Текст книги "Павшая святыня (ЛП)"

Автор книги: Мила Кейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 25 страниц)

АД

«Я старше всех созданий, кроме вечных,

И вечность мне пребудет суждена.

Оставь надежду, всяк сюда входящий.»

Данте Алигьери, «Божественная комедия»¹

1. Массимо

Сейчас

У страха есть запах. Мне потребовались годы, чтобы понять, что это за специфический аромат. Его не спутать с отчаянием или сожалением; возможно, у них есть свои собственные запахи. Страх – это нечто иное.

От маленького ребенка, который падает и сдирает колени, до человека, которого вот-вот отправят на операцию, – у страха есть свой особый запах... И жизнь познакомила меня с ним очень близко.

Стук ботинок разносился эхом по старому зданию. Его забросили на полпути к завершению строительства, оставив лишь пустую коробку. Местами торчали балки и арматура. Написанные от руки замеры и пометки мелом и маркером усеивали стены и полы, словно рисунки на сводах пещеры в каком-то забытом богом месте. Огромное помещение со свободной планировкой было открыто всем ветрам, и здесь хватало углов, чтобы спрятаться. Идеальный рассадник для темных дел.

Я прошел мимо группы мужчин, стоявших вокруг огня на дне мусорного бака. Они тихо переговаривались, и неаполитанский диалект звучал как колыбельная для моих ушей после долгих лет вдали от дома. При моем приближении они замолчали. Возможно, заметили одежду и оружие и подумывали их отнять, но вряд ли бы решились.

Сегодня никто из них не хотел умирать. Этой ночью умрет только один человек, и он только что вскарабкался по лестнице прямо передо мной.

Я медленно пошел следом, позволяя ему слышать мои шаги.

Впереди раздался скрежет и сдавленное проклятие.

Чего моя цель не знала, так это того, что я намеренно загнал его сюда. Поднявшись по этой лестнице, он окажется на четвертом этаже, откуда нет другого пути вниз, кроме как прыгнуть.

Я оказался на верхней площадке как раз в тот момент, когда он это осознал.

Фабио резко обернулся, когда я громко и медленно захлопал в ладоши, отчего его плечи поползли вверх.

– Молодец, Фаби, что нашел тихое место для разговора, – сказал я.

– Что тебе нужно? – нервно крикнул Фабио, пятясь назад, пока не оказался слишком близко к неровному краю здания, нависающему над гравием далеко внизу.

– Мне нужен ты, глупенький... Как думаешь, зачем я так долго тебя искал?

– Я-я не причинял ей вреда, – выплюнул он дрожащим голосом.

Я кивнул, достал из заднего кармана черные кожаные перчатки и натянул их. Обычно я пользовался только стерильными, так как они эластичнее и о них легко забыть, но сегодня было холодно. Сквозь открытые стены здания дул резкий ветер, землю покрыл иней. Прошло всего несколько дней после праздников, и зима уже вовсю наступала на пятки. Даже на Юге от холода было не скрыться.

– Разве? – спросил я и шагнул ближе.

Он покачал головой. Лицо представляло собой сплошное месиво. Возможно, я перегнул палку. Давненько я не убивал ни за что другое, кроме как по контракту. Моя повседневная работа – это аккуратные и педантичные убийства, но это такая же работа, как и любая другая. Я не пытал, не калечил и не увлекался процессом. Нет, позволять внутреннему зверю играть с едой всегда было ошибкой. Нельзя позволять границам стираться.

Однако сегодня всё было личным. Сегодня я позволю внутреннему зверю наесться досыта.

– Я-я любил ее.

Он едва успел выдавить из себя эту ложь, как я рванул его на себя и вмазал кулаком по лицу – раз, другой, третий, прежде чем позволить ему осесть на пол.

Я выдохнул свою ярость в холодный воздух и размял кулаки.

– Ты обрюхатил ее, а потом отослал подальше, чтобы не портить себе репутацию интрижкой с подчиненной. Я всё это уже знаю, Фаби, тебе не изменить наше прошлое.

– Наше прошлое? – Фабио перевернулся на полу. Его седые волосы теперь стали темно-красными. Ему шло. Этот человек и так слишком долго жил в долг. – Да какое тебе вообще дело до какой-то случайной работницы, которую я трахнул и обрюхатил? Я могу заплатить, чтобы ты остановился. Я не бедствую. Нужны деньги? Я достану их для тебя, – лепетал он.

Я тяжело вздохнул и присел перед ним на корточки.

– Фаби, Фаби, я богаче, чем ты можешь себе представить. Твои деньги здесь не помогут. Мне просто нужно твое признание, прежде чем я отправлю тебя на тот свет. Считай меня жнецом, пришедшим за твоей душой, и покайся, пока не стало слишком поздно.

Мрачная ирония затопила меня, когда Фабио содрогнулся и перекрестился. Ничто не сравнится с грязными грешниками, прожившими беззаконную жизнь и боящимися божественной кары, будто у их пропитанных кровью старых душ еще есть шанс попасть в рай. Я тоже был грешником, но в конце своих дней не ждал ничего, кроме преисподней. Я всегда был реалистом.

При виде крестящегося Фабио мне вспомнилась моя следующая цель. Ни много ни мало – священник. Работа наемным убийцей заносила меня в самые разные места: от дворцов до игорных притонов; от дипломатических саммитов до залов заседаний и камер предварительного заключения; но только не в церковь. Как волнительно предвкушать что-то новенькое.

– Ты отправил ее в больницу рожать твоего ублюдка, и оттуда она так и не вышла. Твой приговор уже вынесен – это не обсуждается, – сказал я, доставая нож из-за пояса. Он был тонким и изящным. Из тех, что повара используют для отделения мяса от костей.

Я умело покрутил его между пальцами, и Фабио уставился на лезвие, остолбенев от ужаса.

– Единственное, что ты сейчас решаешь своим молчанием, – это то, как долго продлится твой конец и насколько больно тебе будет.

Фабио облизнул блестящие от крови губы.

– Она сошла с ума, понимаешь? Под конец она стала опасна для ребенка. Думала, что разговаривает с ангелами.

– И кто ты такой, чтобы утверждать, что это было не так? – Мой гнев вспыхнул с новой силой, и я опустил нож на его руку. Сделав несколько надрезов, я поднял в воздух лоскут кожи на кончике лезвия и помахал им. – Назови ее сумасшедшей еще раз, и следующей я разделаю твою мошонку.

Фабио побледнел. Прижал руку к груди.

– Я не помню, клянусь. Это было так давно.

Гнев, нарастающий в груди, на мгновение утих.

– Мне нужно название.

Он закивал.

– Блядь! Думаешь, если бы я знал, я бы не сказал? – Он огляделся. – Больница какой-то там Святой…

– Где это? – потребовал я.

– Откуда мне знать? Я там ни разу не был, – пробормотал он.

– Неужели? А я-то думал, ты ее действительно любил.

– Зачем тебе вообще искать это место? – выдохнул Фаби, пока я виртуозно крутил нож между пальцами.

Я пожал плечами.

– Может, хочу отдать дань уважения. Положить цветы на ее могилу, – ответил я и кровожадно ухмыльнулся. – Поговорить с врачами.

Он покачал головой.

– Там нет никаких могил. Всё исчезло, всё до единого. Место сгорело дотла, и, уверен, после этого там землю солью посыпали. Больше я ничего о нем не помню.

Его слова пробили брешь в моем спокойствии, и по венам вновь заструилась черная ярость. Я рванул его на себя как раз в тот момент, когда его рука дернулась к моему лицу.

В глаза ударила пыль – колкая и ослепляющая. Я выпустил его, чтобы протереть лицо, и Фабио попятился.

Я не успел ни вытянуть руку, ни сделать шаг вперед, как он отступил слишком далеко назад и исчез из виду.

Подойдя к краю обрыва, я посмотрел вниз. Он уже безжизненно распластался на бетоне: голова раскололась от удара, а вокруг растеклась темно-красная жижа вперемешку с ошметками. Прямо как арбузные семечки... только это были мозги.

Со вздохом я выпрямился и убрал нож. Достал из кармана пальто сигарету и закурил.

Поиски Фабио заняли годы, и теперь я снова оказался в тупике. Больница, где она умерла, сгорела дотла? Почему не осталось никаких записей? Ни кладбища, которое можно навестить, ни объяснений для семей?

Во всем этом не было никакого смысла.

Я курил, наслаждаясь ночной тишиной, затем затушил сигарету и сунул окурок в карман. Я не добился бы своего нынешнего положения, если бы оставлял свою ДНК на местах преступлений.

– Мне не плевать, Фаби, потому что такие, как ты, не должны делать с женщинами, которые на них работают, всё, что им вздумается… а потом избавляться от них, когда они становятся неудобны, – тихо произнёс я, заканчивая разговор с человеком, разрушившим мою жизнь. – У них были свои жизни и семьи, прежде чем ты всё испортил.

Я присел и посмотрел на безжизненное тело внизу. В конце концов, он умер слишком быстро.

– Моя мать заслуживала большего от тебя и от этого мира. И во имя нее я сожгу тут всё дотла. – Я плюнул вниз на его труп. – Увидимся в аду; пригрей для меня местечко. До скорого.

Шаркающий звук привлек мое внимание к лестнице. Там стоял подросток. На вид не больше пятнадцати. Грязный, закутанный в какие-то лохмотья. Он смотрел на меня голодными глазами.

– Сигарета найдется? – хрипло спросил он.

Парень видел меня. Я был в этом уверен, но он даже не вздрогнул, когда я двинулся к нему. Я тоже никогда не вздрагивал перед лицом смерти; обычно как раз наоборот. Я встречал окончательную тьму с распростертыми объятиями. По какой-то жестокой иронии судьбы меня ни разу не поймали за мои преступления, не убили при исполнении – или в тех бесчисленных случаях, когда я сам подставлял спину под прицел. Жизнь стала моим наказанием, и я понятия не имел, когда оно закончится.

Я вытащил из заднего кармана бумажник с пачкой сигарет и сунул толстую пачку купюр в тонкую картонку.

– Держи, – бросил ему, подходя ближе.

Он поймал сигареты и вцепился в них так, словно это был спасательный круг в штормовом море. Он ни одной живой душе не расскажет о том, что видел в темноте. Возможно, к этому моменту он вообще перестал замечать подобные вещи. Мы, проклятые, на самом деле были так похожи. Семья, к которой никогда не захочешь принадлежать.

Я прошел мимо, а он не проронил ни слова.

Не было времени задерживаться и читать в газете о трагической гибели местного миллионера Фабио Карроццы. Меня ждала работа, а я выбивался из графика.

Я полетел первым классом в Турин. Руки, которые всего пару часов назад выбивали из человека всё дерьмо, теперь обтирали горячими полотенцами с ароматом лимона, пока я попивал шампанское из бокала. Я обвел взглядом салон, рассматривая остальных людей, сидящих в своих уютных креслах-капсулах, в этих башнях из богатства и власти. Я бы поставил хорошие деньги на то, что мои руки были ничуть не грязнее, чем у большинства из них.

После посадки я направился в город, чтобы повидаться со старым другом. Отец Витторио примкнул к Церкви вскоре после того, как мы оба покинули итальянский спецназ – казалось, это было целую вечность назад. Полк «Коль Москин» меняет людей. Витторио он привел к Богу, а меня – в противоположном направлении. И «Коль Москин» здесь ни при чем. Мой путь лежал прямиком в ад с самого рождения.

Я постучал в дверь квартиры, расположенной на задворках небольшой часовни в центре Турина.

Через мгновение дверь открылась, и на пороге появился Витторио. Он поднял на меня взгляд, на его круглом лице читалась теплота. Он всегда был невысоким, но крепким. Из тех парней, которые могут пробраться куда угодно. Он был чертовски хорошим солдатом, но даже я не мог не признать, что священником он тоже стал отменным. Единственным, кому я когда-либо доверял.

– Добрался, – сказал он и улыбнулся.

Я кивнул и шагнул в квартиру.

– Долг зовет. Завтра мне нужно попасть в тот санаторий, или что это вообще такое.

Витторио пошел за мной по коридору. У него работал электрический камин, а на чайнике красовалась грелка. Его квартира была скромной и душевной, и, опустившись на пухлый диван, я впервые за несколько месяцев расслабился.

– Очевидно, это больница, которая раньше была весьма косвенно связана с Церковью, по крайней мере, так я слышал. Чтобы добраться до него, тебе обязательно нужно туда ехать? – спросил Витторио.

– Угу, похоже на то. Большую часть времени он ходит с какой-то личной охраной, что кажется чертовски странным для священнослужителя, но, возможно, это просто мания величия. Как бы то ни было, мои инструкции очень конкретны. Цель должна умереть в строго определенном месте, за что полагается доплата. – Я ухмыльнулся другу.

Он оттянул свой воротник-колоратку и отвел взгляд.

– Да ладно, не осуждай. Ты знаешь, кто я и чем зарабатываю на жизнь. Если не я, контракт возьмет кто-то другой, и цель всё равно умрет.

Это был наш старый заезженный спор. Витторио переживал за мою бессмертную душу, а я утверждал, что мне нужно прагматично использовать свои таланты и навыки, найдя соответствующую работу. Я никогда не был хорош ни в чем другом.

– Как всё прошло в Неаполе? – спросил он, меняя тему.

Я вкратце рассказал ему о Фабио.

– Значит, ты его убил? На него не было контракта, – напомнил мне Витторио.

Я пристально посмотрел на него.

– И что? Жаль, что он умер так быстро после того, что сделал с моей матерью, со мной и бог знает с каким количеством других женщин до нее.

Витторио медленно кивнул.

– Знаю, и, поверь мне, я верю, что его будут судить и его душа получит по заслугам, но это деяние вредит твоей душе. Тебя покарают за то, что ты взял правосудие в свои руки.

– А избавляя мир от зла, разве я никого не спасаю? – со вздохом произнес я, откидываясь на спинку дивана и глядя на голубоватое свечение электрического камина. – Если я уберегу хотя бы одного человека от участи моей матери, разве это не стоит моей души? – Я посмотрел на друга. – Их души стоят ничуть не меньше моей.

Витторио вздохнул и покачал головой.

– Брат мой, порой ты разбиваешь мне сердце.

– Переживешь. А теперь, что там с теми священными одеяниями, которые ты мне обещал? Начиная с завтрашнего дня мне предстоит сыграть важную роль... И нужен подходящий костюм.

2. Катарина

– А что получится, если смешать красный и синий? – спросила я.

Татьяна наморщила свой маленький носик-пуговку.

– Зеленый? – предположила она.

– Давай проверим? – сказала я, наблюдая, как ее пухлые шестилетние пальчики с готовностью обхватили кисточку. Она макнула кончик в обе краски, а затем аккуратно размазала их по последнему чистому уголку страницы в моем блокноте.

Девочка ахнула.

– Фиолетовый! – В ее голосе звучал такой восторг, что я невольно улыбнулась.

– Да, фиолетовый. А зеленый получается из желтого и синего. Хочешь попробовать?

Она закусила губу и кивнула.

– Но здесь больше не осталось бумаги.

Пожав плечами, я потянулась к своему дневнику и вырвала еще одну страницу. Да, это была моя самая ценная вещь, а достать дневники в «Святой Обители» было непросто, но Татьяна заслуживала рисовать столько, сколько ей захочется.

– Вот, давай теперь возьмем этот. Закончим рисунок «Святой Обители».

«Святая Обитель». Дом. Ад.

Татьяна улыбнулась и кивнула, радостно принимаясь за новые цвета. Я откинулась на спинку стула и окинула взглядом комнату отдыха. Было утро, и общее пространство заполняли привычные лица. Медсестры, снующие туда-сюда, санитары, следящие, чтобы никто не создавал проблем. Изредка мелькали монахини, их строгие черные рясы казались мрачными на фоне буйства красок медицинской формы.

Доктор Блэквуд, местный врач, разговаривал с сестрой Верой, старшей монахиней, в дверях столовой. Их взгляды скользнули в мою сторону, и я отвернулась.

– А кто такая Мира?

Голос Татьяны вырвал меня из задумчивости.

– Кто? – переспросила я.

Девочка смотрела на дневник, лежащий открытым на столе передо мной.

– Ми-ра, – медленно прочитала она по слогам. – Мира.

Я опустила взгляд.

Мира

Это имя было написано витиеватым курсивом в моем дневнике, снова и снова.

– Я не знаю. – Я вздохнула. – Наверное, просто красивое имя.

Я должна была знать ответ. Он вертелся на кончике языка, но я никак не могла за него ухватиться. В последнее время так было почти со всем.

Татьяна хихикнула.

– Ты опять что-то забыла?

– Кажется, да! – Я улыбнулась в ответ, но улыбка вышла натянутой.

– Ты вечно всё забываешь.

– Ты же помнишь, что я тебе говорила. Мой мозг любит притворяться куском швейцарского сыра... он весь в дырках!

Татьяна весело рассмеялась, а затем застенчиво опустила глаза на свой рисунок.

– Можно посмотреть? – спросила я.

Она отложила кисточку. Занятия с Татьяной здесь, в «Святой Обители», были лучшей частью моих дней. Это было единственное, чего я ждала.

Татьяна пододвинула рисунок ко мне. Она изобразила «Святую Обитель» Она длинным прямоугольным зданием с остроконечной крышей. Над этим по-детски готичным строением возвышались башенки. Вокруг раскинулась зелёная территория, а дальше шла чёрная линия. Ограждение по периметру.

– А что там, за забором? – подсказала я. – Мир не заканчивается за воротами «Святой Обители». – Я мягко ей улыбнулась.

Она медленно моргнула.

– А какой он?

Я повернулась и посмотрела в окно на двор. За ночь выпал снег, и всё вокруг стало белым. Но черный забор по-прежнему был виден, удерживая границы нашего мира. Я попыталась представить, что там, снаружи. Попыталась вообразить, каково это – выйти за ворота. Что бы я там увидела?

Я начинаю забывать.

Я снова повернулась к Татьяне с ее милым, невинным любопытством и пожала плечами.

– Он прекраснее, чем ты можешь себе представить. Однажды ты его увидишь. – Я накрыла ее ладошку своей. – Однажды он весь будет твоим.

Следовать расписанию в «Святой Обители» было несложно. Завтрак и зарядка в спортзале, затем групповая терапия. После обеда – индивидуальная терапия для одних и свободное время для других. С тех пор как я попала сюда, я смастерила больше дурацких поделок, чем кто-либо должен был сделать за всю жизнь.

О, так ты и правда помнишь вчерашний день?

Не особо, – мысленно огрызнулась я в ответ на голос в голове.

Выходит, я совсем не помнила, как вчера занималась поделками, но, сидя за длинным столом в комнате отдыха и изображая интерес к тому, как накручиваю пушистую проволоку на палочки от мороженого, я отчётливо чувствовала одно: меня от этого уже тошнит. И всё же сегодня я казалась себе на удивление вменяемой и менее уставшей, чем обычно. Это означало, что вчера мне каким-то образом удалось избежать приема лекарств. Эффекту требовалось около трех дней, чтобы полностью выветриться. Я уже и не помнила, когда в последний раз мне удавалось продержаться так долго. Это могло быть на прошлой неделе или в прошлом году.

– Катарина Дмитрова. – Сестра Вера застыла в дверном проёме, как ворона: вся в чёрном облачении, с острым носом. – Отец Бенедикт ждёт тебя.

Я крепче сжала палочку от эскимо в руке и, прежде чем успела осознать, сломала ее пополам. Упс, час работы коту под хвост.

– Катарина, не заставляй святого отца ждать, – рявкнула монахиня, и ее напускное сочувствие испарилось как дым.

Я встала, бросив обе половинки палочки на стол. Последовав за сестрой Верой в сторону личных кабинетов, где проводило время руководство больницы, я обнаружила, что у меня дрожат руки.

Озадаченно прищурившись, уставилась на них.

Я не могла их унять.

Трусиха. Голос в голове звучал насмешливо и в то же время грустно.

– Трусиха, – повторила я. Неужели это страх заставлял мои руки дрожать?

– Чего тебе бояться? – спросила монахиня, идущая впереди. – Ты должна благодарить Бога за то, что попала сюда и можешь получить помощь от таких людей, как отец Бенедикт. Его сердце настолько искреннее и чистое, что он не брезгует лечить даже самых опустившихся, грязных грешников. – Она метнула в меня взгляд, ясно давая понять, что имеет в виду именно меня.

Я просто шла за ней, ничего не отвечая. В конце концов, в голове всё еще стоял туман, и он не рассеется еще долго... если только я не приму таблетки, и тогда всё начнется по новой.

Монахиня провела меня в кабинет отца Бенедикта, несмотря на мои трясущиеся руки, и закрыла за мной дверь.

– Катарина. Садись. – Отец Бенедикт смотрел на меня с другого конца комнаты.

Я медленно подошла к его столу и опустилась в кресло напротив. Кожа тихо скрипнула, и я поняла, что уже была здесь. Я не всегда могла вспомнить конкретные вещи, но иногда детали были кристально ясными. И по тому, как знакомо прозвучал этот скрип, я была готова поспорить, что сидела в этом кресле уже много раз.

– Как поживаешь? – спросил отец Бенедикт.

Я пожала плечами.

– Не знаю. Наверное, нормально. В общем, всё так же.

Священник вздохнул.

– Ты хоть немного приблизилась к пониманию того, чье имя пишешь у себя на стене?

– Иван Маркович, – покорно повторила я и покачала головой. – Я просто не могу понять.

Отец Бенедикт снова вздохнул, словно я была самым разочаровывающим случаем сумасшествия в его практике. Имя, написанное у меня на стене, я бы не забыла никогда, что бы они мне ни давали. Никогда. Ни за что. Но это был очередной тест Бенедикта – проверить, принимаю ли я лекарства. И правильный ответ здесь был только один.

– Расскажи, что ты помнишь, – подсказал он.

Поколебавшись, я рассказала ему о маме. Ее я буду помнить всегда. Ее и ту маленькую квартирку, в которой мы жили после того, как уехали из Болгарии и оказались в Италии. В моей памяти это было ясно как день. Запах потрескивающей крошечной дровяной печи, вкус черного чая, ощущение колючего жесткого пледа на тесном диванчике в гостиной.

Отец Бенедикт кивал, пока я говорила, но меня не покидало чувство, что на самом деле он не слушает.

– Извините, я уже рассказывала вам это раньше? – внезапно смутившись, спросила я.

– Лишь каждый день. – Он выдавил скупую улыбку. – Но не переживай. Наша терапия – процесс не быстрый. На это нужно время, и я твердо намерен помочь тебе поправиться, чтобы ты смогла вернуться домой к матери и жениху.

От намека на то, что Иван – мой жених, кровь закипела, но я знала, что лучше не сопротивляться. Нужно было ждать, выжидать время, искать подходящий момент. Иначе мать поплатится за это, или меня обколют до такой степени, что я выпаду из реальности месяца на три.

Поэтому я кивнула. Кивнула так, словно выйти замуж за Ивана было пределом моих мечтаний. Словно это было единственное, что имело значение.

– У тебя появлялись еще какие-нибудь... похотливые мысли? – Бенедикт постарался придать голосу безразличие, но запинка выдала его с головой.

Я поспешно покачала головой. Пальцы снова задрожали, и я спрятала руки под бедра.

– Нет? Мне трудно в это поверить, учитывая то поведение, которое привело тебя к нам.

Я снова покачала головой.

– Я больше не думаю о таком.

Отец Бенедикт долго наблюдал за мной, прежде чем подняться.

– Об этом судить мне, – сказал он и подошел ко мне со спины.

Я смотрела в окно за его столом, сосредоточившись на колючих ветвях замерзшей вишни.

Бенедикт прислонился к моей спине, упираясь пахом мне в затылок, и его руки коснулись моих волос. Я выудила из-под одежды тонкую цепочку, которую носила на шее, и сжала крошечный крестик, вдавливая его в подушечку большого пальца.

– Чтобы очистить грешника, хороший человек должен сам вырвать грех своими руками, – пробормотал он.

Я не сводила глаз с ветки. Она была мертвой. Увядшей.

Нет, – не согласился голос в голове. – Она просто спит. Скоро она проснется и станет еще прекраснее, чем была.

Я потеряла счет времени, пока он стоял позади меня. Я не вслушивалась в звуки, которые он издавал. Он только трогал мои волосы. Мыслями я была там, снаружи, на той спящей ветке. Оттуда я смогла бы заглянуть за забор. Я была в этом уверена. Я представляла, что найду там. Однажды я пройду через эти ворота и выйду на дорогу. Дойду до города и найду маму. Я крепко обниму ее, и этот кошмар закончится.

А пока я знала, что лучше не протестовать. Иначе это продлится еще дольше.

Со вздохом Бенедикт отстранился, тяжело прошагал к окну, повозился там с маленьким бумажным стаканчиком и вернулся ко мне.

– Вот. Выпей это. Новая доза; посмотрим, поможет ли.

Я машинально потянулась за таблетками, но тишину разорвал пронзительный визг. Казалось, будто само здание закричало. Я закрыла уши руками; в виски тут же ударила головная боль.

– Это пожарная сигнализация, опять какой-то идиот ее включил, – выругался отец Бенедикт. – Выпей лекарство, не забудь.

Я кивнула, как раз когда дверь открылась, и сестра Вера жестом велела мне выходить.

Я последовала за толпой в коридоре вниз по пожарной лестнице. Из открытой двери внизу задувал холодный ветер. Двор был покрыт снегом. Институт находился на окраине Турина, у подножия Итальянских Альп, и снег здесь часто лежал вплоть до Пасхи.

Я поплелась по снегу, чувствуя, как ледяная слякоть пропитывает носки. На мне были только сандалии – так себе защита от суровой погоды. Остальные пациенты бесцельно бродили по улице, их дыхание замерзало облачками горячего пара над головами. Я сильно дрожала на ветру и юркнула в нишу, чтобы спрятаться от него. Старое, расползшееся во все стороны здание лечебницы в одном месте примыкало к часовне, расположенной на территории «Святой Обители», образуя небольшой закуток. Я не могла вспомнить, как узнала о нем. Это воспоминание затерялось в прошлом, за которое я никак не могла ухватиться. Я поспешила туда, добралась до стены и проскользнула за нее, прежде чем кто-нибудь из монахинь успел бы меня окликнуть и заставить стоять вместе со всеми на пронизывающем ветру.

В спешке, спасаясь от порывов ветра, я задела стену стаканчиком с лекарством, и он выскользнул из пальцев. Таблетки упали в слякоть, быстро растворяясь в ледяной луже. Исчезли.

Ой, какая жалость.

Я вмяла таблетки в тающий снег и прислонилась к стене в укрытии. У меня получилось; я смогла избежать приема лекарств два дня подряд. К завтрашнему дню голова прояснится еще больше. Мне нужно было пропускать таблетки при любой возможности, иначе я боялась полностью потерять себя.

В углу пряталась металлическая миска, которую я тайком вынесла на улицу для кота, живущего на территории. Полосатый, ласково прозванный Грейви, услышал, как я стучу миской по камням, и, мяукая, спустился с дерева, куда забрался, напуганный воем пожарной сигнализации.

– Иди сюда, мальчик, мой маленький бродяжка. В этот раз я принесла тебе бекон. – Достав из кармана жирное, засохшее мясо, я критически его осмотрела. Выглядело оно не лучшим образом, но, судя по тому, как Грейви терся о мои ноги, ему было плевать. Он бросился к миске как раз в тот момент, когда тихий скрежещущий звук заставил меня подскочить. Сюда никто не заходил, кроме меня. До этого момента, по-видимому.

На другой стороне ниши, спиной ко мне, стоял мужчина.

Он был одет в черную сутану, как и все остальные священнослужители, посвящавшие свое время пациентам «Святой Обители». Он стоял как-то странно: опираясь одной рукой о стену перед собой, а вторую держа где-то спереди. Рука, которой он опирался на стену, лениво потянулась к лицу, и над его головой поднялось облачко дыма. Он курил, но в том, как он стоял, расставив ноги, было что-то необычное. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что именно он делает.

Отливает.

Священник мочился… прямо на стену часовни. Курил и справлял нужду на святой земле.

Я замерла, не сводя с него глаз. Никогда прежде не видела ничего подобного. В этом было что-то животное. Шокирующее, безусловно. Тревожное. Священник осквернял святую землю. Дым поднимался вокруг его головы, смешиваясь с паром, и от этого зрелище казалось ещё более зловещим. Он глухо, по-мужски хмыкнул, мочась на кирпичную стену часовни. По телу расползлась неловкость. Я смотрела, как дернулась его спина, когда он закончил и запахнул рясу. Затем он резко развернулся, сделал несколько шагов от дымящегося снега и, с удовлетворенным вздохом, прислонился к стене.

Он расслабленно опирался на кирпичную кладку, не заботясь о том, что снег мочит его черную сутану. У него был поразительный профиль. А сам мужчина был высокий и невероятно широкоплечий. Он спокойно курил, не обращая никакого внимания на пронзительный вой пожарной сигнализации над головой. Задрав чёрный рукав, он почесал предплечье, открывая тёмные татуировки, густо покрывавшие кожу. Кажется, одна была и на шее.

Татуировка на руке пугала. Лицо без глаз – лишь глубокие, темные провалы. Казалось, они смотрят прямо на меня.

Он совершенно не походил на священников, которых я встречала раньше. От него исходила аура насилия, прилипшая к нему, как вторая кожа. Он не просто носил ее – он и был этой аурой. Мрачный, с длинными вразлет бровями, такими же черными, как и его волосы. Густая щетина покрывала нижнюю половину лица, подчеркивая сильную челюсть и жесткие линии точеных скул. Тёмные глаза были удивительно выразительными. Тёплые, цвета сепии, они казались такими глубокими, что, задержи на них взгляд чуть дольше, и утянут тебя за собой.

Пока остальной персонал лечебницы метался по двору позади нас, пытаясь успокоить пациентов, этот мужчина курил, прислонившись к стене, всем своим видом показывая, что ему будет абсолютно плевать, если всё здание сгорит дотла.

Снег кружился, затягивая небо белой пеленой. Пожарная сигнализация надрывалась, а мужчина с татуировками в рясе священника повернулся в мою сторону, стряхивая пепел сигареты на заснеженную землю.

На секунду, когда наши глаза встретились, его взгляд показался черным как ночь.

Демон. Дьявол. Он наконец пришел за тобой.

– Тс-с, не будь грубой, – пробормотала я.

Мужчина замер и смерил меня взглядом.

Он склонил голову набок; его глаза неспешно скользнули от моей макушки до самых пят в медленном, лениво изучая.

Сигнализация над головами наконец-то смолкла, и внезапная тишина оглушила, словно крик.

– Так, все возвращаемся внутрь!

Монахини пытались собрать разбредшихся пациентов.

Незнакомец пристально наблюдал за мной.

– Тебя зовут, заблудшая овечка, – тихо произнес он. Его глубокий голос, казалось, был высечен из камня... нет, не просто из камня. Из серы.

Дьявол.

Словно услышав мои мысли, его пухлые порочные губы изогнулись в ухмылке.

А затем, когда я подумала, что мужчина не может быть еще более пугающим, он поднес тлеющий кончик сигареты ко рту и затушил его о свой язык, не переставая ухмыляться.

Я развернулась и побежала.