Текст книги "Павшая святыня (ЛП)"
Автор книги: Мила Кейн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 25 страниц)
6. Массимо
– И когда нам ждать отца Варгаса? – спросил я Павла.
Мы ужинали в закрытой столовой, предназначенной исключительно для трех человек, правивших лечебнице в святых одеждах, – тех самых, кого Катарина называла нечестивой троицей. Роскошная комната с темными панелями, бархатными стульями и начищенным серебром.
Церковь за это место не платила; готов был поставить на кон свою репутацию. На самом деле, я не до конца понимал, насколько настоящая Церковь вообще осведомлена о «Святой Обители». Любопытное открытие.
– Ему нужно показать директору территорию. Бенедикту нравится лично проверять, всё ли в порядке и заперты ли наши более буйные пациенты в одиночных камерах в целости и сохранности. – Павел деликатно рыгнул. Я без конца подливал ему вино, и, похоже, оно наконец возымело эффект. – Несмотря на внешний вид, «Святая Обитель» приносит весьма неплохую прибыль. Выигрывают все: акционеры получают деньги, а Варгас, Бенедикт и я можем продолжать нашу работу, как Вы понимаете...
– А пациенты? – мягко съязвил я, но собеседник был уже слишком пьян, чтобы заметить подвох.
– Они спасены, или, по крайней мере, становятся хоть для чего-то полезными, вместо того чтобы грешить там, в мире. – Он икнул и поднялся, отправившись на поиски воды.
Отец Бенедикт на ужин не явился. Слабительное, подсыпанное ему в кофе сегодня днем, продолжало терзать кишечник. Какая жалость.
Сделав глоток красного вина, я отметил про себя, что это изысканный винтаж. Нечестивая троица «Святой Обители» явно не привыкла экономить.
Позволив мыслям блуждать по событиям минувшего дня, я понял: убивать время здесь в ожидании Варгаса раздражало, но добраться до него в другом месте было бы практически невозможно.
Однако мне не терпелось убраться отсюда, учитывая информацию, раскопанную всего пару недель назад. Уволившись из «Коль Москин», итальянского спецназа, я начал ворошить прошлое матери. Выяснил место ее работы, но понять, кто тогда стоял у руля, оказалось сложнее. Поиски зашли в тупик, пока старый друг не нашел зацепку. Фаби Карроцца... ныне покойный миллионер, обрюхативший мою мать и сославший ее подальше. Но он, блядь, сдох, так и не назвав место, куда ее отправил. Требовалось методично перетрясти список его коллег и знакомых – вдруг кто-то помнит больше. Может, помощница, оформлявшая документы о госпитализации, или что-то в этом роде. Я делал шаг вперед и два назад, сгорая от потребности продолжить поиски, но торчал здесь, на работе. Бродил призраком по коридорам этого проклятого места, ожидая, когда появится моя гребаная цель.
Бродил по коридорам и наблюдал за ней.
Катарина Дмитрова.
От одной мысли о ней по телу разливался жар, смешанный с мучительным любопытством. Раньше, в кабинете Бенедикта, я едва не потерял над собой контроль. Она боялась меня и одновременно не боялась вовсе. Абсолютно нормальная и очаровательно безумная в равной степени. Благословлённая ангелами и ведущая беседы с дьяволами. Я никак не мог её понять, но одно было ясно: в «Святой Обители» с ней обращались плохо. И всё же, если верить её досье, именно она проливала кровь; её считали жестокой и непредсказуемой.
Интересно. А я уже очень, очень давно не встречал никого интересного.
Больше всего она напоминала мне мать. Женщину, от которой отвернулся весь мир. Искал ли кто-нибудь Катарину? Хватился ли бы ее кто-то, если бы она исчезла?
Эти мысли крутились у меня в голове, пока Павел возвращался к столу. Тяжело опустившись на стул, он сел на своё место. Я вопросительно приподнял бровь, отмечая, сколько времени его не было.
Лицо у него раскраснелось.
– Прошу прощения, что заставил ждать. У пациентки возникли проблемы со сном. Ей потребовалось... помочь устроиться. – Он усмехнулся, его глазки-бусинки забегали. Все лицо стало розовым, как ветчина, которую мы только что съели.
Во мне разлилось темное предчувствие.
– Какая пациентка? – Пальцы сжались на ноже рядом с тарелкой. Я уже представлял, как вонзаю лезвие в мясистую шею. Белая скатерть так красиво окрасилась бы брызгами артериальной крови.
– Никто из тех, кого ты знаешь, – заверил он. – Ты ведь пока знаком только с Катариной, верно? Она особый случай. Трогать запрещено. Любимица директора.
Я прищурился, гадая, что, черт возьми, это значит.
Павел вздохнул и откинулся на спинку стула, на губах заиграла улыбка. Что, блядь, он делал те двадцать минут, что отсутствовал?
Убей ублюдка. Пусти ему кровь. Можно отрезать ему яйца и скормить их ему же перед смертью... своего рода альтернативная терапия, чтобы он подавился.
Но тогда отец Варгас никогда не назначит свой визит, и мне не покинуть это место. Работа – прежде всего. Всегда.
– Она особый случай, – повторил он. – Честно говоря, ее могли бы выпустить давным-давно, если бы не инцидент с ее подругой.
Немного подумав, я рискнул:
– Мирой?
Павел моргнул.
– Она рассказала тебе о Мире? Значит, ей нужно скорректировать дозировку лекарств. Она не должна помнить ничего из того, что произошло.
– А что случилось?
– О, ничего нового. Мира была уличной девчонкой, очередной жалкой болгарской крысой, с которой Катарина здесь подружилась. Она была беременна, в шестнадцать лет, не меньше. Просто уличный мусор. Оказалась здесь, а не на улице – редкая удача для такой девки.
Я слушал его, позволяя гневу клубиться вокруг меня, словно дыму, наслаждаясь им. Сейчас действовать нельзя. Я приму меры позже. Этот человек не покинет «Святую Обитель» живым, решил я.
– И?
– И не оценила оказанной милости, – Павел коснулся щеки, наверняка бессознательно. Там виднелся тонкий шрам. Значит, Мира всё-таки смогла его достать. Хорошо.
– Она находилась в одиночной палате, когда начались роды. Роды были тяжелыми; и она, и ребенок скончались.
Я смотрел в глаза Павлу в тот самый момент, когда прозвучала ложь. Лгун из него был никудышный. Взгляд скользнул в сторону, застыв где-то вдалеке.
– Катарина тяжело это перенесла. Обвинила персонал и здешних врачей. Не понимала, что иногда случаются несчастные случаи.
– Конечно. У вас, похоже, непропорционально высокое число беременных пациенток. – Трудно было игнорировать количество молодых женщин, некоторые из которых были едва ли не девочками, но явно находились в положении.
Павел пожал плечами.
– Многие падшие женщины приходят в Церковь за помощью, когда им больше некуда идти.
Я кивнул.
– Но это не Церковь. Это частное предприятие, не так ли?
Добродушное выражение лица Павла стерлось, когда до него дошел смысл моих слов, но я натянул улыбку, стараясь выглядеть как можно более безобидно.
Отчасти это сработало, но я всё равно заставил его понервничать.
– И всё же для местного сообщества должно быть большим утешением иметь место, куда люди могут обратиться в трудные времена, – добавил я, чтобы сгладить углы.
Он энергично закивал.
– Именно! Мы ведь не поощряем внебрачные связи. Мы просто помогаем разгребать последствия.
Разгребать последствия. В этой формулировке крылось нечто совершенно отвратительное.
Я кивнул.
– Да благословит вас Бог, отец, и всех в «Святой Обители». Пусть вы пожнете все последствия своих усердных трудов.
Я стоял на осыпающемся балконе возле столовой и курил. Павел снова исчез, а Бенедикт, вероятно, всё еще восседал на толчке. Ночь выдалась морозной. Снег укрывал деревья и землю. Вскоре должна наступить весна, но так близко к горам никогда не знаешь наверняка, когда она придет. Турин – величественный город. Погода здесь разительно отличалась от неаполитанской, где прошло мое детство.
Размышления о беременных пациентках вытащили на поверхность мысли о матери. Тема, на которой я редко позволял себе зацикливаться. Но здесь, в «Святой Обители», она била по больному.
Погружение матери в безумие началось с устройства на сталелитейный завод в городке под Неаполем. Какое-то время всё шло хорошо. Она всегда была религиозной, благочестивой и богобоязненной. Молилась каждый день, никогда не пропускала службу, и всякий раз, ловя на себе ее взгляд, я на яркое, сияющее мгновение верил, что, может быть, тоже смогу стать хорошим.
А потом случилась беременность. Отца давно не было в живых – погиб на службе за границей. Мать ни с кем не встречалась; это было попросту невозможно. Дом, работа, забота обо мне. В этом заключалась вся ее жизнь, и ни единой жалобы. Затем беременность. Окружающие стали смотреть на нее иначе, а заодно и на меня. Больше не сын героя войны – сын шлюхи. От нее отворачивались в церкви и игнорировали на улице. Молча, все как один, местные жители вычеркнули ее из своей жизни. Вскоре у нее остался только я.
Сколько бы я ни спрашивал, имя отца оставалось тайной. Твердила лишь, что это ее позор и она понесет его в одиночку. Как бы то ни было, давление ударило и по мне. Начались драки, пришло умение быстро наносить урон, чтобы сравнять счет. Школа сменилась прогулами ради того, чтобы избежать стычек, а потом случился арест.
Постепенно моя жизнь покатилась под откос.
Владелец сталелитейного завода, этот гнилой уебок Фабио, упек ее в психиатрическую лечебницу после якобы попытки самоубийства на рабочем месте... По крайней мере, так он рассказывал. Я в это не верил. Не верил в тринадцать лет, когда всё случилось и меня в одночасье сослали жить к тетке, не верю и сейчас, спустя десятилетия после ее смерти.
Из больницы прислали ее дневник и письмо с известием: мать и мой нерожденный брат или сестра умерли при родах. Я поклялся себе, что однажды найду всех виновных и отправлю их в ад. Только это и помогло пережить первые годы после ее смерти.
Словно кто-то вырубил рубильник во всем мире, и с тех пор я жил во тьме. Десятилетиями существовал без единого луча света, без человека, которому было бы дело, жив я или мертв. До того момента я и не подозревал, что одиночество может ощущаться как клеймо на лбу, отрезающее тебя от остального мира. В те времена жизнь казалась ненужным бременем. Жестоким наказанием.
Видя беременных девочек, бродящих по территории института и получающих лечение от психических заболеваний, я гадал: если они исчезнут, многие ли вообще хватятся?
Они были в точности как я.
Никому не нужные.
Те, по кому не будут скучать.
Бродяжки. Все до одной.
После позднего ужина я шел по темным коридорам обратно в комнату. На верхних этажах было тихо, если не считать редких выкриков. Из-за некоторых дверей доносилось непрерывное бормотание. За другими стояла тишина, как в могиле.
Я шагал, отбрасывая длинную тень в лунном свете. В рясе священника я напоминал свой собственный худший ночной кошмар. Уже почти дошёл до середины коридора блока строгого режима, когда воздух прорезал жуткий крик.
Я остановился, застигнутый врасплох этим внезапным звуком.
Крик доносился из палаты впереди, справа. Я подошёл ближе. Во всех дверях были смотровые окошки из толстого ударопрочного стекла. Медленно отодвинув металлическую заслонку, закрывавшую стекло, я заглянул внутрь.
Поначалу я даже не сразу понял, на что смотрю. Белые простыни. Белая ночная сорочка.
Она что, парит в воздухе?
Потом она пошевелилась, и я понял, что это всего лишь игра света. Длинные волосы разметались по подушкам, простыни сбились вокруг обнажённых ног.
Катарина Дмитрова. Конечно, это она. С самой первой встречи казалось, будто между нами натянулась нить. Когда на улице в снегу она посмотрела на меня и сразу всё увидела. Настоящего меня. Монстра внутри. Эта связь притягивала нас друг к другу, снова и снова.
– Я открою дверь, святой отец, – сказал крепкий санитар. – Кэт иногда слишком бурно реагирует, и тогда ей нужно увидеть знакомое лицо. В последнее время её время от времени приходится будить по ночам. Когда приступ проходит, всё приходит в норму.
Кэт? Меня раздражала эта фамильярность.
– Заботу о мисс Дмитровой оставьте специалистам, – отрезал я и, как только дверь открылась, прошёл мимо него в палату.
Переступив порог, я бросил через плечо холодный взгляд.
– Закройте дверь. На замок.
– На замок? Но… раньше она бывала опасна для персонала…
– Для меня она не представляет опасности. А теперь шевелитесь и прекратите оспаривать мой авторитет, – скомандовал я.
Он тут же умолк и потянул на себя тяжёлую металлическую дверь. Она с грохотом захлопнулась за моей спиной, но Катарину этот звук, похоже, так и не вырвал из кошмара.
Впрочем, был ли это кошмар или приступ, я не знал. Подойдя к кровати, я остановился рядом. Она металась во сне, а простыни туго обвивались вокруг её напряжённого тела.
Она снова и снова шептала что-то на другом языке. На русском?
– Toï idva2.
Не русский. Стоп, разве Павел не упоминал, что ее подруга Мира была болгаркой?
– Toï idva, – повторила Катарина, теперь уже разрывая ворот ночной рубашки.
Придется разбудить ее, пока она себя не покалечила.
– Катарина, тебе снится сон, – пробормотал я с мягкостью, о наличии которой в себе даже не подозревал.
Рука потянулась к ее пылающей коже. Девушка горела. Кожа была греховно гладкой. Безупречный мраморный ангел, которого нельзя касаться или осквернять запятнанными кровью руками. Она металась из стороны в сторону, оттягивая ворот ночной рубашки и обнажая легкую округлость груди.
Кровь ударила по венам, вскипая от жара. Иисусе. Может, я и впрямь дьявол. Я хотел прикоснуться к этой женщине. У меня уже давно не возникало такого желания. Всё это стало утомительным. Случайные связи и неловкие разговоры после. Цепляющиеся руки и пропущенные звонки. Притворство, будто я нормальный... Я больше не хотел иметь с этим ничего общего. С меня было довольно.
Но Катарина видела меня именно таким, какой я есть. Каким-то образом знала. Ее гладкая бледная кожа звала меня, и в этот миг мне хотелось оставить на ней отпечатки своих пальцев. Окрасить в красный цвет своими губами. Услышать, как она выкрикивает мое имя.
Интрижки с женатыми мужчинами? Я ни разу даже не целовалась.
Никогда прежде мне не встречался настолько неиспорченный человек. Её душа была кристально чистой, тело не знало близости, а сердце… одиноким. Таким же одиноким, как моё. Она не могла оставаться в этом месте. Оно её сломает. Она была особенной. Её нужно было защитить. Укрыть от всего. Спрятать от жестокого мира.
Можем забрать её с собой, когда будем уходить, – прошептал где-то в глубине сознания тихий дьявольский голос. Она могла бы стать нашей. У нас никогда не было никого, кого мы могли бы назвать своей. Живущий во мне дьявол оживился от одной этой мысли.
Ха. И Катарина ещё считала сумасшедшей себя. Она даже не представляла.
Ее никто не хватится. Никто за ней не придет. Она будет полностью твоей.
Отбросив эти мысли, я потянул ночную рубашку вверх, прикрывая грудь. Боже, худая как щепка. Девушке требовалась еда, солнечный свет, свежий воздух. Ей нужен реальный мир. Без него она умирала. Нужен кто-то, кто позаботится о ней... кто-то, кому она могла бы принадлежать.
– Катарина, проснись, micetta3. Это всего лишь сон.
Я коснулся её щеки, когда ей так и не удалось вырваться из кошмара. Её кожа оказалась мягкой, словно тончайшая дорогая ткань. Но она по-прежнему не просыпалась. Её накачали лекарствами? Я опустил руку к её шее и обхватил её пальцами, слегка сжав ровно настолько, чтобы затруднить дыхание. Под подушечками пальцев часто бился пульс. Жизнь и тепло. Впервые за долгое время они были так близко. Каково это – чувствовать себя настолько живым? – рассеянно подумал я, наслаждаясь ощущением её тонкой шеи в своей ладони.
Затем опустился на кровать рядом с ней. Мотылек, летящий на сияющее пламя.
Вдруг густые тёмные ресницы дрогнули и взметнулись вверх, а её взгляд впился прямо в меня.
– Toï idva. Он идет. Он идет... – лихорадочно зашептала она, широко распахнув глаза.
– Кто идет? – спросил я. Она говорила обо мне? О своем Люцифере?
– Он идет, Мира – он здесь. Он уже здесь, прячься. Прячься. – Она повернулась, чтобы посмотреть в угол комнаты, и лицо исказилось от ужаса.
А, значит, она всё еще блуждала в своих кошмарах. Но, если подумать, разве не все мы в них блуждаем?
А потом хлынули слезы, полились по щекам, словно кто-то открыл кран.
Я замер. Не знал, что, блядь, делать. Со злостью справляться легко. Ярость, насмешка, страх – всё это просто... но горе?
Меня охватила растерянность.
Я начал отстраняться как раз в тот момент, когда ее пальцы вцепились в рясу, притягивая к себе.
– Нет. Не оставляй меня одну. – Разрывающий сердце шепот мог расшевелить даже мертвый кусок камня в моей груди на месте, где когда-то билось сердце.
Ее мольба заставила застыть. Люди постоянно умоляли меня о пощаде, когда их судьба уже была куплена и оплачена. К отчаянным просьбам я привык. Но утешение? Никто никогда не просил у меня утешения. Никто не чувствовал себя в безопасности в моем присутствии. Сама мысль казалась смехотворной, и всё же в том, с каким упорством пальцы Катарины сжимали сутану, удерживая меня рядом в момент, который я, как знал, никогда не забуду, крылось нечто особенное.
Она приникла к моему боку, сползая вниз, пока голова не опустилась мне на колени, и тогда слезы начали пропитывать ткань насквозь. Я замер; дыхание застряло в груди, когда она задрожала от горя. Медленно, словно она была соткана из сахарной ваты и от одного неверного прикосновения могла полностью раствориться, я положил руку ей на голову. Волосы были как атлас.
Она плакала, а я был тому свидетелем.
Она была не одна... и впервые в жизни я тоже не был один.
7. Катарина
Очнуться и увидеть над собой собственного Люцифера было не по себе, но кошмар так меня выбил из колеи, что я смогла лишь прижаться к нему и раствориться в его объятиях. Когда он попытался уйти, меня сковал ужас от мысли остаться наедине с воспоминаниями в собственной голове.
Мира. О, Мира.
Когда слёзы наконец иссякли, сутана отца Лучиано промокла насквозь, мое лицо распухло, а веки так отяжелели, что глаза едва открывались. Из носа текло, и я без всякого изящества вытерла его о ночную сорочку. Та тоже промокла насквозь от слёз, пота и соплей.
Просто великолепно.
Впрочем, это уже не имело значения. Теперь, когда я всё вспомнила, ничто не имело значения. Три дня. Три дня без таблеток – вот она, золотая середина. День, когда я в мучительных подробностях вспоминала те самые события, которые привели к моему заточению здесь. Детали, которые я всегда была рада заглушить.
То, что случилось с Мирой.
– Тебе снилась подруга, – тихо произнес отец Лучиано.
Я кивнула.
– Потому что вы не дали мне лекарство.
– И таблетки отгоняют кошмары? – спросил он.
Мы сидели на полу бок о бок, прислонившись к кровати. Мои голые ноги были скрещены и местами исцарапанные. У меня осталась сотня старых шрамов – порезов, которые я оставляла на коже, когда казалось, что действительно схожу с ума, пока у меня не отобрали всё острое.
И сейчас я чувствовала, как отец Лучиано их изучает. В лунном свете они отливали серебром. Свои длинные ноги он вытянул перед собой, скрестив в лодыжках. Сильные, с четко очерченными мышцами даже сквозь темные брюки. Будь я такой же сильной, смогла бы я сбежать отсюда вместе с Мирой?
– Они отгоняют воспоминания. Это не кошмары, – устало ответила я.
– Что случилось с твоей подругой? – спросил он после долгой паузы.
– Разве вы не читали в моем досье? Она умерла.
– Я спрашиваю, что произошло на самом деле, а не что написано в той папке.
На мгновение я задумалась о том, чтобы всё ему рассказать, но порыв тут же угас. Ему нельзя доверять. Никому нельзя. Он работает здесь, в «Святой Обители». На одной стороне с Павлом, Бенедиктом и Варгасом. Он мне не поверит, даже если на самом деле не демон. С чего бы хоть кому-то верить мне, а не этим выдающимся столпам общества? Я бы и сама себе не поверила.
– Почему вы не дали мне таблетки? – спросила я вместо ответа. – Что вам от меня нужно?
Он повернулся, и я кожей ощутила тяжесть его взгляда.
– А как ты думаешь, что мне от тебя нужно? – Из-за его глубокого голоса по телу разлился жар.
Я рискнула взглянуть на его лицо и обнаружила его совсем рядом. Так близко, что я могла различить каждую нотку его уникального запаха: пепел, ладан, хвоя и сладкий, свежий воздух.
Его взгляд скользил по лицу, изучая. Я не знала, как на это реагировать. Никто так на меня не смотрел уже очень давно. Годами. Словно я не сумасшедшая. Словно я... красивая?
Я моргнула и поспешно отвела глаза; щеки стянуло от высохших слез. А затем его рука опустилась мне на ногу, и я вздрогнула.
– Что вы...
– Это не должно повториться, – твердо произнес он. Его длинные пальцы очертили шрамы на бедрах. – Иначе у нас будут проблемы.
Он водил по паутине серебристых шрамов на моих ногах, отчего колени слабели. Прошло так много времени с тех пор, как ко мне прикасались с чем-то иным, кроме сухого профессионализма или садистского равнодушия.
Но прикосновение моего личного дьявола было теплым и настойчивым. Не просто прикосновение. Ласка. Волоски на руках встали дыбом, по телу пробежала дрожь. Казалось, от этого касания под кожей гудит электричество. Всё дело в нем. Он притягивал, как магнит. Высшее искушение.
Он хочет тебя. Он поглотит твою душу.
Голос в моей голове молчал весь день, а теперь снова подал голос. Мой ангел.
– Не выйдет. Моя душа останется при мне, – пробормотала я, отвечая голосу и не заботясь о том, насколько странно это звучит.
Ладонь отца Лучиано распласталась по моему бедру, высоко, там, где кожа становилась нежнее, и его пальцы на мгновение впились, сжимая.
– Твоя душа мне ни к чему. Я собрал достаточно, на мой век хватит.
Мой взгляд метнулся к его лицу. Это что, признание? Он подтверждал мою безумную теорию о том, что у него руки в крови?
Он едва заметно ухмыльнулся.
– Отец Бенедикт выписывает лишнее. Я здесь, чтобы его проверить. Если тебе нужны лекарства, просто скажи.
– Нет. Мне не нужно их принимать.
– Посмотрим. Никаких срывов. Никакого насилия по отношению к другим или к себе... Ясно? Иначе я верну тебя туда, откуда ты начала, быстрее, чем ты успеешь перекреститься, чтобы от меня защититься.
Он плавно поднялся, элегантный в своей длинной черной рясе.
Направился к двери и постучал по ней, давая понять, что готов уйти.
– Спасибо, – тихо окликнула я, но по легкому вздрагиванию его мощных плеч поняла, что он услышал.
Он остановился и оглянулся.
– Не благодари, micetta. И не обольщайся. Я здесь не для того, чтобы тебя спасти.
Затем он вышел за дверь, оставив меня одну.
Очередной блистательный день в «Святой Обители» и еще один шанс порыться в офисе. В подсобке стоял сейф, до которого мне до смерти хотелось добраться. Я знала, что там лежат деньги и другие ценности. Видела однажды, когда Варгас его открывал. Денег было много. Некоторые из тех, кто сдавал сюда своих родственников на лечение, могли позволить себе платить из собственного кармана и делали это наличными. Другие, вроде меня, не платили. Мы находились здесь из милости.
– Знаешь, что завтра приезжает Варгас? И, судя по всему, вместе с директором совета. – Алонсо прислонился к стойке регистрации, молча наблюдая, как я роюсь в бумагах.
– Правда? – Я замерла.
Варгас. Ублюдок. Сегодня я снова была собой. Помнила ту ночь, когда умерла Мира, как будто это было вчера. Именно Варгас заправлял всем в операционной, наблюдая, как Павел вырезает из Миры ребенка, совершенно не заботясь о ее жизни.
– Директор совета, – задумчиво повторила я. – Это связано с Centrium Group? Их название мелькает здесь на каждом счёте. Именно они содержат это место.
– Правда? А я думал, этим занимается какая-нибудь благотворительная организация или церковь, – удивился Алонсо, доставая телефон и начиная что-то искать.
– Ты что делаешь?
– Смотрю, чье название стоит на моем зарплатном чеке.
– И за два года ты этого не заметил?
Он вздохнул.
– Деньги есть деньги. Обычно не стоит слишком задумываться о том, чья подпись стоит в платёжке, если в день зарплаты деньги исправно приходят на счёт.
Он перестал печатать и нахмурился, глядя в телефон.
– Ты права. Centrium Group.
– И у тебя это не вызывает никаких подозрений? Почему частная компания оплачивает содержание этого места? Что они с этого имеют? – размышляла я вслух.
– Катарина! На что ты тратишь время Алонсо? – Сестра Вера возникла за моей спиной буквально из воздуха.
– Ни на что, – пробормотала я и немного отошла, пока монахиня отчитывала санитара за панибратство с пациенткой.
Как только она повернулась ко мне, Алонсо скорчил гримасу, заставившую меня улыбнуться, и поспешил ретироваться.
– Катарина, сегодня утром ты кажешься подозрительно бодрой. Близится приступ?
Ах, да, приступ. На псих-жаргоне «Святой Обители» это означало моменты, когда я была достаточно вменяемой, чтобы начать протестовать против принудительного заточения и указывать пальцем на всё то ненормальное дерьмо, которое здесь творилось.
– Нет, сестра. Вовсе нет. Вообще-то, я так устала, – сказала я и притворно потянулась. – Должно быть, эти таблетки меня так выматывают.
– Хм. – Она недоверчиво меня оглядела. – Посмотрим. Сегодня, когда приедет директор, тебе лучше вести себя идеально. С этим человеком шутки плохи.
– О, я бы и не посмела, сестра, – вздохнула я.
Она хмуро посмотрела на меня, явно ища повод сделать выговор, но так ничего и не нашла.
– Что ж, смотри у меня, иначе тебя ждет настоящий ад.
– В буквальном смысле, – пробормотала я, снова погружаясь в сортировку бумаг.
