Текст книги "Том 10. Письма. Дневники (с иллюстрациями)"

Автор книги: Михаил Булгаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 37 страниц)

О.С. Бокшанская ― А.А. Нюренберг [975]975
  Письма. Публикуется и датируется по автографу (ОР РГБ).


[Закрыть]

30.III.40

золотая мамуся, сейчас еще не поздно, половина 6-го, но я вот напишу тебе и поеду к Люсе. Сегодня у нас нет репетиции, В. И. не приехал в театр, и я довольно самостоятельна в работе, могу прервать ее. Вообще, вчера я хоть и устала зверски, но у меня было такое удовлетворенное чувство, что к вечеру позднему я закончила печатание для Люси (пьесы Маки), и все стенограммы мне отдиктовали, т[ак] что и здесь на несколько дней я чиста. Взялась за работу для музея нашего театра, кот[орую] прервала из-за Мишиных пьес. Вот когда закончу и для музея, тогда останется совсем немного у меня дела, и я смогу по вечерам бывать свободней, буду с Люсей больше, если она не уедет за город, или в Ялту, как ее хотят устроить. Ты спрашиваешь, дуся, о ее материальных делах. Миша еще в октябре, когда болел и предсказывал скорый свой конец, а врачи отрицали, – составил завещание, по нему она единственная наследница, за ней Сережа. Поэтому она будет получать авторский гонорар за его пьесы, кот[орые] пока идут только у нас, но вот мы надеемся, что еще две его пьесы с буд[ущего] года пойдут и в Москве, и в др. городах. Одна из них, «Пушкин», будет ставиться у нас. Вот пока ее доходы, на кот[орые] она рассчитывает обойтись без труда и усилий. Пока на эти темы мы не говорим, это мои наметки.

Целую тебя, милая моя.

О.С. Бокшанская ― А.А. Нюренберг [976]976
  Письма. Публикуется и датируется по автографу (ОР РГБ).


[Закрыть]

31.III.40

Моя золотая, моя любимая мамуленька! Побыла я вчера у Люси долго, часов 5—6 просидела. Удалось нам и вдвоем посидеть, и давно нам это было нужно, высказала, выплакала она мне свое горе, хоть немного отпустила свои напряженные нервы. Боже мой, как тяжело ей, как она тоскует. И мучит теперь ее мысль, почему она на какие-то минуты отходила от него, почему она, отвлекаемая делами дома, жизни, не сидела при нем неотлучно, почему, согласившись на его настояния, спала в соседней комнате: она уверена, что он, просыпаясь, не сразу ее будил, а оставался один и, бессонный, думал о смерти, в которой был уверен. Зачем она не все до конца смогла услышать от него, – хотя до конца он не мог бы с ней поделиться, пот(ому) что он был так богато одарен, что блестящие фантазии, мысли, образы, все новые и новые, непрестанно в нем рождались, он был по-настоящему неисчерпаемый человек. Ах, как жаль, что его нет! Ах, как страшно жаль! Если Люсенька уладит формальности, без улажения которых она не хочет уехать, то она решила поехать на юг, в Ялту, взяв с собой Сережу. Для нее это было бы просто необходимо, это, может быть, придало бы ей сил, как-то притушило боль, от которой ей иной раз хочется по-звериному завыть, застонать. Только на исцеляющее время я надеюсь – оно авось ослабит боль.

Целую тебя, мое сокровище.

А.Ш. Мелик-Пашаев ― Е.С. Булгаковой [977]977
  Письма. Публикуется и датируется по автографу (ОР РГБ).


[Закрыть]

25/IV.40

Милая, дорогая Елена Сергеевна!

Как Вы чувствуете себя на отдыхе? Здоровы ли? Хороша ли погода, есть ли кроме Сережи какие-нибудь близкие и знакомые? По-моему, лучше, если бы их никого около Вас не было, и вы бы тихо вошли снова в себя, без непрестанных слов утешения и сочувственных взглядов. Когда я увидел первый раз после ужасного несчастья, как стойко и мужественно шли Вы по двору, как тихо и сдержанно говорили, я взглянул в Ваши отчаянно горевшие глаза, и слезы сдавили мгновенно мое горло – я понял вполне, что произошло и какой Вы есть человек. И тут же я почувствовал, что не могу говорить с Вами, не могу видеть Вас, ибо все, что привелось бы сказать – таким было бы неделикатным, грубым, не выражающим мысль и чувство, было бы таким пустым и не соответствующим моему чувству к незабвенному Михаилу Афанасьевичу.

Передо мной лежит открытка. С нее глядят на меня вдумчивые ласковые глаза. Большой умный лоб перерезан размашистым, крупным почерком. Все! Все во внешнем мире, что осталось мне от любимого друга, – да еще четырехручный «Щелкунчик», подаренный им давно-давно, в первые дни счастливого знакомства. Как ужасно сознавать, что все это было!! [...]

Ал. Мелик-Пашаев.

Я.Л. Леонтьев ― Е.С. Булгаковой [978]978
  Письма. Публикуется и датируется по автографу (ОР РГБ).


[Закрыть]

Москва, 27 апреля 40

Дорогая Леночка Сергеевна!

Прежде всего – все благополучно и нет никаких оснований Вам беспокоиться по вопросам, о которых мы с Вами беседовали за несколько дней до Вашего отъезда.

Ваша линия поведения в отношении пытающихся применить к Вам действие веселящего газа – совершенно понятна. Думаю, что удачнее всех это сделает Сергей младший в своей непосредственности «души общества».

Вспоминая Вас, я не могу не вспомнить прекрасные письма, которые Вам прислали хорошие по-разному люди, но все же наибольшее впечатление по честности, мне кажется, производит письмо Фадеева, а по мудрости В.И. Немировича-Данченко.

Никто по-настоящему, кроме В.И. Качалова, пытавшегося это сделать, не смог выявить Вас, большого и прекрасного в своей силе и страдании человека. Я не умею в письме написать это так глубоко и осмысленно, как Вы того стоите, но мне хочется сказать Вам, что я так ошеломлен Вами, хотя это слово, конечно, не то, но, по правде говоря, все то, что Вами было сделано для Михаила Афанасьевича, не укладывается ни в какие слова и их не сыщешь. Я всегда почитал в Вас необыкновенную женщину, такую, которую, не знаешь как с ней быть, любить ли ее больше или уважать? Это, конечно, не исключающие друг друга понятия, но при уважении как-то надо быть серьезнее, при любви – легкомысленнее! Так, кажется? А Вас я всегда и любил и уважал глубоко, а теперь эти два чувства еще более укрепились, соревнуются друг с другом, но идут плечо к плечу.

Я знаю, что, самокритически говоря, человек я недостаточно мягкий или, будем прямо говорить, грубоватый, но в редких случаях жизни я пасую перед необыкновенными явлениями – Вас считаю этим явлением и преклоняюсь перед Вами. Говоря и думая о Вас, я всегда ассоциирую Вас с теми русскими женщинами прошлого века, которых так блестяще рисовал поэт, описывая жен декабристов.

Ну вот я и объяснился Вам в любви, а еще больше в преданности. Так поймите и, если можете, простите.

Прошу передать мой искренний и дружеский привет Сереже Ермолинскому. Его я крепко обнимаю, особенно теперь, когда в глубоко потрясшем нас всех несчастье, я его еще больше узнал.

Однажды, не особенно давно, беседуя у меня дома со мной, о моем отношении к Булгаковым, он спросил меня, чем можно объяснить мое отношение к Вам обоим? Видимо, трудно было понять и разрешить эту задачу, ибо бывал я у Вас не особенно часто, погруженный в свои дела, а между тем я бывал очень напорист, если брался за что-либо, касавшееся Михаила Афанасьевича. Я был смущен этим вопросом, но Сереже я этого вопроса не задам, ибо видел сам и чувствовал, как глубоко и нежно он любил и любит Михаила Афанасьевича.

Здесь я что-то наговорил сумбурное, но Вы Сереже этого не покажете, а я, право, кроме любви к нему ничего не питаю и считаю его правым, когда он мне вопрос этот задал.

Простите, если я Вас хоть чуточку расстроил, не хотел я этого, но, право, не о «трех сестрах» же писать, хотя Вы и в Ялте.

Сережу маленького прошу поцеловать и передать, что им я обижен. Доверенность на выдачу мне заимообразно плетки он не оставил, а без нее Женя мне ее не выдаст. А мне плетка так нужна! Ведь скоро конец сезона, артисты ходят все чаще и чаще! Ну что делать? Пусть хоть телеграфно распорядится.

Неужели Сережа большой не использует Сережу маленького в качестве кадра для кино?

Ну вот и заканчиваю. Прошу передать мой привет Файкам. Алексея Михайловича я нежно полюбил, а за что – он и сам догадается.

Обоих Сергеев целую.

Вас, дорогая, хорошая, нежно обнимаю и прошу верить, что у Вас есть друг в Москве, именующий себя

Я. Леонтьев.

Федоровы [979]979
  Михаил Афанасьевич очень часто посещал эту семью, отдыхая душой в беседах и за игрой в винт.


[Закрыть] ― Е.С. Булгаковой [980]980
  Письма. Публикуется и датируется по первому изданию (Автограф ОР РГБ).


[Закрыть]

Москва, 30.IV—1940 года.

Большое спасибо за весточку о себе и память. Знаем, что Вам невероятно тяжко и, конечно, нет таких слов, которые могли бы облегчить эту тяжесть. Знайте только, что Ваше горе – наше горе и что всей душой мы с Вами, так как сильно любили и любим нашего Михаила Афанасьевича.

Грустно думать, что при жизни в своей прекрасной работе Михаил Афанасьевич мало видел внимания со стороны тех, кто особенно должен был бы бороться за создание необходимых для его работы условий. Говорю о Союзе писателей, представители которого так верно и хорошо говорили при последнем расставании с Михаилом Афанасьевичем. Если бы все эти слова и оценку своей работы Михаил Афанасьевич слышал при жизни, ему легче было бы жить и работать. Он не чувствовал бы в этой среде одиночества, которое, насколько я мог проникнуть в душу Михаила Афанасьевича, очень огорчало его и порой заставляло сомневаться в необходимости работы и даже в качестве ее.

Все эти переживания так свежи у меня в памяти, так как знали мы Михаила Афанасьевича и в период нелепых гонений и притеснений его.

Да, так уж устроены людишки, которые, плывя по течению, не имеют мужества отстаивать то, что по общему признанию провожавших Михаила Афанасьевича заслуживало всяческой поддержки.

Когда-нибудь мы поговорим с Вами о том, кто так дорог нам. Но до этого разговора должно пройти много времени, так как и на письме разговаривать с Вами трудно: пишу и реву, реву...

Милая Елена Сергеевна, очень хочу просить Вас, насколько это возможно, подумайте и о себе: нужно быть бодрой и здоровой, хотя бы для того, чтобы видеть торжество Михаила Афанасьевича при надлежащей оценке и признании его литературных произведений. А что это так будет, в этом мы твердо уверены.

Воспользуйтесь наступающей весной и чудным местом, в котором Вы находитесь, и наберитесь сил побольше.

Поцелуйте покрепче милого Сережу, который, конечно, хорошо заботится о своей чудной маме.

Крепко Вас обнимаем, целуем и еще крепче любим.

Ваши С. и В. Федоровы.

В.В. Дмитриев ― Е.С. Булгаковой [981]981
  Письма. Публикуется и датируется по первому изданию (Автограф ОР РГБ).


[Закрыть]

Милая Елена Сергеевна!

Можно или писать десятки страниц или почти не писать. Я начал с первого. Но оставил. Пожалуй, это пока нежелательно. Правда, кроме всего остального меня очень беспокоит Ваше состояние и самочувствие. А здесь важнее всего знать, что ты не один и не в пустоте. И что есть какая-то взаимоответственность между людьми. Она есть и за границей жизни и в жизни. В этом смысле Ваша судьба и жизнь есть часть и моей судьбы и жизни. Все мы вроде выброшенных на необитаемый остров и связаны друг с другом. Связаны и жизнью, и любовью, и памятью. Поэтому все же жить легче. То что было – не проходит и существует реально всегда.

Но это опять философия, а в жизни ничего интересного сообщить Вам не могу.

Рисовать комнату начну на днях [982]982
  В память о М.А. Булгакове В.В. Дмитриев рисовал комнату, в которой писатель провел последние дни жизни.


[Закрыть], когда сдам работу. Я хочу ее написать маслом и очень заинтересован этим. Может быть, что-нибудь выйдет.

Новостей никаких нет интересных. Очень кланяется Вам Марина.

Очень рад был Вашему письму.

Преданный Вам

В. Дмитириев

9 мая 1940.

Письма П.С.Попова и А.И. Толстой-Поповой к Е.С. Булгаковой [983]983
  Письма. Полный текст писем П.С. Попова к Е.С. Булгаковой публикуется по первому изданию (ОР РГБ).


[Закрыть]

1. (Из Москвы в Ялту)

Дорогая Елена Сергеевна,

я попробовал набросать остов того, что, может быть, следует написать о Мише [984]984
  К написанию творческой биографии М.А. Булгакова П.С. Попов приступил после первого заседания комиссии по литературному наследству писателя под председательством А.А. Фадеева, состоявшегося 14 марта 1940 г.


[Закрыть]. Это первая проба. Мне хотелось бы, чтобы Вы предварительно наметили, что не так и чего не следует говорить. Не знаю, можно ли упоминать о «Батуме» [985]985
  Последняя пьеса М. Булгакова – «Батум» (см. комментарии в этом томе, а также т. 9).


[Закрыть] (я обхожу молчанием). Главная моя цель, которой я Вас решаюсь затруднить, – чтобы Вы восполнили недостающие даты и конкретные сведения. Я оставил пробелы. Нет ли у Вас стенограммы Файко? У него было несколько метких и удачных выражений [986]986
  А.М. Файко выступал с речью на траурной панихиде по М.А. Булгакову 11 марта 1940 г., в которой, в частности, отмечал: «Михаил Афанасьевич был [...] драматургом не только потому, что он писал пьесы для театра хорошо, знал его актеров и любил сцену, а потому, что он ощущал жизнь, как действие. Для него жизнь всегда была актом, каким-то неожиданным поворотом, каким-то открытием. Острота его чувства, как драматурга, была в самом настоящем смысле слова потрясающей.
  Когда Михаил Афанасьевич писал свои последний роман, то, мне кажется, этот роман он писал тоже как драматург. Потому что каждая глава, каждая небольшая сцена этого романа были насыщены глубокой, неожиданно вскрывающей жизнь деятельностью. Этот роман был и фантастичен, и философичен, и лиричен, и в нем было то глубокое чувство быта, конкретности и запаха жизни, которое давало ему возможность открывать в каждом лице, в каждом повороте, в каждом действии все новые и новые краски.
  Темперамента Михаил Афанасьевич был потрясающего. В последние дни, незадолго перед кончиной, он все еще работал и диктовал своей жене Елене Сергеевне правку глав этого последнего романа. Он не мог писать сам, в комнате было темно, но каждое его слово вскрывалось ярким светом – так он пластически, так действенно ощущал каждую реплику в своем произведении.
  Михаил Афанасьевич был писателем глубокого этического чувства [...] Он был очень требователен к людям, но глубоко привязчив и жаден до настоящего человеческого [...]
  Наряду с этим темпераментом и колоссальной энергией, которая в нем клокотала, он умел работать методично, последовательно и систематично. Когда он обращался к прошлому – [...] он изучал материал с скрупулезной точностью [...]. Его слово – всегда верное, попадающее всегда в цель – было результатом того, как нужно сказать, и как это звучит со сцены. В его беллетристических прозаических вещах это слово звучало умно, сценично, трибунно, заражающе».


[Закрыть], которые я хотел бы восстановить в памяти,– они бы меня навели на нужные мысли. Будьте любезны, укажите также статью о Гофмане в «Литературной критике» [987]987
  Имеется в виду статья И.В. Миримского «Социальная фантастика Гофмана», опубликованная в журнале «Литературная учеба», 1938, № 5.


[Закрыть], о которой Вы мне говорили.

Преданный Вам

Павел Попов.

4 апреля 1940 г.

2. 21 апреля 1940 г. (Из Москвы в Ялту)

Дорогая Елена Сергеевна, спасибо за весточку. Очень приятно было ее получить. Я очень хорошо понимаю Ваше состояние. Особенно отъезд из Москвы без Вашего постоянного спутника – тяжел. Я здесь всегда боялся этого состояния, приходя к Вам. Но Ваши разговоры, рассказы, чтение отдельных рукописей Миши создавали иллюзию – казалось, что и он тут; и всякий раз, уходя от Вас, испытывал ощущение, что побывал и у Миши. Прочел всего «Ивана Васильевича» одному своему приятелю и его жене: они нашли один «недостаток» – слишком остроумно. И не отдельные реплики, а вся сплошь. Говорят: ведь публика будет мешать слушать. Засмеются на одну остроумную фразу, а за ней другая – еще более остроумная. И смех на первую фразу не успеет прекратиться. Находят, что в такой пьесе исполнение должно быть на исключительной высоте, оно должно быть тонким и в высшей степени легким. Иначе пьеса сомнется, как тонкое кружево. Завтра идем на генеральную репетицию «Трех сестер». Говорят, Качалов совсем отпал. Будто никто особенно не выделяется. Ну да убедимся сами. Скоро ли возвращается Серг(ей) Александрович? [988]988
  Имеется в виду С.А. Ермолинский.


[Закрыть] Мой привет ему, а также Файко. Он мне очень полюбился: все вспоминаю, каким он был трогательным 10 числа. Анночки [989]989
  Жена П.С. Попова – А.И. Толстая-Попова.


[Закрыть] нет дома, она просила передать Вам самый горячий привет. Целую руку. Уважающий Вас

П. Попов.

3. 4.V.40. (Из Москвы в Ялту)

Дорогая Елена Сергеевна,

спасибо Вам за Ваше милое письмо. У нас все холода, т[ак] ч[то] радуюсь за Вас, что Вы на юге. Судя по игре Сережи в спички и пирожные, – впечатление от теперешней Ялты, увы, исправить трудно. Это мне подтвердила М.П. Чехова, которая признала, что ялтинцы пережили очень суровую зиму.

Вы меня смутили почетным местом моего писания у Вас на столе. Все это Мише пока недостаточно. Я слышу его голос: помни, Патя, биография должна быть написана пристойно. Если он был требователен к себе, как же нам нужно строго относиться к своим писаниям. Словом, всю биографию я сызнова перебуравил. Думал ее переслать Вам письмом, да Анночка остановила – говорит: все равно ты через две недели опять все переменишь, пусть она отлежится к приезду Елены Сергеевны. О переменах настроений Миши можно сказать смелее, динамичнее. Об отдельных «основных» произведениях следует несколько расширить.

Перечел я «Бег». Очень отчетливо вспомнил, как Миша однажды пришел, – довольно поздно, и стал говорить о втором действии, – что его трудно исполнить. Нужна музыка. Музыка должна быть сильная, неожиданная, и вдруг сразу обрывается. Вызвали знакомого – Володю Д., чтобы были две гитары. Миша хотел выжать из гитар все, что они могут дать, чтобы слышался целый оркестр. Просил повторять по нескольку раз, а сам вслух читал за Хлудова. Потом представлял свистки, как бы протяжные стоны. «Бег» – страшная вещь и, пожалуй, самая глубокая. И оценить в ней мастерство – значит понять Мишины силы. Когда наступает паника, охватывает ужас, то все смешивается в сутолоке, люди не сознают себя. Кажется, все краски переливаются одна в другую. Миша взял предельное состояние безнадежности, катастрофы и не потерял своих героев, он им всем придал индивидуальную окраску. Они все мыслят и действуют по-своему. Пожар объял их пламенем, но в пламени они не смешались: и Хлудов остается Хлудовым, Чарнота – Чарнотой. Я бы сказал, тут обнаруживается стройность и выдержанность художественной фантазии Миши. Другое: как пустить «Ивана Васильевича» в современность или управдома в 16 век. Можно сделать балаган, подсунуть первые попавшиеся ситуации. Этого Миша не допустил. Бунша своей индивидуальности не теряет; в самых фантастических условиях он остается самим собой. «Позвоните в милицию. Без номера». В этом без номера – человек как на ладони: с своим укладом, привычками. Фантазия сдержанная, поэтому она такая яркая, выпуклая, поражающая своей жизненностью. Все у Миши было своеобразно. Подумал сейчас о другом. Недавно разговаривал с Арендтом [990]990
  Врач, консультировавший М.А. Булгакова. В дневнике Е.С. Булгаковой за 18 октября 1939 г. имеется следующая запись: «Сегодня у Миши днем: Патя, Арендт, Сережа Ермолинский, д-р Захаров». В обширном списке профессоров и докторов, лечивших М.А. Булгакова, фамилия Арендта записана второй.


[Закрыть]. Он сказал, что вскрытие обнаружило сильный склероз мозга. Но вот удивительно, – добавил Арендт, – сознание было совсем не такое, как у склеротика. Ясность, стройность мысли поражала чуть не до последних дней.

Пробудем в Москве до конца мая. Может, будем «перевозиться» двумя приемами. Сначала съездим на несколько дней, 26-го у меня доклад, после чего перееду окончательно. Трудно жить далеко от Москвы, но и Москва понадоела.

Ахматова сразу выходит в двух издательствах: в «Совет[ском] писателе» и Ленинградском отделении ГИХЛа ^{15} (в большем объеме). Новые ее стихотворения появляются в ленингр(адских) журналах. Вышел Есенин («избранный»). Разошелся в одно утро. Назревает реформа в издательствах. ГИХЛ будет издавать только классиков и переводную литературу, также многотиражных авторов (Шолохов, Ал. Толстой), вся же масса современных авторов переходит в «Сов[етский] писат[ель]». Привет всем знакомым и Сереже. Целую руку. Преданный Вам Павел Попов. Только кончил писать письмо – и неожиданный звонок из Союза писателей о заседании по поводу Мишиного наследия в квартире Маршака. Будет Фадеев. Но нет ни Вас, ни Серг(ея) Александровича), что можно решать?

Приписка рукой А.И. Толстой-Поповой:

Я давно готовлю мысленно Вам длинное письмо и надеюсь сегодня его написать во время отсутствия Пашеньки, так что и подробности заседания припишем Вам. Целую Вас нежно.

Анна Т. П.

4. 5/V—40 г. Москва

Милая Елена Сергеевна, так давно мечтаю написать Вам, что уверенно могу сказать, что напишу плохо. Не одно, так другое отрывает от намеченного, и жизнь несется по какому-то боковому руслу, а не тому, которое стараешься проложить себе. Но надо быть довольной малым. До праздников сидели с Пашенькой и считывали переписанный мною 84 том Толстого – письма Льва Ник[олаевича] к Соф[ье] Андр[еевне] с 1886 г. по 1910 г. [991]991
  См.: Толстой Л.Н. Полн. собр. соч., т. 84. М.—Л., 1949. Подготовка текста писем и комментарии осуществлены П.С. Поповым и И.Н. Гусевым. В «Редакционных пояснениях», составленных к тому П.С. Поповым, отмечается, что «в установлении текста писем Толстого деятельное участие принимала А.И. Толстая».


[Закрыть], когда он ушел и умер. Вся моя жизнь, мелкие воспоминания, разговоры, интонации вспоминались по ходу работы. В конце концов устала двояко: от переживаний и от окончания большого труда [...].

Хотела сказать Вам еще, что постоянно думаем и говорим о Вас и о Михаиле Афанасьевиче. Пашка то на ночь читает что-нибудь, то возится с биографией, переделывая ее и прибавляя по словечку, так что я уж не подсчитаю, сколько раз я ее переписывала. Я не согласна с ним, что он хочет давать ее на чтение всем членам. Это надо сделать под конец, когда она у него в достаточной степени утрясется, а пока он ее трясет и трясет, и делается лучше. Вчера он чувствовал себя затерянным среди важных и надменных орденоносцев, но, по-видимому, барахтался и что-то возражал и пояснял так, чтобы заступиться за произведения и за то, чтобы представить [...] все произведения, без безапелляционного выбора их членами комиссии. И что за тон? Ох, я бы с удовольствием спросила, откуда этот тон? До чего не люблю я напыщенности и необоснованной важности! Ну вот, разворчалась, старушечья манера, но делать нечего, уж кажется я повидала на своем веку людей, а важности в них и не заметила, а в новых простоты нет. Ну, заткнись, старуха. Целую Вас, милая Елена Сергеевна, крепко. Надеюсь, что Вы все же повидаете красоту неба и гор Крымских.

Далее рукою П.С. Попова:

Дорогая Елена Сергеевна, припишу Вам несколько слов о заседании. Протокол Вам, впрочем, вышлют [992]992
  Протоколы заседания первой комиссии по литературному наследству М.А. Булгакова хранятся в его фонде (ОР ГБЛ).


[Закрыть]. Деловая сторона (издательство, квартира, пенсия) разрешается удовлетворительно, но тон заседания во всяком случае не в духе Миши. Безапелляционный и орденоносно-авторитетный. Оказывается, Миша написал две плохих пьесы: Мольера и Ивана Васильевича. На Мольера бросался Фадеев, на Ив. Вас. – Хмелев и Леонов. Очевидно, Хмелев не подыскал себе роли, свои оценки он доводами не подкрепляет. У Фадеева хоть аргументы есть – в конце Ив. Вас. милиция не должна задерживать всех; Тимофеева, как изобретателя, следовало оставить в покое. Мольер – самая бесцветная фигура в пьесе, а возвеличен Людовик. Но что же делать, если последнего Болдуман хорошо играл, а Станицын – плохо. Особенно ратоборствовали против кровосмешения. Тем не менее делается попытка издать все 6 пьес. Самое симпатичное в заседании – письменное заявление Асеева. Очень хорошо написал [993]993
  Отзыв Н.Н. Асеева в архиве отсутствует.


[Закрыть]. Маршак мил. Виленкин приятен своей озабоченностью.

Статьи предложено две – биография и оценочно-идеологическая, говорящая о творчестве М[иши] в целом. Фадеев для последней статьи рекомендовал Юзовского [994]994
  Юзовский Иосиф Ильич (1902—1964) – советский литературный и театральный критик. В 1930-е годы был известен такими работами, как «Вопросы социалистической драматургии» (1934), «Спектакли и пьесы» (1935) и др.


[Закрыть] и Гурвича [995]995
  Гурвич Абрам Соломонович (1897—1962) – советский литературный и театральный критик, автор многих статей о творчестве советских писателей. Наиболее значительные из них собраны в книге «В поисках героя» (1938) и др.


[Закрыть]. Остановились на двух: Маркове и Гурвиче. Юзовского я себе представляю, Гурвич мне ничего не говорит. Биографию свою я предложил пустить на просмотр всем членам комиссии. Что касается общей статьи, то Фадеев так определил то положительное, что внесено М[ишей] в литературу («многого он не видел»): 1) гуманизм, 2) он любил свою родину, 3) боролся с ложью. По существу это верно, но нельзя рубить талант тезисами.

Вспоминаю, как Миша рассказывал о заседании, где обсуждалось его либретто «Минин и Пожарский». «Я не понимаю, зачем они меня слушали, они наперед все знают и им все ясно, ну а мне неясно». Издавать, вероятно, будет «Советский писатель». Ну вот я у Анночки занял всю бумагу. Целую руку.

Павел.

Приписка А. И. Толстой-Поповой:

Милая Елена Сергеевна, поймите, что не из непонимания, а потому что боюсь, не смею говорить о Вашем самочувствии и Ваших переживаниях.

Ваша А.Т.П.