила матери. Та только улыбалась и крутила ей пальцем у виска. Они были похожи на двух подружек, у одной из которых, кажется, начинался глупейший роман…

К полудню соседи свой огород прикончили и молча, никому ничего не говоря, перешли на соседские гряды.

– Вот спасибо вам, соседушки! – сказала мать, глядя, как Рита нагнулась над краем гряды и украдкой взглянула на её сына.

Они копали одну и ту же гряду. Так получилось. Когда Рита сообразила, что ошиблась, не туда встала, переходить на другую было уже поздно. Встретились посредине, возле бурта. Он хотел было пройти мимо, а она нарочно заступила дорогу, и они столкнулись. Посмотрели друг на друга, обдали друг друга своим теплом и дыханием и долго не могли отвести глаз. Пока Рита-маленькая не окликнула её:

– Ма, ты что?!

Дядя Степан только усмехнулся и удовлетворённо пошевелил седыми бровями.

Уже к концу дня осилили и их огород. Бурт насыпали большой, высокий.

– Ох, нам бы тут с Алёшенькой ещё день копаться!… – сказала радостно мать.

Он нарочно не уходил с огорода подольше, ждал, когда все разойдутся. Рита стояла возле бугра, тоже неторопливо поправляла косынку.

– Ну что, Алёша, нашёл вчера нашу скамеечку? – спросила она тихо, чтобы не услышал больше никто, кроме него.

Значит, и она вчера там была. Может, он прошёл мимо неё и не заметил…

– А липа наша совсем повалилась. – И она в упор посмотрела на него безмятежно-спокойными серыми глазами, опушёнными густыми ресницами, которые, как ему показалось, были немного подкрашены.

Он разглядел морщинки вокруг её рта и в уголках глаз. Они ещё не портили её лица, но уже напоминали о том, что не просто годы прожиты друг без друга, а целая жизнь, которая, конечно же, изменила и её, и его.

– А давайте-ка, девки, баню сегодня затопим! Откопки отметим! – сказал дядя Степан. – Вы, молодёжь, наносите-ка воды. А уж моё стариковское дело – печка.

Баня у них, как и у большинства в деревне, была на два дома. Был жив отец, топили по очереди. Кто в субботу, а кто в воскресенье. Сперва шли

женщины, потом – мужики. Женщины парились редко, каменку не трогали. А мужики уж хлестались до последнего духа.

5

Они быстро наносили воды.

Воду носили вдвоём. Рита-маленькая, которую, как оказалось, звали Катей, сказала им:

– Я вижу, вам и вдвоём хорошо… – И ушла домой.

Они посмотрели ей вслед и некоторое время молча стояли на стёжке, убегающей вниз. Они, конечно, понимали, что девочка вовсе не пыталась разрушить в них то, что уже успели они создать и чем так дорожили.

– А может, Алёш, ты и один воды наносишь? – вдруг сказала она.

– Устала?

– Да нет, не в этом дело.

– Тогда пойдём носить воду. Нам приказано это сделать вдвоём.

– Ну смотри…

От бани до родника, мимо липы и кустов сирени, было шагов тридцать, не больше. Так и ходили друг за дружкой. Друг над дружкой подшучивали. Пока не наполнили бак, вмурованный в печь, и две фляги.

– Вот жили бы и жили здесь, в своей деревне, – сказала Рита. – Носили бы воду в баню. На пару мылись бы каждую субботу. Как хорошо! А то помчались куда-то. Счастье искать…

– Держали бы корову… Сажали бы два огорода картошки… И ты была бы уже старушка-крестьяночка, а не женщина в полном соку с южным загаром на красивых плечах.

– В каком-каком соку? – через плечо, выгнув шею, переспросила она.

– В полном.

– Ты его чувствуешь? – дразнила она, уже понимая свою силу и власть над ним.

– Что?

– Мой сок.

– Да.

– Вот и разберись, чего тут больше, физиологии или романтики.

– Романтика без здоровой физиологии обречена на вырождение. Она сделала вид, что не расслышала последних его слов.

В бане молодо пахло вениками. Старые, истрёпанные до прутьев, валялись в углу. А свежие висели в предбаннике вдоль стены на тонкой липовой жёрдочке, связанные по два.

– Видишь, как правильно жизнь в деревне всегда строилась. – И Рита указала на веники. – Во всём парность, гармония.

– Да, действительно, – согласился он. – Как-то раньше не замечал.

Рита опрокинула последние вёдра в бак. Он свои поставил около. Раньше, случись такое, уже бросились бы друг к другу, уже задохнулись бы в неизбежном взаимном восторге. Но теперь стояли растерянные и чужие, и никто не осмеливался сломать это измучившее их отчуждение, словно каждый терпеливо и мудро ждал, что это сделает другой. Вот чем прекрасна юность: она не отягощена мудростью лет, опытом прожитого, она легка и непринуждённа и творит своё будущее с удивительной непосредственностью.

Немного погодя с горки по тропе кто-то спустился, вошёл в сумерки предбанника и голосом дяди Степана насмешливо спросил:

– Ну, что вы тут старыми вениками шомочите? Пора за новые браться!

6

Дядя Степан вытопил печь. Заложил душник под стрехой и сказал:

– Ну, я пошёл баб звать. А мы, Лёнь, с тобою после них попаримся. Но дядя Степан есть дядя Степан…

Он вышел на горку и, увидев там идущую навстречу жену, вдруг широко раскинул руки, пошатнулся и крикнул:

– А что-то угорел я, Санюшка!

– А где ж ты взял, пралик ты этакий! – всплеснула своим громким голосом тётка Шура. – Во! Вы только поглядите на него! Люди! Уже угорел! Ну хоть бы ж детей постеснялся!

– Виноват, Санюшка. Виноват, голубушка моя небесная. Бреду исправляться.

– Иди, ложись! А то будешь колобродить, детей пугать!

– Прилягу, Санюшка. – И дядя Степан, кивая головой и подсекая ногами, пошёл к дому.

Алексей сидел у телевизора, когда пришла из бани мать. Долго и протяжно пила на кухне квас. Сказала:

– Иди. Шурка с Катюшей уже ушли. А Риты что-то не было. Ждали мы её, ждали…

Так вот почему дядя Степан на горке придурился, догадался Алексей.

Он разделся в холодном предбаннике. Прислушался. Вошёл в баню. Здесь всё было по старинке. На подоконнике горела керосиновая лампа. Он немного убрал огонь, чтобы фитиль не коптил. Два свежих веника были заботливо замочены в тазу. Он вынул один и встряхнул им над каменкой. Камни отозвались вибрирующим сердитым гулом.

Стукнула дверь. Он замер, прислушался. Шаркнула чья-то осторожная ладонь по стене. Кто-то, видимо, искал дверь. Вот нашёл, потянул за скобу.

Она вошла, нагнувшись под низким присадом, плотно придавила спиною дверь. Огонёк лампы вздрогнул, завибрировал. Одна рука её лежала на груди, прикрывая соски, а другая всё ещё шарила по двери. Она накинула на петлю крючок, которого он раньше даже не заметил, и распрямилась под низким, чёрным, как ночное небо, потолком. В неверном вздрагивающем свете керосиновой лампы на фоне закопчённой стены вся она казалась сияющей. Вся она была озарена – от кончиков пальцев ног до кончиков коротко остриженных каштановых волос.

– Ну? Что замер? – как всегда, первой нарушила она оцепенение.

– Смотрю.

– Ты смотришь слишком… как врач. Как человек профессии. Никто тебе никогда не говорил, что не надо относиться к профессии, как к женщине?

– Как к женщине?

– Да, как к женщине.

– Ну и что?

– А то, что она завладеет тобой без остатка. А ты этого и не заметишь. Не заметишь даже того, что женщина, которая всегда была рядом, стала чужой…

Он усмехнулся. Да, она права. Слишком серьёзно он в своей жизни относился к своей профессии. В итоге – ничего не добился, кроме богатых клиентов. Ведь это им он нужен. Его руки, его талант, в конце концов. А они ему…

– Ну что, так и будем стоять? Поддай, что ли! – И она взяла с лавки таз и, уже не глядя на него, начала наливать пластмассовым ковшиком из бака воду.

Странно, думал он, усмехаясь над собой, прожить другую жизнь, с другим человеком, что-то строить, обустраивать, достигать чего-то, всё большего и большего, а потом, через годы, сойтись в старенькой допотопной родительской баньке на родине и почувствовать здесь какой-то странный восторг, похожий на счастье…

Нагота их раскрепощала. Освобождала от многого. В том числе и от лет, прожитых друг без друга. Он откровенно любовался ею, её телом, её движениями. Он испытывал восторг оттого, что она – рядом. Протяни руку – и коснёшься её плеча, матовой загорелой кожи. Он вдыхал её едва уловимый запах, запах здоровой женщины, который волновал его, быть может, всего более и который она, видимо, чувствуя это, поскорее старалась смыть.

– Не смотри на меня такими глазами, – сказала она, села на лавку в углу, где было меньше света и где причудливо играли тени от чёрной пау-

тины, легко развевавшейся над стеклом лампы, опустила голову и стала омывать себя.

А он не отрывал от неё глаз. Её движения были плавны и нежны. Он следил за кончиками её пальцев, смотрел на линию шеи и спины, на загорелые бёдра и плотно сжатые коленки, настолько плотно, что там, в коленях, затопляя низ живота и колечки волос, собиралась вода и в ней плавали звёзды. Она была похожа на птицу, на молоденькую белую уточку, которая только что с берега осторожно, бережно сошла в воду и теперь плавала по тихой гавани, подныривала неглубоко, клювом и гибкой шеей оглаживала грудь и спину, блаженствовала, потягивалась то одним крылом, то другим…

– Рита, Ри, – позвал он её.

Она оглянулась, улыбнулась и сказала полушёпотом, как будто кто-то их мог подслушать и разрушить всё то, что послала им судьба:

– Нет-нет, Алёшенька, давай сперва хорошенько помоемся. И поддай, поддай ещё!