Текст книги "Том 10. Письма. Дневники (с иллюстрациями)"
Автор книги: Михаил Булгаков
Жанр:
Классическая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 37 страниц)
Письма. Печатается и датируется по диазокопии с автографа (ОР РГБ).
[Закрыть]
24 февраля 1927 г. Москва
Дорогая Надя,
Два билета тебе, а один (амф. 2 ряда) Марусе [342]342
Домработница у Земских.
[Закрыть]. Все на завтра.
М.А. Булгаков ― Н.А. Булгаковой-Земской [343]343М.
Письма. Печатается и датируется по автографу (ОР РГБ)
[Закрыть]
5/IХ. 27
Дорогая Надя,
все эти дни собираюсь к тебе и не могу собраться из-за хлопот с новой квартирой [344]344
1 августа 1927 года М. Булгаков подписал договор на аренду трехкомнатной квартиры на Пироговской. Радостные хлопоты полностью захватили его в эти дни.
[Закрыть]. Дорогая Надя, пожалуйста, не сердись на нас за переход Маруси: ни я, ни Люба ничего не сделали для того, чтобы «сманить» ее. Наоборот, я все время говорил о том, что она не может оставить Надежду Афанасьевну на произвол судьбы (между нами!). Ответ неизменный:
– Я все равно собралась уходить.
Кстати: выпиши ее, она прописалась к нам.
Целую (я и Люба) тебя, Андрея и семейство.
Твой Мих(аил).
Приезжай к нам скорее, (трамв. 17) Больш. Пироговская 35-а, кв. 6. тел. 2-03-27. (авт. № 5).
Приписка Л.Е. Булгаковой-Белозерской:
Целую вас всех и прошу не считать меня за «интриганку», совесть моя чиста. Ей-богу!
Приезжай! Л юба.
М.А. Булгаков ― Н.А. Булгаковой-Земской [345]345Письма. Печатается и датируется по автографу (ОР РГБ)
[Закрыть]
19 октября 1927 года
Дорогая Надя,
на завтра «Турб.» могу дать два билета, тебе и Вере (ты говорила, что Леля занята). Обязательно завтра пусть кто– нибудь из Вас зайдет ко мне в 12 час. дня, точно [346]346
В сентябре 1927 г. пришло известие о снятии «Дней Турбиных» из репертуара МХАТ. Об этом же сообщала и «Вечерняя Москва» 17 сентября. Однако активные действия руководства МХАТ и особенно К.С. Станиславского позволили отстоять пьесу на некоторый срок. Большую положительную роль при этом сыграл К.Е. Ворошилов. В архиве сохранилось благодарственное письмо К.С. Станиславского К.Е. Ворошилову.
20 октября 1927 г. «Дни Турбиных» впервые в новом сезоне были поставлены на сцене МХАТ. Именно на этот спектакль Михаил Афанасьевич и оставил два билета сестрам Надежде и Вере, хотя по приписке видно, что он достал уже три билета. Вообще, Булгаков очень внимательно относился к родственникам и по мере возможности отзывался на их просьбы. Но судьба спектакля продолжала вызывать у него беспокойство. Так в одном из своих альбомов он записал: «1927 год. Ноябрь. Продолжение травли».
[Закрыть].
Ваш М.
P.S. Трояновские приезжают в пятницу. Звонила ли ты?
Приписка на полях:
Ваши готовы. Только 3. Остальные позже. Ответьте с Марусей, кто пойдет завтра.
Во Всесоюзное Общество Культурной Связи с заграницей (ВОКС) [347]347Книжное обозрение, 1988, 26 августа. Печатается и датируется по первому изданию.
[Закрыть]
28 ноября 1927 г.
Прилагаемое при сем письмо в редакцию прошу перевести на соответствующие нижеследующим городам иностранные языки и напечатать в заграничных газетах в Риге, Ревеле, Берлине, Париже и Вене.
Прошу не отказать в любезности прислать мне копии переводов.
Всесоюзному Обществу Культурной Связи с заграницей (ВОКС)М. Булгаков.
Письмо в редакцию [348]348
Булгаков Михаил. Дневник.Письма. 1914―1940. М., СП, 1997. Составитель В.И. Лосев. Печатается и датируется по машинописной копии (ОР РГБ, ф. 562, к. 19, ед. хр. 37).
[Закрыть]
28 ноября 1927 г.
Гражданин редактор, не откажите напечатать следующее! Мною получены срочные сведения, что за границей появился гр. Каганский и другие лица, фамилии коих мне еще не известны, которые, ссылаясь на якобы имеющуюся у них мою доверенность, приступили к эксплуатации моего романа «Белая гвардия» и пьесы «Дни Турбиных».
Настоящим извещаю, что никакой от меня доверенности у гр. Каганского и у других лиц, оперирующих сомнительными устными ссылками, нет и быть не может.
Сообщаю, что ни Каганскому, ни другим лицам, утверждающим это устно, я экземпляров моих пьес «Дни Турбиных» и «Зойкина квартира» не передавал. Если у них такие экземпляры имеются, то это списанные или приобретенные без ведома автора и без ведома же автора отправленные за границу экземпляры. Возможна наличность черновиков или гранок незаконченного в СССР печатанием романа «Белая гвардия», присвоенного незаконным путем.
Настоящим прошу с Каганским или другими лицами, действующими при помощи сомнительных заявлений, ни в какие сделки по поводу постановки «Дней Турбиных» или инсценировок моего романа для кино или драмтеатра, или переводов на иностранные языки, или печатания на русском языке не вступать.
Всех, кому известно местопребывание Каганского или вышеописанных лиц, прошу мне об этом местопребывании сообщить.
Сообщаю, что по вопросу о постановке моих пьес в Европе я вступил в переговоры за границей пока лишь с переводчиком Арнольдом Вассербауэром в Вене (на Австрию и Германию), переводчиком Владимиром Львовичем Биншток в Париже (через Московское общество драматических писателей), оказывающим мне любезное содействие для моего вступления во французское общество драматических писателей и композиторов, и театром «Compagnie Pitoeff» в Париже, приславшим мне предложение с одновременным извещением об этом Народного комиссара просвещения о постановке «Дней Турбиных» на французском языке.
Прошу тех, кто может это сделать в Берлине, написать мне фамилию лица или название издательства, выпустившего в свет перевод «Дней Турбиных» без моего разрешения.
Мой адрес: Москва, Большая Пироговская, 35 б, кв. 6, тел. 2-03-27.
Заграничные газеты прошу это письмо перепечатать.
Михаил Афанасьевич Булгаков.
28 ноября 1927 г.
1928Письмо в редакцию [349]349
Вопросы литературы, 1966, № 9. Письма. Печатается и датируется по машинописной копии (ОР РГБ, ф. 562, к. 19,ед. хр. 37).
[Закрыть]
9 января 1928 года
Господин редактор, будьте так добры, поместите в вашей газете следующие строки:
Я получил известие из-за границы, что некий Каганский и еще некоторые личности, имена которых мне неизвестны, уверяют, что у них есть мое разрешение на эксплуатацию моего романа «Белая гвардия» и пьесы моей «Дни Турбиных».
Настоящим я заявляю, что никакого разрешения ни Каганскому, ни другим лицам – я не давал.
Добавлю к этому, что ни Каганский, ни другие лица, несмотря на их заверения, не получали от меня экземпляров моих пьес «Дни Турбиных» и «Зойкиной квартиры». Если таковые экземпляры находятся у них в руках, то это могут быть лишь списанные копии или экземпляры, полученные ими без разрешения и без ведома автора и таким же способом пересланные за границу. Весьма вероятно, что это черновики или наброски романа «Белая гвардия», которые не появлялись в СССР, то есть материалы, полученные нелегальным путем.
Настоящим я настаиваю, чтобы ни с Каганским, ни с другими лицами не были бы ведены переговоры (в результате их сомнительных заявлений), – будь то о постановке на сцене «Дней Турбиных», будь то об инсценировке романа для театра или для кино и, наконец, будь то речь о переводе на иностранные языки или о публикации на русском языке.
Всех, кто знает адреса Каганского или других вышеупомянутых личностей, я настоятельно прошу сообщить мне эти адреса.
По поводу представлений моих пьес в Европе я начал переговоры исключительно – с переводчиком Арнольдом Вассербауэром в Вене (для Австрии и Германии) и с переводчиком Владимиром Бинштоком в Париже (при посредстве Общества драматургов в Москве) – последний предлагает мне свое любезное содействие для вхождения моего в Общество французских драматургов и композиторов. Наконец, – с театром Питоевых в Париже, который мне предложил поставить пьесу «Дни Турбиных» на французском языке, послав предварительно это предложение Народному комиссару просвещения.
Я прошу любого человека, проживающего в Берлине, располагающего какими-либо сведениями по данному делу, сообщить мне имена людей или названия издательств, выпустивших перевод «Дней Турбиных» без моего разрешения.
Мой адрес: Москва, Большая Пироговская 35-б, кв. 6, т. 2-03-27.
Просьба перепечатать в иностранных газетах.
Михаил Булгаков.
Москва, 9/1 – 1928 г.
Арнольду Вассербауэру [350]350Булгаков Михаил. Дневник. Публикуется и датируется по машинописной копии (ОР РГБ, ф. 562, к. 19, ед. хр. 37). Письма. 1914―1940. М., СП, 1997. Составитель В.И. Лосев.
[Закрыть]
Прошу извинения, что задержал ответ на Ваше письмо [351]351
Арнольд Вассербауэр писал Булгакову:
«Многоуважаемый Михаил Афанасьевич, оба Ваших письма и манускрипт я уже получил и уже успел приняться за работу. Надеюсь, что дело пойдет быстро и Вы в скором времени будете знать результат. Контракты, составленные согласно Вашему желанию, вышлю не позже, чем через два дня. Если у Вас есть какие-нибудь дополнительные замечания относительно Ваших пьес, прошу сообщить мне возможно скорее. Что касается заметок в газеты по поводу г. Каганского, то я предпринял что мог: копию Вашего заявления я отправил в редакцию газеты „Дни“, кроме того, отправил заявления в немецкие газеты. Относительно последнего – не знаю, какие будут результаты...
Свою работу я постараюсь исполнить возможно лучше и приложу все усилия, чтобы оправдать Ваше доверие».
Но из этого сотрудничества ничего не вышло из-за профессиональной непригодности переводчика.
[Закрыть]. Причина – моя болезнь.
По вопросу о переводе «Зойкиной квартиры» и «Дней Турбиных» сообщу в следующем письме подробно. Я согласен представить Вам перевод этих двух пьес, но на условиях, которые придется несколько изменить. Поэтому присланный Вами мне перевод с исправлениями я верну Вам в следующем письме. Сейчас принимаю меры к получению разрешения на посылку Вам манускриптов.
Вы мне окажете громаднейшую любезность, если прилагаемое при сем письмо в редакцию Вы напечатаете широко в венских и берлинских газетах.
Мой адрес: Москва, Большая Пироговская, д. 35 б, кв.6.
Тел. 2-03-27.
Михаил Афанасьевич Булгаков.
30/I – 1928 года. Москва.
М.А. Булгаков – административному отделу МоссоветаВ дополнение к заявлению в АОМС ― М.А. Булгакова [352]352
Письма. Публикуется и датируется по машинописной копии (ОР РГБ, ф. 562, к. 27, ед. хр. 11).
[Закрыть]
Цель поездки за границу [353]353
Примерно в середине февраля М.А. Булгаков подает заявление о двухмесячной поездке за границу. 21 февраля он пишет дополнение к заявлению, которое озаглавливает так: «Цель поездки за границу». Заявлению предшествовали события, о которых следует упомянуть. В Риге в 1927 г. было выпущено отдельное издание «Белой гвардии» без ведома и разрешения автора. При этом третья часть романа вообще была придумана, а первые части существенно искажены. В архиве писателя сохранились «заметки и комментарии» Н.А. Земской к этому изданию («О так называемой „III-ей части“ романа „Белая гвардия“»), в которых, в частности, отмечается: «В рижском издании романа „Белая гвардия“ без всякого основания и права дан подзаголовок „Дни Турбиных“. В романе, написанном М.А. Булгаковым, такого подзаголовка не было, да и не могло быть: заглавие „Дни Турбиных“ дано автором Мих. Булгаковым пьесе, созданной позднее романа и значительно творчески переработанной. Это – два разных произведения, и их не следует ни смешивать, ни считать одним произведением.
М.А. Булгаковым были написаны три части романа „Белая гвардия“. Части первая и вторая были напечатаны в 1925 году в журнале „Россия“ №№ 4 и 5 [...]
Часть третья напечатана не была, т. к. журнал „Россия“ прекратил свое существование.
Издатели рижского издания 1927 года использовали, по-видимому, печатный текст первой и второй части; но рукописи третьей части они не имели. Это не остановило их, и ими был состряпан текст, который они беззастенчиво выдали за третью часть романа Мих. Булгакова. Эта „III-я часть“ составлена отчасти по тексту пьесы „Дни Турбиных“, отчасти по фантазии составителей. Мих. Афан. Булгаков никогда ничего подобного не писал, и эта грубая, бездарная и тенденциозная стряпня не имеет ничего общего с подлинной третьей частью романа (...)
Тенденциозные искажения сделаны в рижском издании 1927 года и в первой и второй частях романа». А дальше Н.А. Земская детально разбирает допущенные «неувязки и несуразности».
Примерно в это же время стало известно, что бывший издатель «России» З.Л. Каганский развернул активную деятельность по подготовке к изданию «Белой гвардии» и в других странах. Возмущенный таким поворотом событий, Булгаков пишет в декабре 1927 г. советскому представителю Управления охраны авторских прав в Париже: «Я получил известие из-за границы, что некий Каганский и еще некоторые личности, имена которых мне неизвестны, уверяют, что у них есть мое разрешение на эксплуатацию моего романа „Белая гвардия“ и пьесы моей „Дни Турбиных“.
Настоящим я заверяю, что никакого разрешения ни Каганскому, ни другим лицам не давал». Вместе с тем он опасался, что бывшие издатели-мошенники могли использовать черновые материалы, которые получили нелегальным путем. В связи с этим он просил опубликовать его письмо в иностранных газетах.
Вторым обстоятельством, побудившим его написать заявление о поездке за границу, стало общение Булгакова с театрами Парижа, которые намеревались поставить «Дни Турбиных». В связи с этим Булгаков вступил в парижское «Общество авторов-драматургов» и предполагал наладить с ними творческие контакты. Поездку в Париж он намеревался использовать также для обдумывания плана постановки пьесы «Бег».
Административный отдел Моссовета посчитал цель поездки недостаточно обоснованной и не выдал разрешения на выезд за границу. Это решение было принято 8 марта 1928 г.
[Закрыть]
Еду, чтобы привлечь к ответственности Захара Леонтьевича Каганского, объявившего за границей, что он, якобы, приобрел у меня права на «Дни Турбиных», и на этом основании выпустившего пьесу на немецком языке, закрепившего за собой «права» на Америку и т.д.
Каганский (и другие лица) полным темпом приступили к спекуляции моим литературным именем и поставили меня в тягостнейшее положение. В этом смысле мне необходимо быть в Берлине.
В Париж еду, чтобы вести переговоры с Театром Mathurins (постановка «Дней Трубиных»), вести переговоры с Société des auteurs dramatiques [354]354
Общество авторов-драматургов в Париже.
[Закрыть], в которое я вступил.
Прошу отпустить со мной жену, которая будет при мне переводчиком. Без нее мне будет крайне трудно выполнить все мои дела (не говорю по-немецки).
В Париже намерен изучать город, обдумать план постановки пьесы «Бег», принятой ныне в Московский Художественный Театр (действие V «Бега» в Париже происходит)
Поездка не должна занять ни в коем случае более 2-х месяцев, после которых мне необходимо быть в Москве (постановка «Бега»).
Надеюсь, что мне не будет отказано в разрешении съездить по этим важным и добросовестно изложенным здесь делам.
М. Булгаков
21/II 1928 г.
Москва Больш. Пироговская 35/а кв. 6.
Телеф.– 2-03-27
P.S. Отказ в разрешении на поездку поставит меня в тяжелейшие условия для дальнейшей драматургической работы.
М.А. Булгаков ― Н.А. Булгаковой-Земской [355]355Вопросы литературы, 1984, № 11. Затем: Письма. Печатается и датируется по второму изданию.
[Закрыть]
3/III. 28
Обещаю читать «Бег» (скоро) [356]356
Пьеса «Бег» была задумана Булгаковым в 1926 г. Первые сообщения о работе над пьесой, «рисующей эпизоды борьбы за Перекоп», появились в прессе в марте – апреле 1927 г. В апреле этого же года драматург заключает договор с МХАТом на эту пьесу, которая называлась «Рыцарь Серафимы» («Изгои»). К осени 1927 г. пьеса была закончена и получила новое название – «Бег». В январе 1928 г. состоялась читка пьесы во МХАТе. Известно, что при этом присутствовал К.С. Станиславский. 1 марта 1928 г. был подписан уже новый договор с театром, теперь на пьесу «Бег». Таким образом, Булгаков обещал прочитать пьесу родственникам сразу же после подписания этого договора.
[Закрыть].
«Письмо М.А. Булгакова» [357]357М.Б.
Вопросы литературы, 1966, № 9. Печатается и датируется по машинописной копии (ОР РГБ, ф. 562, к. 19, ед. хр. 37). Комментарии В.И. Лосева.
[Закрыть]
16 марта 1928 г.
Я, Михаил Афанасьевич Булгаков – автор пьесы «Дни Турбиных», прошу огласить следующее:
В газете «Дни», в конце февраля 1928 года, под заголовком «Дело М.Булгакова» появилось письмо в редакцию Захара Леонтьевича Каганского [358]358
В письме от 29 февраля 1928 года В.Л. Биншток сообщал: «Посылаю. Вам письмо Каганского, напечатанное три дня тому назад в газете „Дни“».
Печатаем это «письмо» 3.Л. Каганского полностью:
«ДЕЛО М. БУЛГАКОВА
(Письмо в редакцию)
Многоуважаемый г. Редактор!
В номере „Дней“ от 23 с. м. напечатано письмо г. А. Вассербауэра и заявление г. М. Булгакова, настоящим, в целях восстановления истины, сообщаю:
1) Я, как владелец издательства „Россия“, приобрел от г. М. Булгакова не только право на напечатание „Белой гвардии“ в журнале „Россия“, но право издания и отдельной книгой. Договор не просрочен и не аннулирован, деньги г. М. Булгаков получил от меня полностью. То, что журнал „Россия“ был закрыт в 1926 году, не является основанием для нарушения договора г. М. Булгаковым.
2) Пьесу „Дни Турбиных“ я получил от г. М. Булгакова через его уполномоченного, которому выдал определенный аванс за пьесу, взяв на себя обязательство платить г. М. Булгакову через его уполномоченного.
3) Мой почтовый адрес: Берлин, Момзенстрассе, 49.
Я не отказываюсь от суда коронного или третейского, куда доставлю все документы по этому делу.
С совершенным почтением 3.Л. Каванский.
Временно: Париж, Отель Бельфас 10, авеню Крио».
[Закрыть].
3.Л. Каганский сообщает, что он пьесу «Дни Турбиных» получил от М. Булгакова через его уполномоченного.
Я – М. Булгаков – извещаю всех, что, во-первых, у меня нет и не было никакого уполномоченного. Во-вторых, ни через какого уполномоченного ни одной из моих пьес я г. З. Каганскому не передавал, и, даже будь у меня уполномоченный, ни в коем случае именно г. З. Каганскому не передал бы.
Г-н 3. Каганский пишет, что он выдал определенный аванс уполномоченному М. Булгакова, а я – М. Булгаков – сообщаю, что никакого аванса г. З. Каганский ни мне, ни уполномоченному не выдавал.
Г-н 3. Каганский пишет, что он взял на себя обязательство платить мне – М. Булгакову. Я – М. Булгаков – сообщаю, что никакого обязательства г. З. Каганский не брал на себя, а если и взял перед не существующим в природе уполномоченным, то блестяще его (обязательство) не выполнил – ни одной копейки за пьесу «Дни Турбиных» ко мне от г. З. Каганского не поступало и не поступает.
Кроме того, я сообщаю, что в заголовке письма г. 3. Каганского есть неточность: это не «Дело М. Булгакова», а «Дело З. Каганского».
И дело это заключается в следующем:
Г-н 3. Каганский ухитрился без моего ведома достать в России один из первых вариантов пьесы «Дни Турбиных» и выпустить его в переводе на немецкий язык в Берлине, снабдив издание ложной пометкой «Авторизованный перевод». Затем г. З. Каганский, не имея на то никаких прав, приступил к закреплению за собой «Дней Турбиных» не только в Европе, но и в Америке и к извлечению прибылей из героев пьесы М. Булгакова.
Когда я, М. Булгаков, которому г. З. Каганский своими действиями причинил ущерб и крупные неприятности, приступил к извлечению из рук г. З. Каганского моей собственной пьесы, г. З. Каганский, в расчете на то, что Булгакову трудно будет дотянуться до Каганского из Москвы, напечатал ложное сообщение о том, что он якобы приобрел «Дни Турбиных» вместе с романом «Белая гвардия» у М. Булгакова (газета «Дни», в январе 1928 г.).
После опровержения М. Булгакова {7} г.З. Каганский в газете «Дни» напечатал уже иное ложное сообщение, именно, что он якобы получил «Дни Турбиных» через уполномоченного М. Булгакова.
Мне неизвестно, что напечатает г. З. Каганский в третий раз, но мне хорошо известно, и об этом я считаю долгом предупредить всех, что прежде чем читать (или печатать) письма г. З. Каганского, к ним следует отнестись с сугубой осторожностью.
Итак, вторично сообщаю, что ни на роман «Белую гвардию», ни на пьесу «Дни Турбиных» З. Л. Каганский прав не имеет.
Г-на З. Каганского я привлекаю к ответственности [359]359
Вскоре Булгаков понял, что одержать верх над профессиональными дельцами в газетной дуэли он не сможет. Тем более что и сообщения из ВОКСа, Драмсоюза, юридических консультаций не были утешительными. Вот что писал Булгакову 3 марта 1928 года обслуживавший его опытный юрист И.Я. Рабинович: «Поскольку между Россией и европейскими странами нет конвенции, издание пьесы, равно как и исполнение ее на сцене, никем никому возбраняемо быть не может. Всякий конфликт, который возникает на этой почве, будет на руку лишь тому, кто пожелает воспользоваться отсутствием защиты у автора [...] В частности, с Каганским дело обстоит так. То, что он до сих пор сделал самовольно, и его ссылки на старый договор я считаю лишенными всякого правового основания. Но дело не в этом, а в том, что этот энергичный и чрезвычайно ловкий человек сумел перевести пьесу на немецкий язык, издать ее (им закреплено авторское право в Европе) и зарегистрировать пьесу в Америке, что, опять-таки, создает для нее правовую охрану. Думаю, что и в смысле постановок Каганский, с которым я, как постоянный юрисконсульт Толстого, Щеголева, Замятина, Федина и Лавренева, заключил ряд договоров, многого добьется и лучше кого бы то ни было устроит пьесу в Европе и Америке. Всякий конфликт лишь разрушит все сделанное [...] Поэтому мой совет сводится к тому, чтобы, не порывая с Каганским [...] поставить его под серьезный и основательный контроль [...] В смысле контроля я связался с очень крепкой и солидной театрально-издательской фирмой Берлина...»
Примерно то же самое сообщили Булгакову и юристы из ВОКСа (письмо от 6 марта подписали И. Коринец и И. Рейзин). Ссылаясь на мнения зарубежных издательств, они отмечали, что «при существующих неясностях правовых взаимоотношений» между СССР и Германией в вопросах защиты авторских прав – интересы авторов можно осуществить «только путем индивидуального соглашения какого-нибудь писателя с соответствующими издательствами об авторизации произведений в чужой стране. Такая „авторизация“, с одной стороны, может заполнить пробелы, вызванные отсутствием конвенции, с другой стороны, дает писателю гарантию, что его сочинения будут опубликованы в действительно хороших переводах и форме, обеспечивающей авторитет советской литературы перед немецким читателем».
По сути, круг замкнулся. Оказалось, что З.Л. Каганский, овладев незаконно рукописями Булгакова и издав их за рубежом, «защитил» тем самым права автора. А единственной возможностью хоть как-то воздействовать на процесс «использования» рукописей за границей могла быть договоренность с одним или несколькими зарубежными издательствами о защите его авторских прав на невыгодных для автора условиях.
И предложения автору тут же поступили. Солидное берлинское издательство Фишер-Ферлаг (основано в 1886 г.) направило Булгакову письмо (от 28 марта 1928 г.) с предложением о сотрудничестве (видимо, по рекомендации И.Я. Рабиновича). Чтобы как-то смягчить настрой Булгакова в отношении Каганского, немецкое издательство изложило в своем письме содержание «покаянного» заявления самого Каганского:
«Относительно Вашего письма Каганский высказался следующим образом: он никогда не имел намерений нарушить интересы автора и продавать произведение, не уплачивая гонорара. Ваше произведение он получил от одного господина, который выдавал себя за Вашего уполномоченного, и, как видно из письма-векселя между Каганским и этим господином, он произвел платеж в двести долларов, которые, очевидно, этот господин Вам не прислал. Равным образом, он обязался выпустить это произведение за границей и Вам, как автору, уплачивать часть поступающих денег. К сожалению, кажется, судя по Вашему письму, этот уполномоченный не присылал Вам ни платежей, ни сообщения о своем соглашении с г. Каганским. Г-н Каганский действовал в уверенности, что он, на основании этой уплаты и этого соглашения, распоряжается правами перевода и может поэтому перевести это произведение на свой счет, дать его печатать и передать нам права для сцены. Он действовал, как нам кажется, всецело в Ваших интересах, но если Вы держитесь того мнения, что в будущем Вам лучше иметь дело с нами, а не с г. Каганским, то мы делаем Вам следующее предложение:
Вы передаете непосредственно нам право представления Вашей пьесы за границей с тем, что мы Вам будем уплачивать 50% со всех получении за представления, в то время как мы берем на себя полностью все расходы. Думаем, что при такой оплате, и при том, что от первоначальных шагов г. Каганского Вам не только нет никакого убытка, но, напротив, даже польза, в смысле охраны Ваших авторских прав, – такой выход покажется Вам приемлемым».
В сложившейся ситуации Булгакову ничего не оставалось, как принять предложение берлинского издательства. Договор был заключен 13 апреля 1928 года, в котором были определены следующие права сторон:
«1. Господин Булгаков передает издательству С. Фишер полное и исключительное право постановки своего произведения „Дни семьи Турбиных“ – „Белая гвардия“ во всех странах, кроме России, и одновременно дает ему полномочия принимать меры против противозаконных постановок, заключать последующие договоры со ставящими театрами, согласовывать долю прибыли, получение денег, и на судебное и внесудебное взыскание денег. Издательство же С. Фишер полностью принимает на себя обязательства предлагать это произведение в этих странах к постановке и охранять интересы этого произведения всеми способами.
2. Господин Булгаков получает от поступлений долю прибыли в 50% (пятьдесят процентов) в ежемесячном отчислении, в то время как издательство С. Фишер принимает на себя все расходы, проистекающие из этой деятельности, особенно что касается переводов и продаж...» (см.: Творчество Михаила Булгакова, кн. 2, с. 358).
[Закрыть].
Михаил Афанасьевич Булгаков.
Москва, Б. Пироговская 35-6, кв, 6.
16-го марта 1928 г.
Собственноручную подпись члена Драмсоюза, драматурга Михаила Афанасьевича Булгакова Драмсоюз удостоверяет
Уполномоченный Общества И. Стрельников.
М.А. Булгаков – Е.И. Замятину [360]360Памир, 1987, № 8. Письма. Печатается и датируется по второму изданию.
[Закрыть]
Москва, 12 апреля 1928 г.
Дорогие Людмила Николаевна[361]361
Людмила Николаевна (1887―1965) – жена Евгения Ивановича Замятина.
[Закрыть] и Евгении Иванович! Москва встретила меня кисло [362]362
М. А. Булгаков был несколько дней в начале апреля в Ленинграде.
[Закрыть], и прежде всего я захворал. Тем не менее Канторовича [363]363
Очевидно, речь идет о писателе и журналисте Владимире Яковлевиче Канторовиче (1901—1977), который весной 1928 г. вернулся из Парижа, где встречался с И.Г. Эренбургом. В ОР РГБ сохранилось письмо Е.И. Замятина к Канторовичу.
[Закрыть] я постараюсь найти. В тоске покидая Ваш очаровательный город, не то у Вас, не то у Николая Эрнестовича [364]364
Речь идет о художнике Николае Эрнестовиче Радлове (1889—1942).
[Закрыть] на вешалке забыл свой шарф (двухцветный – лиловый с черным). Пришлите мне его! Передайте всем привет от меня! Желаю Вам весело провести праздники [365]365
Пасха в 1928 г. приходилась на 16 апреля.
[Закрыть].
Ваш М. Булгаков.
Москва, Б. Пироговская 35-а, кв. 6, телеф. 2-03-27.
P.S. Москва – противная.
М.А. Булгаков ― Е.И. Замятину [366]366Памир, 1987. № 8. Письма. Печатается и датируется по второму изданию.
[Закрыть]
Гудермес (на Кавказе) [367]367
М.А. Булгаков вместе с женой – Л.Е. Булгаковой-Белозерской посетили в апреле 1928 г. те места (Тифлис—Батум), которые надолго врезались в память писателя. Об этой поездке достаточно подробно написано в воспоминаниях Л.Е. Белозерской.
[Закрыть] 22 апреля 1928 г.
Дорогой Евгений Иванович!
Поручение Ваше выполнил, – говорил с Канторовичем. Он еще не получил роман Эренбурга, обещал Вам его послать по получении.
Совершенно больной еду в Тифлис. Привет Людмиле Николаевне.
М.А. Булгаков ― Ягоде Г. Г. [368]368Ваш М. Булгаков.
Булгаков Михаил. Дневник. Письма. 1914―1940. М., СП, 1997. Печатается по машинописной копии (ОР РГБ, ф. 562, к. 27, ед. хр. 9). Комментариии В.И. Лосева.
[Закрыть]
Заместителю Председателя Коллегии ОГПУ Т. Ягоде
литератора
Михаила Афанасьевича
Булгакова
Заявление
Так как мне по ходу моих литературных работ необходимо перечитать мои дневники, взятые у меня при обыске в мае 1926 года, я обратился к Алексею Максимовичу Горькому с просьбой ходатайствовать перед ОГПУ о возвращении мне моих рукописей, содержащих крайне ценное лично для меня отражение моего настроения в прошедшие годы (1921―1925) [369]369
Вновь обращаем внимание на указанные Булгаковым годы дневника – 1921—1925. Это означает, что не исключены новые находки булгаковских рукописей (возможно, в виде фото и других копий).
[Закрыть].
Алексей Максимович дал мне знать, что ходатайство его успехом увенчалось, и рукописи я получу [370]370
М. Горький возвратился в Россию 28 мая 1928 года. Булгаков обратился к нему с просьбой, видимо, чуть позже. Во всяком случае, в архиве писателя сохранились два документа, представляющих исключительный интерес. Первый из них – доверенность писателя на получение его дневника в ОГПУ, выданная Е.П. Пешковой.
Доверенность
Рукописи мои – три тетради под заглавием «Мой дневник», писанные от руки, и экземпляр моей повести «Собачье сердце», писанный на машинке, – которые находятся в ОГПУ и которые, по сообщению от А.М. Горького, мне обещали вернуть, доверяю получить Екатерине Павловне Пешковой.
Михаил Булгаков.
Москва, Б. Пироговская 35-б, кв. 6
телеф. 2-03-27
Подпись члена Драмсоюза М.А. Булгакова удостоверяю
Член Правления Драмсоюза: (подпись)
6/VII―28.
Второй документ – записка Е.П. Пешковой Булгакову.
14/VIII―28
Михаил Афанасьевич!
Совсем не «совестно» беспокоить меня. О рукописях Ваших я не забыла и 2 раза в неделю беспокою запросами о них кого следует.
Но лица, давшего распоряжение нет в Москве. Видимо потому вопрос там затянулся. Как только получу их, извещу Вас.
Жму руку. Ев. Пешкова.
И на этот раз Булгаков не смог выручить свои рукописи из ОГПУ. Его письма к М. Горькому и Е. Пешковой, которые могли бы внести какую-то ясность в этот вопрос, пока не обнаружены. По неподтвержденным сведениям, Булгакову возвратили его рукописи из ОГПУ в промежутке между декабрем 1929 и мартом 1930 гг. после обращения писателя с письмом к А.И. Рыкову.
Любопытно свидетельство о Е.П. Пешковой Ромена Роллана, хотя оно и относится к 1935 году. Пребывая в СССР, на одном из ужинов, где присутствовала такие личности, как Ягода, Радек и прочие «звезды» режима, разговаривал и с Пешковой. «Во время ужина и после него, – записал он в своем дневнике, – я разговаривал со своей соседкой госпожой Екатериной П. Пешковой. Она находится (но скрывает это) в оппозиции, ко всему этому окружению. В Красном кресте, которым руководит, она не может, по ее словам, больше ничего делать. Она отчаялась. Она очень враждебно относится к Ягоде и сурово осуждает его». (Вопросы литературы, 1989, № 4, с.247).
[Закрыть].
Но вопрос о возвращении почему-то затянулся.
Я прошу ОГПУ дать ход этому моему заявлению и дневники мои мне возвратить.
М. Булгаков.
[Лето 1928 г.]
М.А. Булгаков ― Н.А. Булгаковой-Земской [371]371Письма. Публикуется и датируется по автографу (ОР РГБ).
[Закрыть]
(Из Москвы, в Каширу)
Дорогая Надя!
Маруся просила сообщить Насте [372]372
Очевидно, домработница Земских, находившаяся вместе с ними на отдыхе под Каширой. Речь идет о профсоюзе домработниц, защищавших их права.
[Закрыть], что в союзе ее не отмечают, нужно быть лично! Пусть Настя сама приедет на отметку!
Твой Михаил.
Привет!
26/VI―1928 г.
М.А. Булгаков ― Л.Е. Булгаковой-Белозерской [373]373Письма.
Эти письма, извлеченные из рукописных воспоминании Л.Е. Белозерской (ОР РГБ), были прокомментированы ею самой: «У меня сохранилось много разных записок, открыток, посланных М. А. из различных мест. Вот 1928 год. Он едет на юг». Топсон – «это одно из моих многочисленных прозвищ». «Поясню, что такое „тиш, тиш, тиш“. Это когда кто-нибудь из нас бушевал, другой так его успокаивал».
И еще приведем здесь одно важное свидетельство Л.Е. Белозерской: «Есть и рисунки. Существовал у нас семейный домовой Рогаш. Он появлялся всегда неожиданно и показывал свои рожки: зря нападал, ворчал, сердился по пустому поводу.
Иногда Рогаш раскаивался и спешил загладить свою вину. На рисунке М. А. он несет мне, Любанге, или сокращенно Банге, кольцо с брильянтом в 5 каратов. Кольцо это, конечно, чисто символическое... Из дорогих вещей М. А. подарил мне хорошие жемчужные серьги, которые в минуту жизни трудную я продала. А вот имя Банга перешло в роман „Мастер и Маргарита“. Так зовут любимую собаку Пилата!..»
В это время М.А. Булгаков скорее всего дорабатывал пьесу «Бег», законченную весной 1928 г. и обсужденную в театре. Пьеса была снята с репертуара, но у Булгакова были еще надежды на осень, когда предстояло ее широкое обсуждение с приглашением А.М. Горького. И действительно, обсуждение состоялось. Алексей Максимович Горький говорил 9 октября 1928 г., что он не видит «никакого раскрашивания белых генералов». «Это – превосходнейшая комедия, я ее читал три раза и читал и другим товарищам. Это – пьеса с глубоким, умело скрытым сатирическим содержанием. Хотелось бы, чтобы такая вещь была поставлена на сцене Художественного театра... „Бег“ – великолепная вещь, которая будет иметь анафемский успех, уверяю вас». В том же духе выступил и Вл. И. Немирович-Данченко: «Главрепертком ошибся в своей оценке пьесы, по всей вероятности, потому, что в пьесе очень много комедийного, которое пропадает, когда пьеса читается не на публике»...
11 октября 1928 г. «Правда» сообщила о разрешении постановки «Бега» только в Художественном театре, как и «Дней Турбиных». Но это М.А. Булгаков посчитал победой. Отсюда и такой «бравурный» тон письма от 13 октября 1928 г., написанного «за Харьковом».
Л.Е. Белозерская оборвала цитирование этого письма от 13 октября, дав его завершение в пересказе: «Далее М. А. пишет о декларации, которую надо подавать в фининспекцию. (И приписка: „Не хочу, чтобы выкинули вагон!“) Это выражение имеет свою историю. Мой племянник, когда был маленький, необыкновенно капризничал, особенно за едой. „Не хочу“, только и было слышно. Тогда ему сказали: „Ну что ты капризничаешь? Ты уже все съел!“ – Тогда он заорал: „Не хочу, чтобы съел!“»
[Закрыть]
18 августа. Конотоп
Дорогой Топсон {8}. Еду благоплучно, и доволен, что вижу Украину. Только голодно в этом поезде зверски. Питаюсь чаем и видами. В купе я один и очень доволен, что можно писать. Привет домашним, в том числе и котам. Надеюсь, что к моему приезду второго уже не будет (продай его в рабство). Тиш, тиш, тиш. Твой М.
18 августа 28 г. под Киевом.
Дорогой Топсон, я начинаю верить в свою звезду: погода испортилась!
Твой М.
Тиш, тиш, тиш!
Как тянет земля, на которой человек родился.
19 авг. Я в Одессе, гостиница «Империаль».
М.
13 октября 28 г. За Харьковом.
Дорогой Любан, я проснулся от предчувствия под Белгородом. И точно: в Белгороде мой международный вагон выкинули к черту, т. к. треснул в нем болт. И я еду в другом не международном вагоне. Всю ночь испортили...
М.А. Булгаков ― Марилу [374]374Творчество Михаила Булгакова, кн.З, С.-Пт, 1995, с.264. Печатается и датируется по указанному изданию.
[Закрыть] [375]375
К. Марил – доктор Конрад Марил, директор издательства С.Фишер.
[Закрыть]
[19 сентября 1928 года]
Глубокоуважаемый господин директор!
Так как мое последнее драматическое произведение «Бег» (Der Lauf) еще не разрешен к постановке в России, я не могу до получения разрешения иностранного отдела Главлита это произведение послать за границу.
Между тем я узнал, что мое произведение. «Бег» без моего ведома кем-то через границу переправлено и что некто за границей пытается продать это произведение.
В связи с этим я прошу Вашу фирму, если это только возможно, взять на себя охрану моих прав.
В случае, если я получу разрешение на постановку в России моей новой пьесы «Бег», я Вам тотчас перешлю.
М.А. Булгаков ― Е. И. Замятину [376]376М. Булгаков.
Памир, 1987, № 8. Затем: Письма. Печатается и датируется по второму изданию.
[Закрыть]
Москва, 27 сентября 1928 г.
Дорогой Евгений Иванович!
На этот раз я задержал ответ на Ваше письмо именно потому, что хотел как можно скорее на него ответить.
К тем семи страницам «Премьеры» [377]377
В письме к М.А. Булгакову от 15 сентября 1928 г. Е.И. Замятин напоминал Михаилу Афанасьевичу об обещании дать для альманаха Драмсоюза статью под названием «Премьера». Следует отметить, что эта статья была заказана Булгакову в начале года, а ее сдача предусматривалась в апреле месяце.
[Закрыть], что лежали без движения в первом ящике, я за две недели приписал еще 13. И все 20 убористых страниц, выправив предварительно на них ошибки, вчера спалил в той печке, возле которой вы не раз сидели у меня.
И хорошо, что вовремя опомнился.
При живых людях, окружающих меня, о направлении в печать этого опуса речи быть не может.
Хорошо, что не послал. Вы меня извините за то, что я не выполнил обещания, я в этом уверен, если я скажу, что все равно не напечатали бы ни в коем случае.
Не будет «Премьеры»!
Вообще упражнения в области изящной словесности, по-видимому, закончились.
Плохо не это, однако, а то, что я деловую переписку запустил.
Человек разрушен.
К той любви, которую я испытываю к Вам, после Вашего поздравления присоединилось чувство ужаса (благоговейного) .
Вы поздравили меня за две недели до разрешения «Багрового острова» [378]378
Разрешение на постановку пьесы «Багровый остров» в Камерном театре в конце сентября 1928 г. было несколько неожиданным для Булгакова, поскольку в Репертком эта пьеса была сдана на рассмотрение в марте 1927 г.
[Закрыть].
Значит, Вы пророк.
Что касается этого разрешения, то не знаю, что сказать. Написал «Бег». Представлен [379]379
М.А. Булгаков полагал, что пьеса «Бег», над которой он работал несколько лет, имеет больше шансов на разрешение к постановке, нежели памфлет «Багровый остров».
[Закрыть].
А разрешен «Б[агровый] остров».
Мистика.
Кто? Что? Почему? Зачем?
Густейший туман окутывает мозги.
Я надеюсь, что Вы не лишите меня Ваших молитв!
А равно также привет Людмиле Николаевне!
Старичок гостил у нас [380]380
Речь идет о Марике Чимишкян – тифлисской знакомой Булгаковых. Однажды она стала участницей очередного розыгрыша Михаила Афанасьевича. Приехав из Тифлиса к Булгаковым, она пошла принимать ванну. В это время к Булгакову зашел П.А. Марков, заведующий литературной частью МХАТа. Михаил Афанасьевич предупредил его, что к ним приехал интересный старичок, который хорошо рассказывает анекдоты. Павел Александрович стал с нетерпением ожидать появления старичка из ванной, но каково же было его удивление, когда он увидел редкой красоты молодую девушку!
Эта забавная история стала известна многим знакомым Булгакова, в том числе и Е.И. Замятину.
[Закрыть].
Вспоминали поездку на взморье. Ах, Ленинград, восхитительный город!
Ваш М. Булгаков.
Вы не думайте, Евгений Иванович!
Б. Пироговская 35-а, кв. 6.
М.А. Булгаков ― Н.А. Булгаковой-Земской [381]381Письма, Публикуется и датируется по автографу (ОР РГБ).
[Закрыть]
8/Х. 1928 г.
Дорогая Надя!
Насчет билетов. Я устрою и дам тебе знать через Любашу. Я не забыл!
Равно также и насчет денег для Коли [382]382
Булгаков и его сестры помогали материально братьям ― Николаю и Ивану, оказавшимся в трудном положении на чужбине.
[Закрыть].
М.А. Булгаков ― Издательству Ладыжникова [383]383Твой Михаил.
Письма. Публикуется и датируется по первому изданию (ОР РГБ).
М. Булгаков настойчиво продолжал борьбу за свои авторские права. И здесь уже говорилось об этом.
[Закрыть]
(Из Москвы в Берлин)
В Издательство Ладыжникова
в Берлине 8-го октября 1928 г.
Настоящим письмом разрешаю Издательству Ladyschnikowa перевод на немецкий язык моей пьесы «Зойкина квартира», включение этой пьесы в число пьес этого издательства и охрану моих авторских интересов на условиях, указанных в письме Издательства Ladyschnikowa от 3-го октября 1928 года.
Сообщаю, что ни г. Лившицу, ни г. Каганскому никаких прав на эту пьесу я не предоставлял. Пьеса в печати в России не появлялась.
Согласен на то, чтобы Издательство Ладыжникова возбудило судебное преследование против лиц, незаконно пользующихся моим произведением «Зойкина квартира», на условиях, что Издательство Ладыжникова, как оно сообщало в письме от 3-го октября 1928 года, примет судебные издержки на себя.
Нотариальную доверенность вышлю Вам, как только она будет готова [384]384
Необходимо, на наш взгляд, более подробно рассмотреть ситуацию, сложившуюся к тому времени с публикацией и инсценировкой произведений Булгакова за границей.
Получив сведения о том, что его роман «Белая гвардия», пьесы «Дни Турбиных» и «Зойкина квартира» стали предметом купли-продажи в руках мошенников, Булгаков решил предпринять активные и, как ему казалось, эффективные действия в защиту своих авторских прав. С помощью ВОКСа и некоторых издателей ему удалось опубликовать в ряде зарубежных газет свои письма-обращения, в которых, разоблачая Каганского и других дельцов, он просил не вступать с ними ни в какие сделки, касающиеся его произведений. Заявления Булгакова были написаны в очень резкой форме и привлекли внимание общественности. Однако Каганский, прибегнув к клевете, не только легко парировал обвинения Булгакова, но и позволил себе еще и поглумиться над ним, озаглавив ответную публикацию «Делом Булгакова».
Поняв, что в газетной дуэли одержать верх над профессиональными дельцами невозможно, Булгаков решил использовать официальные каналы и всю мощь юриспруденции. Он обратился с письмом в Драмсоюз, заключил договор с опытным юристом, прибег к помощи посредников – уполномоченных по ведению его издательских дел (один из них, например, активно действовал в Париже). Однако вскоре выяснилось, что шансов на положительный результат нет. Создалась парадоксальная и безысходная ситуация: защитить его авторские права было некому, любая новая рукопись могла вскоре оказаться в руках мошенников-шантажистов. Здесь уже цитировалось письмо И.Я. Рабиновича, в котором опытный юрист писал о невозможности победить в этом конфликте из-за того, что между Россией и европейскими странами нет конвенции.
Не желая иметь дело с Каганским, Булгаков, используя рекомендации И.Я. Рабиновича, был вынужден обратиться в берлинское издательство «Фишер Ферлаг», которое тут же предложило ему свои услуги. «Вы передаете непосредственно нам, – указывалось в письме издательства, – право представления Вашей пьесы за границей {42} с тем, что мы Вам будем уплачивать 50% со всех получений за представления...» Вскоре соглашение состоялось, и в течение ряда лет Булгаков поддерживал с этим издательством договорные связи.
Между тем поступали другие тревожные сообщения. Уполномоченный Булгакова в Париже В.Л. Биншток в письме от 17 августа 1928 г. уведомлял: «[...] Вчера поехал [...] в эту самую „Конкордию“, которая издала 1-ый том Ваших „Дней Турбиных“, и там я узнал, что [...] это фирма немецкая, и владельцем ее является... наш знакомый... Каганский».
Без разрешения Булгакова ставились его пьесы в Праге, в Риге, в других городах. Стремились урвать свой кусок и издательства. Неоднократно с посредническими предложениями обращалось к Булгакову берлинское издательство Ладыжникова. Уже в декабре 1926 г. оно изъявило желание ознакомиться с текстом пьесы «Дни Турбиных» для «выяснения возможности ее постановки в театрах Германии». Не получив удовлетворительного ответа от автора, издательство продолжало настойчиво искать пути к заключению договора, не без помощи, как впоследствии выяснилось, того же Каганского. При этом был разыгран спектакль, в основу которого была положена праведная ненависть писателя к Каганскому. 3 октября 1928 г. издательство направило Булгакову очередное письмо, в котором, в частности, говорилось: «В воскресном номере местной газеты „Vossische Zeilung“ была напечатана одна сцена из „Зойкиной квартиры“, о чем мы считаем, нужным довести до Вашего сведения. Перевод был сделан неким г. Лившицем, который, по имеющимся у нас сведениям, работает для г. Каганского, почему мы и пришли к убеждению, что перевод этот сделан без Вашего согласия и таким образом повторяется та же история, которая произошла с „Днями Турбиных“[...]. Мы охотно готовы взять на себя представительство Ваших интересов, тем более, что произведение это до сих пор в печати ни в России, ни в других странах не появлялось, и, таким образом, напечатав эту пьесу в Берлине, приобретаются права литературной Бернской конвенции [...] Мы готовы возбудить уголовное преследование против упомянутого переводчика и того лица, которое [...] передало г-ну Лившицу Вашу пьесу для перевода. Мы думаем, что это лицо, вероятно, г. Каганский [...] Мы позволяем себе обратить Ваше внимание на то, что нас интересует не только „Зойкина квартира“, но и другие Ваши пьесы [...]».
Получив известие о том, что Каганский располагает текстом пьесы «Зойкина квартира» и публикует его в переводе на немецкий язык, и получив одновременно «любезное» приглашение издательства организовать уголовное преследование нарушителя, Булгаков тотчас же принял все условия издательства, закрепив свое согласие письмом, которое он отправил, не мешкая, 8 октября. Импульсивное решение Булгакова, стремившегося пресечь пиратские действия Каганского, дорого ему стоило. Вскоре выяснилось, что выступавший от имени издательства Ладыжникова некий Б. Рубинштейн действовал в тесном единении с Kaганским. В результате они заполучили столь желанное письменное согласие Булгакова на «защиту» его авторских прав. Более того, И.Я. Рабинович в эти же дни оповестил Булгакова о том, что издательство «Фишер Ферлаг» вступило в соглашение с Каганским. Но на этом глумливое издевательство не закончилось, финал получился ошеломляющим: Захарий Каганский, буквально через несколько дней после получения письменного согласия Булгакова на возбуждение уголовного дела против... Каганского, обратился к Булгакову с мольбой – защитить его в схватке с некоей мадам Тубенталь, которая, по его словам, попирая его «законные» права на творческое наследие Булгакова, решила самочинно поставить пьесу «Дни Турбиных». Все предпринятые против мадам Тубенталь «законные» меры со стороны Каганского и Фишерферлага оказались малоэффективными, и спасти их мог только Булгаков. Для этого ему необходимо было срочно «получить справку из Главлита или другого учреждения, ведающего регистрацией пьес и книг, что пьеса „Дни Турбиных“ и роман того же названия {43} в печати не появились». Затем эту справку Булгакову необходимо было засвидетельствовать в немецком посольстве (!) и немедленно отправить «воздушной почтой» Фишерферлагу.
Известно, что мадам Тубенталь поставила спектакль в Берлине 27 октября 1928 года, публика «горячо» приветствовала артистов и постановщиков.
[Закрыть].
С искренним уважением
Михаил Булгаков.
Москва, Большая Пироговская 35-а, кв. 6.
Михаил Афанасьевич Булгаков.
Выписка из протокола заседания Политбюро ЦК ВКП (б) «О ПЬЕСЕ М. БУЛГАКОВА „БЕГ“» [385]385Литературная газета, 28.07.92. Затем – Источник, 1996, № 5, с. 115. Печатается по тексту журнала «Источник». Комментарии В.И. Лосева.
[Закрыть]
От 30 января 1929 г. № П 62/опр. 8-е
Строго секретно
Опросом членов Политбюро от 30.1.1929 г.
О пьесе Булгакова «Бег».
Принять предложение комиссии Политбюро о нецелесообразности постановки пьесы в театре [386]386
В конце 1929 года яростная борьба вокруг пьесы «Бег» перешла в плоскость сугубо политическую. Да и борьбой все происходившее назвать было нельзя – пьесе и ее автору учинили погром. Такого погрома, возможно, не знает история литературно-политической критики.
Одним из первых выстрелил И. Бачелис огромной статьей в «Комсомольской правде» (23 октября 1928 г.). Назвав авторские идеи «философией разочарованного таракана», И. Бачелис так закончил свою «философскую» статью: «Булгаков назвал „Бег“ пьесой „в восьми снах“. Он хочет, чтобы мы восприняли ее, как сон; он хочет убедить нас в том, что следы истории уже заметены снегом; он хочет примирить нас с белогвардейщиной. // И усыпляя этими снами, он потихоньку протаскивает идею чистоты белогвардейского знамени, он пытается заставить нас признать благородство белой идеи и поклониться в ноги этим милым, хорошим, честным, доблестным и измученным людям в генеральских погонах. //И хуже всего то, что нашлись такие советские люди, которые поклонились в ножки тараканьим „янычарам“. Они пытались и пытаются протащить булгаковскую апологию белогвардейщины в советский театр, на советскую сцену, показать эту, написанную посредственным богомазом икону белогвардейских великомучеников советскому зрителю. // Этим попыткам должен быть дан самый категорический отпор».
Весьма примечательно, что И. Бачелис, как и многие другие «критики», заметил и более всего ополчился против тонко замаскированной национальной идеи в пьесе. «Очень характерно, – отмечал он, – что в пьесе Булгакова озлобленному растоптанию и ядовитым издевательствам подвергаются буржуа и капиталист Корзухин. Белое движение оказывается в пьесе не связанным с классом Корзухиных, классовая сущность белогвардейщины выхолащивается и искажается {44}; и тогда белая идея становится знаменем не буржуазии как класса, а знаменем горстки рыцарей... честных и чистых...» Видимо, Булгаков не стал бы спорить с критиком по поводу его любопытных наблюдений, тем более что в данном случае они были верны. Но за такие идеи приходилось платить по большому счету.
В прессе поднялся гвалт. Причем гвалт многожанровый – статьи, стихи, поэмы, доносы. Объединял их глумливо-издевательский тон, переходивший в брань. Мы не приводим здесь выдержки из сочинений таких известных деятелей, как Л. Авербах, В. Киршон, О. Литовский, Ф. Раскольников и многих других – они писали примерно то же самое, что и о «Днях Турбиных», но отметим лишь «кусателей» второго эшелона, стремившихся не отстать от асов по угроблению писательских талантов. Некий Г. Рыклин из «Известий» не преминул включить в свой фельетон такую «шутку:
– Шлыхали, Икш арештован...
– Шлыхали, Эншке вошштание...
– А Шытина пытают...
– А Булгакова раштреляли на Багровом оштрове...» (Известия, 23.12.28.)
Еще один «шутник», некий Первомай Пленумов, поздравляя МХАТ с тридцатилетним юбилеем, преподнес такой «букет из колючек»:
Ваш юбилей прошел так хорошо,Есть много замыслов и новых планов!..Позвольте ж вам поднесть далматский порошок,Для истребления бегущих тараканов! (Вечерняя Москва, 23.11.28).
Но преобладали все-таки материалы погромного характера, помещаемые под такими характерными заголовками, как «Ударим по булгаковшине!», «„На посту“ против булгаковщины», «„Бег“ назад должен быть приостановлен» и т. п. Не полагаясь только на прессу, некоторые писатели и драматурги направляли письма-доносы на Булгакова в ОГПУ, лично Сталину. Серьезнейший донос на Булгакова вождю написал драматург В.Н. Билль-Белоцерковский.
Не дремали и осведомители «органов опасности». Так, в сводке от 31 октября 1928 г. сообщалось, что «замечается брожение в литературных кругах по поводу „травли“ пьесы Булгакова „Бег“, иронизируют, что пьесу „топят“ драматурги-конкуренты, а дают о ней отзывы рабочие, которые ничего в театре не понимают и судить о художественных достоинствах пьесы не могут». Весьма неприятная для писателя информация содержалась в агентурно-осведомительной сводке 5-го Отделения СООГПУ от 10 ноября того же года. В ней доносилось:
«М.А. Булгаков упоминал, что в связи с постановкой „Бега“ и кампанией „Комсомольской правды“ возможна отставка (начальника) Главискусства Свидерского, который настолько активно поддерживал „Бег“, что зарвался. Бранил Судакова, режиссера МХАТ, за его предложение „победить Булгакова“. Булгаков получает письма и телеграммы от друзей и поклонников, сочувствующих ему в его неприятностях. К нему приходил переводчик, предлагавший что-то перевести для венских театров.
О „Никитинских субботниках“ Булгаков высказал уверенность, что они – агентура ГПУ.
Об Агранове Булгаков говорил, что он друг Пильняка, что он держит, в руках „судьбы русских литераторов“, что писатели, близкие к Пильняку и верхушкам Федерации, всецело в поле зрения Агранова, причем ему даже не надо видеть писателя, чтобы знать его мысли» («Я не шепотом в углу выражал эти мысли»).
По содержанию доноса видно, что осведомитель был либо близок к Булгакову, либо общался с узким кругом друзей писателя. Сам Булгаков прекрасно знал, что доносят на него близкие ему люди. Видимо, образ Иуды-предателя в романе о дьяволе («Мастер и Маргарита») сформировался в процессе общения писателя с Лубянкой. Об этом свидетельствуют некоторые тексты из черновых редакций романа о дьяволе (самых первых) и сохранившиеся записи Булгакова в подготовительных материалах к роману и другим сочинениям. Так, в обрывках текста главы второй («Евангелие от дьявола») романа о дьяволе (первая редакция) прочитывается:
«История у Каиафы в ночь с 25 на 26... 1) Разбудили Каиафу... Утро...» И над всем этим текстом сохранилась запись Булгакова очень крупными буквами: «Delatores* – „доносчики“. Во второй редакции этой же главы уже четко прослеживается судьба Иуды. На заседании синедриона Иуда совершает предательство. Каиафа благодарит Иуду за „предупреждение“ и предостерегает его – „бойся Толмая“. Пилат, в свою очередь, после казни Иешуа приказывает Толмаю „уберечь“ Иуду от расправы. Но Толмай не смог предотвратить „несчастье“ – „не уберег“ Иуду. Таким образом, писатель с самого начала работы над романом придавал образу Иуды первостепенное значение, характер этого образа не изменился и в последующих редакциях. Предательство и трусость, трусость и предательство – суть главные пороки человека, о которых Булгаков писал не только в своем главном сочинении, но и в других произведениях. Но кто тогда мог предположить, что именно по доносам осведомителей-предателей, сохранившимся в недрах органа, впитывавшего, как губка, зафиксированные документально худшие качества человеческих существ, спустя многие десятилетия исследователи творчества Булгакова смогут восстановить важнейшие события и факты из творческой и личной жизни писателя?! Между тем именно так и происходит в настоящие дни. Приведем лишь один пример. В опубликованной недавно агентурной сводке ОГПУ от 28 февраля 1929 года говорится: „...Булгаков написал роман, который читал в некотором обществе, там ему говорили, что в таком виде не пропустят, так как он крайне резок с выпадами, тогда он его переделал и думает опубликовать, а в первоначальной редакции пустить в качестве рукописи в общество и это одновременно вместе с опубликованием в урезанном цензурой виде...“ Заметим, что лучшего подтверждения имеющейся версии о том, что Булгаков закончил первую редакцию романа о дьяволе в конце 1928 – начале 1929 года, придумать трудно. Это важно еще и потому, что в эту версию мало кто верил...
В это же время небезызвестный Ричард Пикель подготовил комплексную аналитическую справку под названием „Пьеса „Бег“ Булгакова“ (видимо, по заданию П.М. Керженцева, заместителя заведующего агитпропа ЦК). Справка была подписана П.М. Керженцевым и представлена в Политбюро ЦК ВКП(б) в первых числах января 1929 года. Мы приведем лишь один фрагмент из этой объемной справки, где рассматривается „политическое значение пьесы“:
„1. Булгаков, описывая центральный этап белогвардейского движения, искажает классовую сущность белогвардейщины и весь смысл гражданской войны. Борьба добровольческой армии с большевизмом изображается как рыцарский подвиг доблестных генералов и офицеров, причем совсем обходит социальные корни белогвардейщины и ее классовые лозунги.
2. Пьеса ставит своей задачей реабилитировать и возвеличить художественными приемами и методами театра вождей и участников белого движения и вызвать к ним симпатии и сострадание зрителей. Булгаков не дает материала для понимания наших классовых врагов, а, напротив, затушевывал их классовую сущность, стремился вызвать искренние симпатии к героям пьесы.
3. В связи с этой задачей автор изображает красных дикими зверями и не жалеет самых ярких красок для восхваления Врангеля и др. генералов. Все вожди белого движения даны как большие герои, талантливые стратеги, благородные, смелые люди, способные к самопожертвованию, подвигу и пр.
4. Постановка „Бега“ в театре, где уже идут „Дни Турбиных“ (и одновременно с однотипным „Багровым островом“), означает укрепление в Худож. театре той группы, которая борется против революционного репертуара, и сдачу позиций, завоеванных театром постановкой „Бронепоезда“ (и, вероятно, „Блокадой“). Для всей театральной политики это было бы шагом назад и поводом к отрыву одного из сильных наших театров от рабочего зрителя... Художественный совет Главреперткома (в составе нескольких десятков человек) единодушно высказался против этой пьесы.
Необходимо воспретить пьесу „Бег“ к постановке и предложить театру прекратить всякую предварительную работу над ней (беседы, читка, изучение ролей и пр.)“.
Судя по всему, Сталин колебался и не был готов к принятию решения о запрещении пьесы „Бег“ к постановке. Но тут произошло еще одно событие, которое подтолкнуло руководство страны к рассмотрению этого вопроса на Политбюро. 11 января был убит бывший генерал добровольческой армии Я.А. Слащов, послуживший прототипом главного героя пьесы „Бег“ генерала Хлудова (убил генерала некий Коленберг). Едва ли это убийство было продиктовано местью за преступления, совершенные генералом в гражданскую войну (убийца объяснял свой акт именно этим). Скорее всего это убийство было „приурочено“ к травле Булгакова (на писателя это преступление не могло не произвести самого тягостного впечатления) и рассмотрению вопроса о „Беге“ в верхах. Заметим попутно, что генерал Слащов был в тесном контакте с рядом военных руководителей страны, в том числе с Тухачевским. Словом, слишком громкое звучание приобрел скандал вокруг пьесы „Бег“, чтобы Сталин мог остаться в тени и не сказать своего веского слова. К тому же и общеполитическая ситуация в стране (разгоревшаяся борьба с „правым уклоном“) требовала принятия решительных мер в схватке с „правой опасностью в искусстве“, ярчайшим представителем которого считался Булгаков.
И все же Сталин не спешил... На состоявшемся 14 января 1929 г. заседании Политбюро ЦК ВКП(б) было принято решение о создании комиссии в составе К.Е. Ворошилова, Л.М. Кагановича и А.П. Смирнова, которая и должна была решить судьбу пьесы. 29 января К.Е. Ворошилов в секретном письме к Сталину докладывал: „По вопросу о пьесе Булгакова „Бег“ сообщаю, что члены комиссии ознакомились с ее содержанием и признали политически нецелесообразным постановку этой пьесы в театре“. Заметим, что мнение комиссии хотя и было отрицательным, но выражено в значительно более мягкой форме, чем это предлагалось недругами писателя. Решение Политбюро, которое состоялось на следующий день (опросом), было еще более мягким, поскольку из постановляющей части было изъято слово „политически“ (нецелесообразным). Нет никаких сомнений, что это было сделано по указанию Сталина, тем более что он и сам вскоре не преминул об этом намекнуть руководству МХАТа,
Итак, Политбюро признало нецелесообразным постановку пьесы в данный момент, но не запретило ее. Это решение не могло в полной мере удовлетворить „Кабалу святош“, как образно называл писатель своих гонителей, и она еще более активизировала атаку на Булгакова, требуя снятия всех его пьес. В этой ситуации Сталин решил объясниться с влиятельной Кабалой, подготовив ответ на письмо-донос В.Н. Билль-Белоцерковского.
Следует отметить, что ответ Сталина цитировался исследователями многократно, в том числе и нами. Очень уж подходящим он был для доказательства, казалось бы, простой истины: Сталин запретил пьесу „Бег“, а его камарилья взяла под козырек и довершила погром, запретив и все другие пьесы Булгакова. Но постепенное выявление новых архивных документов поставило под сомнение эту удобную версию. Ответ Сталина на донос известного в ту пору драматурга стал прочитываться по-иному.
Прежде всего обращает на себя внимание первая фраза Сталина: „Пишу с большим опозданием. Но лучше поздно, чем никогда“. Она означает, что Сталин не спешил с ответом, прощупывая обстановку и выбирая наиболее удобный момент для ответа. После решения Политбюро он попытался несколько умерить аппетиты Кабалы и фактически взял под свою защиту писателя. Правда, сделал он это осторожно и с оговорками. Впрочем, лучше всего об этом говорит сам текст ответа.
„Я считаю неправильной самую постановку вопроса о „правых“ и „левых“ в художественной литературе (а значит, и в театре). Понятие „правое“ или „левое“ в настоящее время в нашей стране есть понятие партийное, собственно – внутрипартийное. „Правые“ или „левые“ – это люди, отклоняющиеся в ту или иную сторону от чисто партийной линии. Странно было бы поэтому применять эти понятия к такой непартийной и несравненно более широкой области, как художественная литература, Театр и пр. [...] Вернее всего было бы оперировать в художественной литературе понятиями классового порядка или даже понятиями „советское“, „антисоветское“, „революционное“, „антиреволюционное“... „Бег“ Булгакова, который тоже нельзя считать проявлением ни „левой“, ни „правой“ опасности. „Бег“ есть проявление попытки вызвать жалость, если не симпатию, к некоторым слоям антисоветской эмигрантщины, – стало быть, попытка оправдать или полуоправдать белогвардейское дело. „Бег“, в том виде, в каком он есть, представляет антисоветское явление.
Впрочем, я бы не имел ничего против постановки „Бега“, если бы Булгаков прибавил к своим восьми снам еще один или два сна, где бы он изобразил внутренние социальные пружины гражданской войны в СССР, чтобы зритель мог понять, что все эти по-своему „честные“ Серафимы и всякие приват-доценты оказались вышибленными из России не по капризу большевиков, а потому, что они сидели на шее у народа (несмотря на свою „честность“), что большевики, изгоняя вон этих „честных“ сторонников эксплуатации, осуществляли волю рабочих и крестьян и поступали поэтому совершенно правильно.
...Почему так часто ставят на сцене пьесы Булгакова? Потому, должно быть, что своих пьес, годных для постановки, не хватает [...] Конечно, очень легко „критиковать“ и требовать запрета в отношении непролетарской литературы. Но самое легкое нельзя считать самым хорошим. Дело не в запрете, а в том, чтобы шаг за шагом выживать со сцены старую и новую непролетарскую макулатуру в порядке соревнования... А соревнование – дело большое и серьезное, ибо только в обстановке соревнования можно будет добиться сформирования и кристаллизации нашей пролетарской художественной литературы.
Что касается собственно пьесы „Дни Турбиных“, то она не так уж плоха, ибо она дает больше пользы, чем вреда. Не забудьте, что основное впечатление, оставшееся у зрителя от этой пьесы, есть впечатление, благоприятное для большевиков: „Если даже такие люди, как Турбины, вынуждены сложить оружие и покориться воле народа, признав свое дело окончательно проигранным, – значит, большевики непобедимы, с ними, с большевиками, ничего не поделаешь“. „Дни Турбиных“ есть демонстрация всесокрушающей силы большевизма.
Конечно, автор ни в какой мере „не повинен“ в этой демонстрации. Но какое нам до этого дело?“ (И.В. Сталин. Соч., т. 11, с. 328-329).
Но буквально через несколько дней Сталину пришлось выдержать яростный напор аудитории, требовавшей немедленно запретить „Дни Турбиных“. Правда, мотивы такого требования были несколько иные, нежели мотивы московской Кабалы.
В начале февраля в Москву прибыла делегация украинских писателей. 12 февраля делегацию принял Сталин, состоялась продолжительная беседа о литературе. Генсек спокойно рассуждал об особенностях национальной культуры и новой пролетарской литературы, а затем приступил к разбору конкретных произведений. Начал с „Дней Турбиных“, очевидно, предупрежденный об особом интересе присутствующих к этой пьесе. Более подробно и более доходчивым языком Сталин повторил все то, что он написал в письме к Билль-Белоцерковскому. Несколько раз его прерывали недовольные голоса. Затем гостям предложили выступить. Каждый из выступавших непременно высказывал резко отрицательное отношение к „Дням Турбиных“. По их мнению, пьеса искажала исторический ход событий на Украине, революционное восстание масс против гетмана показано в „ужасных тонах“ и под руководством Петлюры, в то время как на самом деле восстанием руководили большевики, в пьесе унижается украинский народ (как заметил один из выступавших: „...стало почти традицией в русском театре выводить украинцев какими-то дураками или бандитами“) и т. д. Но истинное мнение делегации выразил писатель А. Десняк, который без всяких уверток заявил: „Когда я смотрел „Дни Турбиных“, мне прежде всего бросилось то, что большевизм побеждает этих людей не потому, что он есть большевизм, а потому, что делает единую великую неделимую Россию. Эта концепция, которая бросается всем в глаза, и такой победы большевизма лучше не надо“.
Видимо, подобного рода признания очень не нравились Сталину, уже определившему свой политический курс на „единую и неделимую“, но в виде СССР. Именно эту булгаковскую „концепцию“ он и одобрял в пьесе „Дни Турбиных“ и, кстати сказать, в „Беге“. Именно поэтому он и защищал, в меру своих возможностей, пьесы Булгакова, да и самого писателя. Наглая же демонстрация украинскими писателями местного национализма и их неприятие „Дней Турбиных“ все-таки вывели из равновесия Сталина, хотя он еще дважды пытался их переубедить (Сталин: Насчет „Дней Турбиных“ – я ведь сказал, что это антисоветская штука, и Булгаков не наш... Но что же, несмотря на то что это штука антисоветская, из этой штуки можно вывести? То, чего автор сам не хотел сказать. И основное впечатление, которой остается у зрителя, – это всесокрушающая сила коммунизма. Там изображены русские люди – Турбины и остатки из их группы, все они присоединяются к Красной Армии как к русской армии. Это тоже верно. (Голос с места: С надеждой на перерождение.) Может быть, но вы должны признать, что и Турбин сам, и остатки его группы говорят: „Народ против нас, руководители наши продались. Ничего не остается, как покориться“. Нет другой силы. Это тоже нужно признать... Я против того, чтобы огульно отрицать все в „Днях Турбиных“, чтобы говорить об этой пьесе, как о пьесе, дающей только отрицательные результаты. Я считаю, что она в основном все же плюсов дает больше, чем минусов). Не встретив понимания аудитории, Сталин раздраженно спросил:
– Вы чего хотите, собственно?
И в ответ начальник Главискусства Украины А. Петренко-Левченко, ничуть не испугавшись генсека, заявил:
– Мы хотим, чтобы наше проникновение в Москву имело бы своим результатом снятие этой пьесы.
Голос с места. Это единодушное мнение.
Голос с места. А вместо этой пьесы пустить пьесу Киршона о бакинских комиссарах.
Однако Сталин не уступал и продолжал настаивать на своем:
– Если вы будете писать только о коммунистах, это не выйдет. У нас стосорокамиллионное население, а коммунистов только полтора миллиона. Не для одних же коммунистов эти пьесы ставятся. Такие требования предъявлять при недостатке хороших пьес – с нашей стороны, со стороны марксистов, – значит отвлекаться от действительности... Легко снять и другое, и третье. Вы поймите, что есть публика, она хочет смотреть. Конечно, если белогвардеец посмотрит „Дни Турбиных“, едва ли он будет доволен. Если рабочие посетят пьесу, общее впечатление такое – вот сила большевизма, с ней ничего не поделаешь. Люди более тонкие заметят, что тут очень много сменовеховства... Вы хотите, чтобы он {45} настоящего большевика нарисовал? Такого требования нельзя предъявлять. Вы требуете от Булгакова, чтобы он был коммунистом, – этого нельзя требовать... Там {46} есть и минусы, и плюсы. Я считаю, что в основном плюсов больше».
Присутствовавший здесь же Каганович, видя, что дискуссия затягивается при отсутствии какого-либо взаимопонимания, предложил:
– Товарищи, все-таки, я думаю, давайте с «Днями Турбиных» кончим. (См.: Искусство кино, 1991, № 5, с. 132—140).
Процитированная стенограмма имеет немаловажное значение для понимания сложившейся ситуации вокруг пьес Булгакова. К их запрещению призывала не только правящая московская Кабала, но и украинские коммунисты-националисты (кстати, Сталин надолго запомнил эту встречу с украинскими писателями, дорого она им стоила!). Сталин с трудом сдерживал их натиск. «Бег» уже пришлось уступить... Отметим при этом, что Сталин счел необходимым довести до сведения мхатовцев, что сделал он это под натиском сверхактивных ультракоммунистов и комсомольцев. Эта реплика вождя, разумеется, стала известна и Булгакову, как и то, что генсек многократно выступал в его защиту. И весьма прозрачным поэтому кажется один из эпизодов романа о дьяволе, в котором Понтий Пилат с гневом и горечью говорит великому Правдолюбцу:
«– Слушай, Иешуа Га-Ноцри, ты, кажется, себя убил сегодня... Слушай, можно вылечить от мигрени, я понимаю: в Египте учат и не таким вещам. Но сделай сейчас другую вещь, покажи, как ты выберешься из петли, потому что, сколько бы я ни тянул тебя за ноги из нее – такого идиота, – я не сумею этого сделать, потому что объем моей власти ограничен. Ограничен, как все на свете... Ограничен!!»
Еще более прозрачен этот эпизод в несколько иной авторской редакции:
«– Слушай, можно вылечить от мигрени, я понимаю: в Египте учат и не таким вещам. Но ты сделай сейчас другое – помути разум Каиафы сейчас. Но только не будет, не будет этого. Раскусил он, что такое теория о симпатичных людях, не разожмет когтей. Ты страшен всем! Всем! И один у тебя враг – во рту он у тебя – твой язык! Благодари его! А объем моей власти ограничен, ограничен, ограничен, как все на свете! Ограничен!»
Писатель прекрасно понимал, что тяжкое время для него только начинается...
[Закрыть].
М.А. Булгаков ― Н. А. Булгакову [387]387Секретарь ЦК.
Письма. Публикуется и датируется по автографу (ОР РГБ, ф. 562, к. 19, ед. хр. 11)
[Закрыть]
1929 г. 25-го апреля Москва
Дорогой Коля!
Сегодня узнал, что твой переезд в Париж уже решен. Я очень рад этому и искренно желаю, чтобы твоя судьба была там счастлива. Прошу тебя, как только ты двинешься, меня об этом известить, а по приезде в Париж тотчас же сообщить твой адрес. Возможно, что мне удастся помочь тебе материально.
Я уж просил тебя не негодовать на меня за крайне редкие мои письма. Наша страшная и долгая разлука ничего не изменила: не забываю и не забуду тебя и Ваню.
В Париж буду писать тебе.
Было бы очень хорошо, если б ты на это письмо ответил телеграммой с датой твоего выезда.
Сделай так.
Телеграфируй и пиши мне: Москва, Б. Пироговская 35-а, кв. 6.
Прилагаемое письмо с фотографией – прочти и отошли Ване. Вторая фотография – тебе.
Не забывай меня.
Твой брат Михаил.
P.S. Уведоми меня о получении этого письма.
М.
Приписка на полях:
Ты, наверное, знаешь, что скудные суммы мы посылали тебе потому, что больше не разрешалось [388]388
В письме к М.А. Булгакову в декабре 1927 г. Николай Афанасьевич писал из Загреба: «Славный и добрый Миша, мне хорошо известно, что ты принимаешь самое горячее участие в поддержке меня, так же, как ты всегда старался помогать в свое время Ване. Мне трудно в настоящий момент выразить тебе всю величину чувства к тебе, но верь, что оно велико [...]
Местные театральные, литературные и вообще интеллигентские круги неоднократно расспрашивали о тебе, твоей работе...»
О своем трудном материальном положении Николай Афанасьевич писал и в мае 1929 г.: «В каком положении я иногда находился, сейчас нет возможности описать...» Н.А. Булгаков был приглашен в Париж известным французским ученым-бактериологом Д. Эреллем.
[Закрыть].
Памир 1987. № 8. Письма. Затем: Булгаков Михаил. Дневник. Письма. 1914―1940, М., СП, 1997. Публикуется и датируется по этому исправленному (вместо: Мушке – Марике и др.) изданию.
[Закрыть]
19 июля 1929 г.
Дорогой Евгений Иванович! Насчет лазанья под биллиард: существует знаменитая формула: «Сегодня я, а завтра, наоборот, Ваша компания!»
П.А. Маркова в Москве нет. Где он и когда вернется, сразу узнать не удалось. Таиров (Александр Яковлевич) за границей и будет там до половины августа. По телефону узнал, что в 2-м МХАТе обязанности директора сейчас исполняет Резголь Антон Александрович. Вахтанговцы сейчас все в Москве и до 28-го июля будут играть в Парке культуры, а что дальше с ними будет – неизвестно. Желаю успеха, рад служить. И Любови Евгениевне, и Марике привет Ваш передал. Что касается старости, то если мы будем вести себя так, как ведем, то наша старость не будет блистательна. Передайте мой лучший привет Людмиле Николаевне, а также миллионщикам.
Ваш до гроба (который не за горами). М. Булгаков.
P.S. Как изволите видеть, письмо касается лишь Вашего уважаемого поручения. Относительно же Вашей пьесы [390]390
Очевидно, речь идет о попытках Булгакова оказать помощь Замятину в его хлопотах о постановке в Москве пьесы «Аттила». Е.И. Замятин спрашивал Булгакова в письме «Кто из театральных людей сейчас в Москве».
[Закрыть] я Вам, как обещал, напишу. Ждите. Говорил я кое с кем, и во мраке маленький луч. Но если этот луч врет?! O Tempora, о, Mores!
В Москве краткие грозы, прохладно, пасмурно, скучно. На душе и зуйно, и фонно.
М.Б.
