Текст книги "Павшая святыня (ЛП)"
Автор книги: Мила Кейн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 25 страниц)
16. Катарина
Следующий день тянулся мучительно медленно. Я спала столько, сколько могла, потому что это был едва ли не единственный способ хоть немного ускорить ход времени. Но в половине восьмого утра под потолком вспыхнули безжалостные люминесцентные лампы и не гасли до половины восьмого вечера.
Еду приносили трижды. На этот раз отвертеться от подозрительного мясного блюда не получится, но есть я всё равно не стала. К пустому желудку я давно привыкла.
Вместо этого я смотрела на подснежники.
Раньше в изоляторе мне не на что было смотреть, кроме собственных рук.
Неожиданный подарок. Самый лучший в моей жизни.
Я нашла миллион деталей, которые можно было разглядывать в этих безупречных цветах. Разные слои бутонов, то, как оттенки перетекают друг в друга от стебля к самой чашечке. Тонкие прожилки на бархатистых, почти прозрачных лепестках. Целая сеть жилок, проступающую под поверхностью. Завораживающее зрелище.
Я всё еще любовалась ими, когда подошел к концу второй полный день в изоляторе. В животе зияла пустота. Когда в дверь постучали, я уже смирилась с тем, что придется наконец съесть тот отвратительный кусок мяса и порошковое пюре, которые сойдут за ужин. Но затем вошел доктор Блэквуд.
В груди екнула надежда. Неужели всё? Я вскочила на ноги, слегка покачнувшись от накатившей волны головокружения. Ого. Надо бы поесть.
– Садись, Катарина, я просто хочу поговорить.
Меня накрыло разочарование. К счастью, я уже спрятала увядающий букетик подснежников в карман, поэтому просто сжала пустые ладони в кулаки и осторожно присела на край металлической койки в углу.
– Как самочувствие? – спросил он.
Я пожала плечами.
– Нормально. Скучно. А как еще можно здесь себя чувствовать?
– А лекарства? Принимаешь по расписанию?
Я кивнула, прикусив язык. Понятия не имела, что сделал Массимо, но в изоляторе мне никто не давал никаких таблеток, о чем доктор Блэквуд, судя по всему, даже не подозревал.
– Скажи, ты ждешь посетителей на этих выходных?
Я уставилась на него, гадая, какого ответа он ждет. Он проверяет мою память, чтобы убедиться, что я действительно пила лекарства?
– Я-я не совсем уверена, – пробормотала я, вспомнив, каково это – действительно не знать. Путаница в мыслях, в которой я жила постоянно, когда принимала препараты по графику, теперь казалась дурным сном.
– Нет? А что скажешь, если подумаешь о «Святой Обители» и о том, как ты здесь оказалась?
Я изо всех сил старалась сохранить выражение лица ровным и невозмутимым.
– Я не помню. Кажется, я попала в беду. Мама хотела, чтобы я приехала сюда и вылечилась.
Блэквуд кивнул.
– И как, она считает, что лечение помогает?
Я хотела ответить, но поняла, что у меня нет слов.
Поэтому просто пожала плечами.
– Не знаю. Не могу вспомнить, когда мы в последний раз разговаривали, – призналась я. Это не было ложью. В ее последний приезд я была накачана таблетками и даже не помнила, как прощалась с ней, хотя помнила, что просила передать ей больше не приходить.
– Я вижу по журналу посещений, что она нечасто к тебе приходит. Знаешь, почему?
Потому что я просила ее этого не делать, потому что это было слишком больно. Я заерзала, внезапно занервничав. Ненавидела говорить о матери с любым из психопатов в «Святой Обители». Я не доставлю этому человеку удовольствия вытянуть из меня хоть крупицу правды.
– Занята, наверное. Не то чтобы у меня были интересные новости, чтобы рассказывать ей о своих днях, – огрызнулась я, прежде чем вспомнить, что должна играть свою обычную роль полубезумной пациентки.
– Хм, полагаю, это так. Думаешь о том, чтобы выбраться отсюда? Ты искренне хочешь поправиться? – спросил Блэквуд.
Я уставилась на него.
– Да. Я хочу поправиться и привести свою жизнь в порядок.
Он медленно кивнул.
В запертую дверь громко постучали, а затем раздался звук отодвигаемого засова.
– Я не помешал? – протянул глубокий голос Массимо.
Я повернулась к нему, и меня захлестнуло сильнейшее облегчение. Не думаю, что когда-либо так радовалась чьему-то появлению. Мне было страшно оставаться наедине с Блэквудом. Страшно сидеть в изоляторе. Каким-то образом мощное тело, облаченное в строгую сутану людей, которых я ненавидела, стало желанным зрелищем. Мой волк в овечьей шкуре.
Он не стал дожидаться ответа от Блэквуда и кивнул в мою сторону.
– Отец Бенедикт хочет, чтобы Катарину выпустили; он говорит, что она уже достигла предела изоляции. Ей нужно вернуться в свою комнату.
Блэквуд нахмурился и посмотрел на часы. Насколько долго этот ублюдок планировал мариновать меня здесь?
Он неохотно кивнул, но я уже была на ногах.
Подошла к Массимо, и он отступил на шаг, пропуская меня в коридор.
Задержавшись в дверях, я оглянулась на Блэквуда, который наблюдал за нами с нечитаемым выражением лица. Дверь была прямо передо мной. Руки чесались с силой захлопнуть ее и задвинуть засов. Чтобы этот ублюдок хоть раз отведал собственного лекарства...
– Пойдемте, мисс Дмитрова. Я провожу вас до комнаты. – В голосе Массимо прозвучала легкая насмешка, словно он прекрасно видел, о чем я думаю.
С усилием заставив себя отойти от двери, я пошла за Массимо по коридору. Мы миновали бронированные двери в конце и вышли в тихий, темный холл.
– Бенедикт правда это сказал? – спросила я. Мой собственный голос показался мне странным. Слишком громким после нескольких дней тишины.
– А ты как думаешь? – ответил Массимо с низким рокотом в груди.
Я напряглась.
– Что, если он что-то заподозрит?
– Он ничего не сделает. У него кишка тонка связываться с кем-то своей весовой категории. Да и мне глубоко плевать, что Блэквуд думает обо мне или о нас.
Мы подошли к лестнице, ведущей в основную часть здания. Я поежилась от промозглого холода, который, казалось, пропитал весь воздух на подвальном этаже.
– О нас? – эхом отозвалась я.
Слабость была такой сильной, что я пошатнулась на ступеньках, и Массимо подхватил меня под локоть.
– О нас. Мы же партнеры, так? Соучастники греха. – Голос Массимо был теплым, он словно обволакивал слова, придавая им порочный оттенок. Я могла бы слушать его часами, хотя, справедливости ради, изголодавшись по человеческому общению, еще и не на такое будешь готов.
– Соучастники греха. Звучит неплохо, – призналась я и удостоилась легкой усмешки.
Я никак не могла перестать разглядывать его лицо. Этот мужчина должен был воплощать в себе всё, чего я боялась. Убийца, дьявол в человеческом обличье. Беззаконный, безжалостный, смирившийся с мыслью о попадании в ад, он должен был вызывать ужас, и всё же... его лицо притягивало меня как магнит.
Мы подошли к двери моей комнаты. Мысль о том, чтобы зайти внутрь после того, как я только что выбралась из изолятора, казалась смертельным ударом. Поэтому я замешкалась на пороге. Не могла же я пригласить его на чашечку кофе.
Эй, хочешь потусоваться в моей комнате и посмотреть на мои безумные рисунки на стене?
Ага, конечно.
– Смерть Варгаса официально признали самоубийством. Так что завтра всё должно вернуться в норму: терапия и групповые занятия.
Лицо тут же вспыхнуло при мысли о последнем сеансе с Массимо, когда он притворился, что кладет мне в рот таблетки. Пальцы задрожали, когда я зарылась ими в волосы. Угх. Нужен был душ. Я чувствовала себя омерзительно, и всё же от воспоминания о кабинете Бенедикта, о том, как Массимо ласкал пальцами мой рот, кровь закипала в жилах.
Он шагнул ближе. Он тоже это вспоминал? Или действительно просто сделал вид, что кладет мне таблетки в рот, а то, как его пальцы ласкали мой язык, я выдумала? Господи, я тут и правда схожу с ума.
– Полагаю, увидимся там? – Я старалась придать голосу непринужденность, но фраза прозвучала как вопрос.
– Да, увидимся. – Его глубокий голос творил со мной что-то невообразимое.
– О! Вот. – Внезапно вспомнив о содержимом кармана, я достала помятые цветы и протянула ему. Да, они видали дни и получше, но всё равно оставались прекрасными.
– Оставь их себе, – сказал он.
– Ты говорил, что вплел бы подснежники в волосы своей мамы перед тем, как ее похоронили? – осмелилась спросить я. Это прозвучало как очень личное признание, но именно оно помогло мне меньше его бояться. У него была мать, которую он любил и по которой скорбел. У него было сердце, которое билось... когда-то, по крайней мере.
Он кивнул.
– Понимаю, почему она их любила. Они такие красивые... символ весны, пробуждения мира после зимы, начала новой жизни. Думаю, моей маме они бы тоже очень понравились. Я отнесу их ей, когда выберусь отсюда.
Он смотрел на меня, и казалось, что эти темные глаза видят меня насквозь, до самой израненной души.
Я сжала пальцы на стеблях цветов и прижала их к груди.
– В любом случае, спасибо тебе за них. Ты не представляешь, как сильно ты меня этим спас. – Слова не могли передать, как много эти цветы значили для меня в изоляторе. Его простой жест – сунуть их мне в руку перед тем, как я вошла внутрь, – в корне изменил мое отношение к нему.
– Не благодари. Я не делаю ничего, что не приносит мне выгоды. – Голос Массимо звучал настороженно. Казалось, благодарность давалась ему так же нелегко, как мне – признание того, что я в ком-то нуждаюсь.
Его слова были полны смирения и понимания. Он был настолько уверен в собственной испорченности, что автоматически отвергал любую мысль о том, что может быть не так ужасен, как сам решил.
Я со вздохом покачала головой и озвучила свои мысли.
– Не думаю, что ты настолько плох, как сам считаешь, там, в глубине души.
– Ты ошибаешься. Я еще хуже.
Ответ прозвучал категорично. От этого стало как-то грустно. В сердце творилась полная неразбериха. Без сомнения, у меня формировалась нездоровая привязанность к единственному человеку, который за последние годы отнесся ко мне как к живому существу. К единственному, кто, казалось, был на моей стороне... пусть даже он находился здесь исключительно по делу. Я так долго была одинока. Так слаба. А теперь появился кто-то сильный, властный, кто-то, кто мне помогал. Неудивительно, что мое сердце, блядь, не знало, как на это реагировать.
– Может быть, но я так не думаю, – пробормотала я, а затем, поддавшись порыву, который не смогла подавить, шагнула к нему, приподнялась на цыпочках и прижалась губами к его щеке.
Целомудренно. Невинно. Ничего не значащий жест, и всё же он дернулся под моими губами, словно я ударила его электрошокером.
Я явно застала его врасплох. И хотя всего несколько дней назад он целовал меня так, будто собирался съесть заживо, почему-то этот быстрый поцелуй в щеку показался более интимным.
Это потрясло нас обоих.
Я отстранилась, внезапно смутившись и испугавшись его отвержения.
Я бы этого не пережила.
– В общем, спасибо.
Спотыкаясь, я бросилась в свою комнату и захлопнула за собой тяжелую дверь, прежде чем прижать холодные ладони к пылающим щекам.
17. Катарина
К следующему дню сеансы терапии возобновились, и жизнь в «Святой Обители», казалось, вернулась в привычное русло. Полагаю, смерть святого покровителя лечебницы не имела такого уж большого значения, учитывая, что он и так редко здесь появлялся.
Моя кровь закипала, стоило подумать о том, как он расхаживал по городу, упиваясь похвалой и обожанием своих прихожан, возглавляя церковь, куда каждый божий день приходили невинные, доверчивые женщины, такие как моя мать.
Теперь он больше никогда не встанет в храме Божьем и не солжет.
Сестра Вера вышагивала по коридору, направляясь на этаж, где находился кабинет Павла. Я изо всех сил старалась не отставать, несмотря на ноющие ребра.
Мы добрались до кабинета Павла в рекордно короткие сроки. Сестра Вера выглядела напряженной. Ее глубочайшая неприязнь ко мне с каждым днем проступала всё отчетливее.
– Что стряслось, сестра? Что сегодня происходит? – спросила я, не в силах удержаться и не поддеть ее из-за очевидной паники.
Пациентам до сих пор ничего не рассказали о случившемся. Оставили всех в неведении и страхе. Отличная психологическая поддержка. Может, в какой-то момент они и сообщат всем, что Варгас скончался, а может, даже не станут утруждаться.
– Хорошо, что всё возвращается на круги своя после того, что произошло в начале недели.
Сестра Вера покачала головой.
– Расписание «Святой Обители» не твоего ума дело. Просто зайди внутрь и постарайся хоть раз не доставлять проблем.
– Да, сестра. – Я подавила улыбку, заходя в кабинет Павла. Злить сестру Веру всегда было весело. Конечно, она каждый раз отыгрывалась, исправно доставляя меня на ненавистные сеансы, но мне нужно было хоть как-то развлекаться, иначе я бы точно сошла с ума по-настоящему.
Я вошла в комнату и замерла. Дверь мягко закрылась за моей спиной.
Павел выглядел паршиво, несмотря на то, что с той мрачной ночи, когда Варгас повис в петле, прошло уже несколько дней.
Он сидел за захламленным столом. Его глаза покраснели, а в воздухе отчетливо пахло... водкой.
Массимо стоял в углу, как демон на перекрестке, поджидающий заблудшую душу.
– Святой отец? – выдавила я, когда Павел даже не заметил моего появления. Он всё более нервно перебирал бумаги на столе. Услышав мой голос, резко вскинул голову.
– Катарина, ты пришла. – Он уставился на меня так, словно увидел привидение.
– Вы... Время нашего сеанса.
Павел кивнул и потянулся к своей термокружке для чая. Открыл ее, заглянул внутрь, а затем выругался.
– Да, вижу. Что ж, мы могли бы просто отменить сегодняшнюю встречу, но я вспомнил, что отец Лучиано здесь. – Он оттолкнулся от стола и кивнул в сторону Массимо. – Сегодня он проведет сеанс. Я ввел его в курс дела относительно следующего этапа твоей экспозиционной терапии.
После этого Павел направился к выходу, вцепившись в свою кружку так, словно от этого зависела его жизнь.
Дверь за ним закрылась, и на нас обрушилась тишина.
Я встретилась с черными глазами, и по телу пробежала дрожь осознания. Тот вчерашний поцелуй в щеку теперь казался мигающей неоновой вывеской над моей головой, которую невозможно было игнорировать. Каким-то шокирующе интимным.
Он выпрямился и по-звериному мягко прошелся по комнате. Я легко могла представить его в армии. Он двигался как человек, знающий, как использовать свое тело в качестве оружия. Смертоносного оружия. В нем чувствовалась абсолютная уверенность, и это пугало, и... возбуждало. Несомненно возбуждало.
Сексуальный, опасный, и он был твердо намерен заполучить меня.
Массимо прошел мимо меня к двери и повернул замок.
Он убийца. Откуда тебе знать, что он не передумает и не решит забить на вашу маленькую сделку?
– Я не знаю. Я просто верю, – пробормотала я едва слышным шепотом.
Сердце забилось сильнее, пульс запрыгал в венах. Я не была уверена, страх это или возбуждение. Да и что я вообще знала о возбуждении? Как я уже говорила ему, меня даже ни разу нормально не целовали. Выросшая с религиозной матерью-одиночкой, я не хотела позорить ее, заработав дурную репутацию в нашем районе. Наша небольшая община обожала сплетни, а поскольку мы были иммигрантами без мужчины в семье, нам и так доставалось с лихвой.
Я хочу стать твоим первым во всем. Эта фраза крутилась в голове на повторе с той самой ночи, когда он произнес эти слова. И я согласилась... согласилась, как полная дура, даже не подумав о том, как справлюсь с таким мужчиной, как Массимо Лучиано, в роли моего первого мужчины.
Я повернулась, чтобы посмотреть на него.
– Что ты делаешь? – спросила я. И почему мой голос звучал так приглушенно?
Он поглотит тебя целиком.
– Убеждаюсь, что нам никто не помешает во время сеанса. Это протокол Павла.
– Но у нас не будет сеанса, – заметила я.
Массимо встал передо мной, прислонившись к массивному столу Павла.
– Разве?
Я уставилась на него.
– Ты серьезно?
– Серьезнее некуда. Иди переодевайся.
Он дернул головой в сторону ширмы в углу.
Я просто стояла и смотрела на него: растерянная, потрясенная и, честно говоря, возбужденная. Моя мать сгорела бы со стыда, узнав, что я возбуждаюсь от дьявола в рясе священника, который собирается провести на мне какую-то извращенную терапию от эротических фантазий.
От одной этой мысли кровь прилила к щекам. Мое лицо, наверное, стало цвета помидора.
– Я не работаю бесплатно, micetta. Клиенты всегда вносят хотя бы задаток до того, как дело будет сделано.
Его взгляд опустился к моим ногам, аккуратно сдвинутым вместе в заляпанных грязью белых кроссовках. Затем медленно повёл глазами вверх по моим ногам, и каким-то образом даже мешковатые спортивные штаны заставили меня почувствовать себя едва ли не раздетой. Его взгляд неторопливо скользил всё выше, пока не остановился на моём лице. В этом изучающем взгляде не было ни капли разочарования. Скорее... удовлетворение. Я забыла про свои пылающие щеки и уродливую, не по размеру одежду. Забыла про нечесаные волосы, которые не стригли уже несколько лет, обкусанные ногти и даже серебристые шрамы, пересекавшие верхнюю часть бедер.
Я забыла обо всем этом.
Его глаза остановились на моих: теплые и порочные.
– Время платить по счетам, маленькая бродяжка.
Не успев как следует всё обдумать, я обнаружила, что уже стою. Подошла к ширме и скользнула за нее. Там я положила руку на медицинскую рубашку, которую надевала трижды в неделю. Обычно при мысли о том, что должно было произойти, меня охватывало отвращение.
Павел прекрасно знал, почему я здесь, как и Варгас. Я не была настоящей пациенткой, я была заложницей, и тем не менее он годами настаивал на проведении надо мной своих извращенных терапий три раза в неделю. Потому что он получал от этого удовольствие. Потому что знал, что я не смогу пожаловаться. Потому что Варгас хотел, чтобы я страдала.
Но сейчас, снимая с себя одежду и зная, что Массимо ждет снаружи, я почувствовала нечто странное и новое. Новая ассоциация, перекрывающая травму.
Что-то восхитительное затрепетало внизу живота, когда я вышла к нему.
Массимо стоял скрестив руки на груди, глядя на ширму и ожидая моего появления.
– Не могу сказать, что когда-либо интересовался медицинской модой, но ты... на тебе это выглядит хорошо.
Я понятия не имела, как реагировать на комплимент, поэтому просто шагнула вперед.
– Куда мне сесть? – спросила я и тут же поморщилась, когда его улыбка стала ещё шире.
– Хороший вопрос, – сказал он и кивнул на кресло, в котором я обычно сидела во время извращённой терапии Павла. Телевизора нигде не было видно.
Я опустилась в кресло и стала наблюдать за приближающимся Массимо.
Он неспешно подошёл и принялся обходить меня по кругу.
– После вчерашнего вечера я много думал о твоих первых разах, – произнёс он негромко, и по телу тут же пробежала дрожь.
Неужели тот момент в коридоре значил для него столько же, сколько для меня?
– Руки, – велел он после короткой паузы.
Я сглотнула тугой комок нервов. Подняла руку и позволила ему закрепить ее в фиксаторе на подлокотнике.
– Ты дрожишь, – заметил он. – Боишься?
– Да. Постоянно, – призналась я.
Зафиксировав одну руку, он остановился и положил ладонь мне на макушку. Затем погладил по волосам куда нежнее, чем можно было ожидать от человека, способного на такую жестокость.
– Тебе больше не нужно бояться. Ты отдала себя мне. Ты у меня в долгу, и чтобы выплатить его, ты должна быть целой и невредимой. Наша сделка сделала тебя моей, а к моему никто не прикасается… кроме меня.
Он привязал мою вторую руку к креслу, но остальное трогать не стал. Ни ремней на ногах, ни на голове.
Затем опустился передо мной на колени. В этот момент Массимо как никогда походил на демонического священника: привычным движением раскрыл свой маленький нож с костяной рукоятью и провёл лезвием по сутане, очищая его.
– Ты доверяешь мне, Катарина? – пробормотал он.
– Нет. – Ответ сорвался с губ мгновенно.
Он тихо рассмеялся.
– Умница. Но скоро ты поймешь, что я всегда держу слово. Если я говорю, что ты в безопасности, значит, ты в безопасности. Если говорю, что кому-то, что он покойник, значит, он покойник, и ничто этого не изменит. Я всегда держу свое слово.
Он приставил лезвие ножа к вырезу моей медицинской рубашки и сделал точный разрез вниз, разделив ткань на две половины.
– Думаю, сегодня мы ее сожжем. Ты больше никогда ее не наденешь.
Соски затвердели, по коже пробежали мурашки. Я до мельчайших деталей ощущала каждое его движение, когда он отложил нож и переключил внимание на ткань. С нарочитой медлительностью он раздвинул края рубашки, обнажая мою грудь для своего жадного взгляда.
Лицо вспыхнуло, жар стремительно расползался по шее к груди.
Его взгляд блуждал по моим грудям. Края медицинского пластыря были едва заметны, выглядывая из-за ребер. Моя грудь вздымалась от частого дыхания; я так нервничала, что не могла перестать судорожно глотать воздух.
Массимо склонил голову набок, лениво рассматривая меня, а затем, словно непроизвольно, облизнул губы.
Он выглядел голодным.
Его огромные руки легли мне на грудь.
– Сегодня я заставлю тебя кончить и подарю тебе этот первый раз. Стану единственным мужчиной, который покажет тебе, на что ты способна. Первый настоящий оргазм из многих.
Его пальцы сомкнулись на моей груди, и мозг отключился. Ладони были такими горячими и мозолистыми – в самом лучшем смысле этого слова. Они полностью накрыли грудь, прошивая тело обжигающим теплом. Он медленно провел пальцами, лаская, а затем, когда я привыкла к ощущениям, его движения стали более уверенными. Вскоре он уже взвешивал мои небольшие груди в ладонях, потирая большими пальцами затвердевшие соски, отчего я начала извиваться. Он правильно сделал, что связал мне руки. Я бы ни за что не смогла усидеть спокойно под таким эротическим напором.
Это было лучше, чем я могла себе представить.
– Тебе нравится, маленькая бродяжка? – мягко пробормотал он.
Я кивнула – сгорая от стыда, одурманенная и испытывая целый спектр других чувств.
– А как насчет этого? – продолжил он и поверг меня в шок: наклонился, раздвинул мои ноги так, чтобы поместиться между ними, и прижался ртом к моей груди.
От первого же прикосновения его горячего, влажного языка к моей разгорячённой коже я вскрикнула. Я не могла сдержаться. Я чувствовала, что плавлюсь. Внутри всё сочилось влагой. Мои бёдра стали липкими, и я не могла перестать тереть их друг о друга. Вот оно. Те похотливые мысли, которые Павел пытался стимулировать во мне годами, и всё же это был самый первый раз, когда я почувствовала хоть что-то подобное.
Я выгнулась дугой, желая отдать Массимо как можно больше себя, и он ответил тем, что безжалостно засосал мои соски, посасывая и перекатывая твердые бугорки губами, пока я не начала тереться ноющей киской о сиденье в отчаянных поисках облегчения.
– Позволь мне помочь тебе, micetta, – прошептал Массимо за секунду до того, как остатки рубашки были сорваны, и его пальцы нашли мои трусики.
Мои мокрые трусики. Я насквозь промочила их от желания к этому мужчине и его дьявольским прикосновениям.
Он хрипло вдохнул, оторвавшись от моих припухших сосков, уткнулся лицом в трусики и сделал глубокий вдох. Его грудь расширилась, когда он втянул в себя запах моего вожделения.
– Вот в такой рай я готов поверить, – пробормотал он, скользнул рукой под резинку моих трусиков и дернул.
Честно говоря, они повидали виды. Старые и застиранные, но всё же человек не должен уметь вот так просто срывать ткань прямо с чужого тела, верно?
Он взял мое уродливое, посеревшее от времени белье, скомкал в кулаке и шокировал меня тем, что поднес его к лицу. Он уткнулся носом в ткань и снова глубоко вдохнул.
Я не могла отвести взгляд. Это казалось таким порочным. Таким возвышенным.
– Я оставлю их себе. Плата за то, что пройдешь со мной путь в ад, – сказал он, после чего сунул комок белья в карман.
– Что теперь? – спросила я, ошеломленная и едва переводя дух.
– А теперь я помогу тебе увидеть Бога, – загадочно произнес он. Затем взялся за мои ноги, обхватил их под коленями и потянул на себя.
Моя задница съехала вперед, пока не оказалась на самом краю кресла. Он закинул мои колени на подлокотники и широко развел мне ноги.
Я сжалась, и меня окатило стыдом. Я чувствовала себя такой беззащитной. Я чувствовала всё и сразу.
Затем Массимо провел пальцами вверх по внутренней стороне бедра, и я забыла, как думать. Он запустил пальцы в волоски на моей киске и нашел скользкие, мокрые складочки. Начал исследовать их, покрывая пальцы моими соками, пока я извивалась, отчаянно желая большего и в то же время боясь этого.
Один палец проник внутрь, и я дернулась навстречу.
Массимо тихо выругался.
– Нам придется растянуть эту маленькую киску, прежде чем ты сможешь принять меня. Кажется, ты мне сейчас палец оторвешь, – процедил он.
– У тебя большие пальцы, – запротестовала я.
Он хрипло усмехнулся.
– О, детка, ты еще не видела большого, но увидишь.
Я закатила глаза, пока он неглубоко двигал пальцем внутри. Ну конечно же, он был огромным. Должна же была откуда-то браться эта самоуверенность.
Затем его большой палец нашел мой клитор, а внутрь скользнул второй. Я напряглась и вскрикнула.
– Как же сладко ты звучишь, когда мокрая и отчаянная трешься о мою руку. – Ухмылка Массимо выводила из себя.
Я хотела дать ему пощёчину. Я хотела поцеловать его.
Он кружил по клитору, толкаясь пальцами внутрь, пока его вторая рука ласкала мою чувствительную грудь. Ловкими пальцами он сжал один сосок, а губами припал к другому.
Этого было слишком много. Напор казался безжалостным. Я взлетала на неумолимой волне наслаждения. От этих чувств не было спасения. Киска пульсировала, грудь ныла, и я знала, что сейчас кончу.
Нарастающее чувство пугало, но в то же время пьянило, словно я достигла вершины американских горок и одновременно испытывала страх и головокружение. Я извивалась, как дикарка, удерживаемая на месте лишь привязанными руками. К этому моменту я уже откровенно насаживалась на его руку, и в воздухе стоял громкий хлюпающий звук.
– Это ты, моя маленькая бродяжка. Ты и то, как тебе нравятся мои прикосновения, – прошептал он мне в ключицу, а затем поднял голову и оказался совсем близко.
– Я-я… сейчас... – начала я и осеклась, сгорая от смущения, но было уже слишком поздно отступать.
– Хм, да, так и есть. Сейчас ты кончишь, зальешь это проклятое кресло своими сладкими соками и будешь думать обо мне в этот момент. Поняла?
Я кивнула, слишком потерявшись в ощущениях, чтобы до конца понять его слова. Если бы он сказал мне сейчас спрыгнуть с крыши, я бы, наверное, согласилась.
– Хорошо, детка, давай. Кончи для меня, с моим именем на губах и моими пальцами в твоей киске... точно зная, кому ты теперь принадлежишь.
Затем он поцеловал меня, его рука двигалась с молниеносной скоростью, толкая меня прямо на гребень этой волны. Я застыла на пике, тело сжалось, кровь закипела, и я начала падать. Я взорвалась вокруг его руки, влага залила мои бёдра, кресло, пол. Массимо целовал меня, не отрываясь, а затем прижался лбом к моему лбу, впитывая моё выражение лица, пока я кончала снова и снова.
– Массимо... Масс! – всхлипнула я, ошеломленная нахлынувшими чувствами. Мое тело казалось чужим. До встречи с этим мужчиной я и не подозревала, что оно способно на такое удовольствие. Сама мысль о сексе так долго была осквернена. Извращена и опошлена злыми людьми... что заставило чувствовать стыд за нечто столь прекрасное.
– Как может грех быть таким... таким приятным? – пробормотала я ему в шею, когда пульсация в теле немного утихла.
– Это не грех, Катарина. Это благословение. И ты не грешница.
Он отстранился, положил руку мне на затылок, удерживая голову в плену, и посмотрел прямо в глаза.
– Ты ангел. Мой ангел.
