Текст книги "Том 10. Письма. Дневники (с иллюстрациями)"
Автор книги: Михаил Булгаков
Жанр:
Классическая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 37 страниц)
Письма. Публикуется и датируется по автографу (ОР РГБ, ф. 562, к. 19, ед. хр. 12).
[Закрыть]
7 августа 1930 г.
Дорогой Никол!
вчера получил твое письмо из Zagreba от 31.VII.30, начинающееся словами «пишу это письмо, лежа в клинике...».
До этого ни одного из твоих писем я не получил. Последнее мое письмо к тебе содержало просьбу о лекарствах. На него (и на предыдущие) ответа от тебя уже не было.
Вчерашняя весть от тебя меня несколько оживила. Прошу срочно ответить на это письмо.
1) МХТ: сообщение о назначении верно [444]444
М.А. Булгаков отвечает на следующую реплику брата от «Твое молчание, конечно, глубоко удручает меня, тем более, что несколько подряд моих писем осталось без всякого ответа. Стороной имею о тебе сведения – например, назначение в МХАТ – но при отсутствии твоих писем не могу ничему придавать большого значения».
[Закрыть]. Назначен режиссером в МХТ. Комментарии к этому, появившиеся в прессе за пределами СССР, мне неизвестны. В них, вероятно, – много путаного, вымышленного. Но основа верна.
Далее:
2) Деньги нужны остро. И вот почему: в МХТ жалованья назначено 150 руб. в месяц, но и их я не получаю, т. к. они мною отданы на погашение последней ¼ подоходного налога за истекший год. Остается несколько рублей в месяц. Помимо них, 300 рублей в месяц я получаю в театре, носящем название ТРАМ [445]445
После разговора со Сталиным М.А. Булгаков был принят режиссером в МХАТ, а вечером работал в ТРАМе.
[Закрыть] (театр рабочей молодежи). В него я поступил тогда же приблизительно, когда и в МХТ.
Но денежные раны, нанесенные мне за прошлый год, так тяжки, так непоправимы, что и 300 трамовских рублей как в пасть валятся на затыкание долгов (паутина).
Пишу это я не с тем, чтобы наскучить тебе или жаловаться. Даже в Москве какие-то сукины сыны распространили слух, что будто бы я получаю по 500 рублей в месяц в каждом театре. Вот уж несколько лет как в Москве и за границей вокруг моей фамилии сплетают вымыслы. Большей частью злостные.
Но ты, конечно, сам понимаешь, что черпать сведения обо мне можно только из моих писем – скудных хотя бы.
Итак: если у тебя имеются мои деньги и если хоть какая-нибудь возможность перевести в СССР есть, ни минуты не медля, переведи.
3) Английский перевод моей книжки (какой – ты не пишешь) устраивай. Если поступят по этому деньги, сообщи срочно.
4) Лекарства, уж конечно, не нужны.
Теперь позволю себе повторить, что мне нужно:
1) экземпляры моего романа «Дни Турбиных» (Paris).
2) Экземпляр его же (Рига).
3) Начало «La mort des poules» из журнала «Vie» [446]446
«Vie» – «Жизнь» (франц.).
[Закрыть]
4) Вырезки из газет обо мне. Я понимаю, что я тебя затрудняю, но ... нужно!
На этом пока заканчиваю письмо.
Поправляйся. Надеюсь на вполне благоприятный исход твоей операции [447]447
У Н.А. Булгакова была операция по поводу болезни горла.
[Закрыть]. Счастлив, что ты погружен в науку. Будь блестящ в своих исследованиях, смел, бодр, и всегда надейся. Люба тебе шлет привет.
Твой Михаил.
P.S. Следующее письмо пошлю немедленно. В нем подробнее напишу о себе.
Б. Пироговская 35/a, кв. 6.
1931―1940
М.А. Булгаков ― Е.С. Шиловской [448]3 янв. 1931 г.
Мой друг! Извини, что я так часто приезжал. Но сегодня я [...] [449]449
На этом письмо обрывается. Очевидно, написано Елене Сергеевне в те дни, когда она отдыхала в подмосковном доме отдыха и куда Булгаков приезжал несколько раз.
[Закрыть]
Октябрь. 1987, № 6. Затем: Письма. Печатается и датируется по автографу (ОР РГБ, ф. 562,к. 19, ед. хр. ЗЗ, л. 7).
[Закрыть]
О, муза! Наша песня спета...
И музе возвращу я голос,
И вновь блаженные часы
Ты обретешь, сбирая колос
С своей несжатой полосы.
Некрасов
Генеральному Секретарю ВКП(б) И.В. Сталину
Вступление
Многоуважаемый Иосиф Виссарионович!
Около полутора лет прошло с тех пор, как я замолк.
Теперь, когда я чувствую себя очень тяжело больным, мне хочется просить Вас стать моим первым читателем... [451]451
Казалось бы, ситуация для Булгакова складывалась благоприятно: он работал в любимом театре, участвовал в репетициях, получил заказ на инсценировку «Мертвых душ», рецензировал сценарии в ТРАМе, но ни одна из его пьес не была возобновлена в театре, ни одна строка не появилась в печати. Улучшились только материальные условия, душевное же состояние его было подавленным. Сказывались и нездоровье, и крайнее переутомление, неопределенность положения как писателя. Но после разговора с И.В. Сталиным Булгаков стал надеяться на встречу с ним. По свидетельству Е.С. Булгаковой, беседы с Михаилом Афанасьевичем о И.В. Сталине носили постоянный характер. Очевидно, размышления о предстоящей встрече с Генеральным секретарем побудили его написать сугубо личное письмо И.В. Сталину, хотя оно так и не было завершено: автограф неоконченного письма Сталину хранится в архиве писателя.
Булгаков, очевидно, не был уверен в том, что его правильно поймут, и поэтому письмо обрывается на полуслове. В то время положение многих русских писателей было неопределенным. Напомним здесь только об одном факте: как раз тогда издательства отказались печатать третью книгу «Тихого Дона» М. Шолохова, который 6 июня 1931 г. обратился с тревожным письмом к А.М. Горькому. В июне же 1931 г. состоялась встреча Сталина и Шолохова на даче Горького, где и решилась судьба публикации третьей книги великого русского романа. А в октябре 1933 г. Алексей Толстой сообщал Горькому, что «ленинградская цензура зарезала книгу Зощенко» (прошедшую в «Звезде»), что «впечатление здесь от этого очень тяжелое...». Мы уже не вспоминаем здесь о том, что происходило с Н. Клюевым, С. Клычковым, Е. Замятиным, Б. Пильняком...
М.А. Булгаков не мог не знать об обстановке, сложившейся в литературе и искусстве, которыми управляли люди, далекие от творчества.
[Закрыть]. (начало 1931 г.)
Письма. Печатается и датируется по первому изданию.
[Закрыть]
18 марта 1931 г.
Дорогой
и многоуважаемый Константин Сергеевич!
Я ушел из Трама, так как никак не могу справиться с трамовской работой.
Я обращаюсь к Вам с просьбой включить меня помимо режиссерства также и в актеры Художественного Театра.
О моем разговоре по этому поводу с М.С. Гейтц [453]453
Гейтц М. С. – один из руководителей МХАТа в 1930-е гг., в 1931 г. был директором театра. В дневнике Е.С. Булгаковой сохранилась следующая запись (25 мая 1937 г.) о нем: «Сегодня в „Веч. Москве“ в сообщении об активе МХАТ есть следующие строки: „При помощи Гейтца, бывшего одно время директором Театра, авербаховцы пытались сделать Художественный Театр „Театральным органом“ Раппа“.
Вот фигура, между прочим, была этот Гейтц! Производил впечатление уголовного типа».
[Закрыть] подробно пишет Вам Рипсимэ Карповна [454]454
Таманцева Рипсимэ Карповна – секретарь К.С. Станиславского, была весьма колоритной и влиятельной личностью в театре. Чаще всего в документах архива она значится как «Рипси», часто упоминается в дневниках Е.С. Булгаковой.
[Закрыть].
Преданный
М. Булгаков.
На этой записке М.А. Булгакова К.С. Станиславский написал:
Одобряю, согласен. Говорил по этому поводу с Андр[еем] Серг[еевичем] Бубновым [455]455
Бубнов Андрей Сергеевич (1884—1940) – советский государственный и партийный деятель. С 1929 г. возглавлял Наркомпрос РСФСР.
[Закрыть]. Он ничего не имеет против.
К. Станиславский.
1931―19―IV
М.А. Булгаков ― И.В. Сталину [456]456Октябрь, 1987, № 6. Затем: Письма. Печатается и датируется по машинописной копии (ОР РГБ, ф. 562, к. 19, ед. хр. ЗЗ, л. 1-6).
[Закрыть]
Генеральному Секретарю ЦК ВКП(б) Иосифу Виссарионовичу Сталину [457]457
В мае 1931 г. Булгаков обращается с письмом лично к Сталину, в котором просит направить его вместе с женой в заграничный отпуск сроком на три месяца. Письмо замечательно во многих отношениях, но наиболее ярко в нем проявляется гражданская позиция писателя.
Булгаков развивает свою мысль, высказанную в телефонном разговоре со Сталиным, о том, что русский писатель не может жить вне Родины. Булгаков находит у Гоголя – любимого своего писателя – прекрасные строки о готовности принести себя в жертву во имя Отчизны, о необходимости познать «цену России только вне России» и «добыть любовь к ней вдали от нее». Свои новые творческие замыслы, которые появились у него с «неудержимой силой», писатель связывает с желанием воспеть свою социалистическую Родину – СССР. Это тем более важное признание, что Булгаков к тому времени прошел страшную полосу гонений и травли со стороны ревнителей «пролетарской культуры», для которых на самом деле и великая русская литература, и зарождающаяся советская литература были глубоко чуждыми. Не ждал Булгаков и скорых перемен в этой сфере деятельности. И тем не менее он с еще большей силой заявил, что не мыслит себя вне родной земли, не мыслит себя вне советского театра, который он беззаветно любил и который нужен был ему как воздух.
Как можно заметить, в «политическом автопортрете» Булгакова появились новые светлые тона, которых с течением времени становилось больше.
Очевидно, были у Булгакова какие-то сокровенные мысли, которые он хотел высказать Сталину в личной беседе. К сожалению, встреча их не состоялась ни в 1931 г., ни в последующие годы.
Ответ Сталина на письмо писателя был своеобразным. Разрешение на выезд Булгаков не получил, но зато были разрешены к постановке пьесы «Мертвые души» и «Мольер», и, к огромной радости писателя, было принято решение о возобновлении «Дней Турбиных». Вот как отмечено это событие в воспоминаниях писателя В.С. Ардова, хорошо знавшего Булгакова: «Роман („Белая гвардия“) был встречен несправедливой бранью со стороны известной группы рапповцев. Особенно усердствовал в обсуждении „Дней Турбиных“ театральный критик В.И. Блюм. Он занимал должность начальника отдела драматических театров Реперткома. По его протесту и обрушились на спектакль критики и начальники разных рангов. Театр апеллировал в ЦК партии.
Помню, я был в зале МХАТ на том закрытом спектакле, когда специальная комиссия, выделенная ЦК, смотрела „Дни Турбиных“. Помню, как в антракте Карл Радек – член этой комиссии – говорил кому-то из своих друзей, делая неправильные ударения почти во всяком слове – так говорят по-русски уроженцы Галиции:
– Я счúтаю, что цéнзура прáва!
Комиссия стала на сторону Реперткома. Но тут произошло неожиданное: по распоряжению самого Сталина разрешили играть „Дни Турбиных“. Чем же руководствовался Сталин в таком решении? Он заявил, что эта пьеса полезна, ибо показывает неизбежность победы Революции... Характерно также, что Сталин дал указание возобновить старый спектакль МХАТа – „Вишневый сад“...
Итак, „Дни Турбиных“ прочно и на многие годы вошли в репертуар самого популярного в стране Театра».
[Закрыть]
Многоуважаемый Иосиф Виссарионович!
«Чем далее, тем более усиливалось во мне желание быть писателем современным. Но я видел в то же время, что изображая современность, нельзя находиться в том высоко настроенном и спокойном состоянии, какое необходимо для проведения большого и стройного труда.
Настоящее слишком живо, слишком шевелит, слишком раздражает; перо писателя нечувствительно переходит в сатиру.
...мне всегда казалось, что в жизни моей мне предстоит какое-то большое самопожертвование, и что именно для службы моей отчизне я должен буду воспитаться где-то вдали от нее.
...я знал только то, что еду вовсе не затем, чтобы наслаждаться чужими краями, но скорей чтобы натерпеться, точно как бы предчувствовал, что узнаю цену России только вне России и добуду любовь к ней вдали от нее».
Н. Гоголь.
Я горячо прошу Вас ходатайствовать за меня перед Правительством СССР о направлении меня в заграничный отпуск на время с 1 июля по 1 октября 1931 года.
Сообщаю, что после полутора лет моего молчания с неудержимой силой во мне загорелись новые творческие замыслы, что замыслы эти широки и сильны, и я прошу Правительство дать мне возможность их выполнить.
С конца 1930 года я хвораю тяжелой формой нейростении с припадками страха и предсердечной тоски, и в настоящее время я прикончен.
Во мне есть замыслы, но физических сил нет, условий, нужных для выполнения работы, нет никаких.
Причина болезни моей мне отчетливо известна.
На широком поле словесности российской в СССР я был один-единственный литературный волк. Мне советовали выкрасить шкуру. Нелепый совет. Крашеный ли волк, стриженый ли волк, он все равно не похож на пуделя.
Со мной и поступили как с волком. И несколько лет гнали меня по правилам литературной садки в огороженном дворе.
Злобы я не имею, но я очень устал и в конце 1929 года свалился. Ведь и зверь может устать.
Зверь заявил, что он более не волк, не литератор. Отказывается от своей профессии. Умолкает. Это, скажем прямо, малодушие.
Нет такого писателя, чтобы он замолчал. Если замолчал, значит был не настоящий.
А если настоящий замолчал – погибнет.
Причина моей болезни – многолетняя затравленность, а затем молчание.
* * *
За последний год я сделал следующее:
несмотря на очень большие трудности, превратил поэму Н. Гоголя «Мертвые души» в пьесу,
работал в качестве режиссера МХТ на репетициях этой пьесы,
работал в качестве актера, играя за заболевших актеров в этих же репетициях,
был назначен в МХТ режиссером во все кампании и революционные празднества этого года,
служил в ТРАМе – Московском, переключаясь с дневной работы МХТовской на вечернюю ТРАМовскую,
ушел из ТРАМа 15.III.31 года, когда почувствовал, что мозг отказывается служить, и что пользы ТРАМу не приношу,
взялся за постановку в театре Санпросвета (и закончу ее к июлю).
А по ночам стал писать.
Но надорвался.
* * *
[...] Я переутомлен.
* * *
Сейчас все впечатления мои однообразны, замыслы повиты черным, я отравлен тоской и привычной иронией.
В годы моей писательской работы все граждане беспартийные и партийные внушали и внушили мне, что с того самого момента, как я написал и выпустил первую строчку и до конца моей жизни я никогда не увижу других стран.
Если это так – мне закрыт горизонт, у меня отнята высшая писательская школа, я лишен возможности решить для себя громадные вопросы. Привита психология заключенного.
Как воспою мою страну – СССР?
* * *
Перед тем, как писать Вам, я взвесил все. Мне нужно видеть свет и, увидев его, вернуться. Ключ в этом.
Сообщаю Вам, Иосиф Виссарионович, что я очень серьезно предупрежден большими деятелями искусства, ездившими за границу, о том, что там мне оставаться невозможно.
Меня предупредили о том, что в случае, если Правительство откроет мне дверь, я должен быть сугубо осторожен, чтобы как-нибудь нечаянно не захлопнуть за собой эту дверь и не отрезать путь назад, не получить бы беды похуже запрещения моих пьес.
По общему мнению всех, кто серьезно интересовался моей работой, я невозможен ни на какой другой земле кроме своей – СССР, потому что 11 лет черпал из нее.
К таким предупреждениям я чуток, а самое веское из них было от моей побывавшей за границей жены, заявившей мне, когда я просился в изгнание, что она за рубежом не желает оставаться и что я погибну там от тоски менее чем в год.
(Сам я никогда в жизни не был за границей. Сведение о том, что я был за границей, помещенное в Большой Советской Энциклопедии, – неверно.)
* * *
«Такой Булгаков не нужен советскому театру», – написал нравоучительно один из критиков, когда меня запретили.
Не знаю, нужен ли я советскому театру, но мне советский театр нужен как воздух.
* * *
Прошу Правительство СССР отпустить меня до осени и разрешить моей жене Любови Евгениевне Булгаковой сопровождать меня. О последнем прошу потому, что серьезно болен. Меня нужно сопровождать близкому человеку. Я страдаю припадками страха в одиночестве.
Если нужны какие-нибудь дополнительные объяснения к этому письму, я их дам тому лицу, к которому меня вызовут.
Но, заканчивая письмо, хочу сказать Вам, Иосиф Виссарионович, что писательское мое мечтание заключается в том, чтобы быть вызванным лично к Вам.
Поверьте, не потому только, что вижу в этом самую выгодную возможность, а потому, что Ваш разговор со мной по телефону в апреле 1930 года оставил резкую черту в моей памяти.
Вы сказали: «Может быть, вам, действительно, нужно ехать за границу...»
Я не избалован разговорами. Тронутый этой фразой, я год работал не за страх режиссером в театрах СССР.
(М. Булгаков)
30. V. 1931 Москва
Бол. Пироговская, 35-а, кв. 6. Тел. 2-03-27.
М.А. Булгаков ― В.В. Вересаеву [458]458Знамя, 1988, № 1. Затем: Письма. Печатается и датируется по второму изданию.
[Закрыть]
29.VI.31 г.
Дорогой Викентий Викентьевич!
К хорошим людям уж и звонить боюсь, и писать, и ходить: неприлично я исчез с горизонта, сам понимаю.
Но, надеюсь, поверите, если скажу, что театр меня съел начисто. Меня нет. Преимущественно «Мертвые души» [459]459
Очевидно, речь вдет о работе над инсценировкой «Мертвых душ», которая была начата в мае 1930 г., вскоре после зачисления Булгакова в штат МХАТа, и продолжалась длительное время, до ноября 1932 г.
[Закрыть]. Помимо инсценирования и поправок, которых царствию, по-видимому, не будет конца, режиссура, а кроме того, и актерство (с осени вхожу в актерский цех – кстати, как Вам это нравится?).
МХТ уехал в Ленинград, а я здесь вожусь с работой на стороне (маленькая постановка в маленьком театре) [460]460
В апреле 1931 г. М.А. Булгаков заключает договор с Передвижным театром Института санитарной культуры на постановку пьесы Н. А. Венкстерн «Одиночка».
[Закрыть].
Кончилось все это серьезно: болен я стал, Викентий Викентьевич. Симптомов перечислять не стану, скажу лишь, что на письма деловые перестал отвечать. И бывает часто ядовитая мысль – уж не свершил ли я в самом деле свой круг? По-ученому это называется нейростения, если не ошибаюсь.
А тут чудо из Ленинграда – один театр мне пьесу заказал [461]461
Речь идет о пьесе «Адам и Ева». 5 июля 1931 г. Ленинградский Красный театр заключил с Булгаковым договор «на пьесу о будущей войне». 8 июля аналогичный договор был заключен с Вахтанговским театром. Булгаков с интересом работал над пьесой и уже к концу августа закончил рукописный вариант. Кстати, любопытную оценку этой пьесе дала Е.С. Булгакова в 1955 г. в письме к С. Я. Маршаку. «Разве не удивительно, – писала она, – что в 31 году, когда и слова об атомной войне не было, – у Булгакова появилось видение перед глазами – будущей войны, и он написал „Адама и Еву“...»
[Закрыть].
Делаю последние усилия встать на ноги и показать, что фантазия не иссякла. А может, иссякла. Но какая тема дана, Викентий Викентьевич! Хочется безумно Вам рассказать! Когда можно к Вам прийти?
Видел позавчера сон: я сижу у Вас в кабинете, а Вы меня ругаете (холодный пот выступил).
Да не будет так наяву!
Марии Гермогеновне передайте и жены моей и мой привет! И не говорите, что я плохой. Я – умученный. Желаю Вам самого всего хорошего.
М.А. Булгаков ― Н.А. Венкстерн [462]462Ваш М. Булгаков.
Письма. Затем: Булгаков Михаил. Собр.соч. в пяти томах, М., 1990, т. 5, с. 458―459. Печатается и датируется по автографу, РГАЛИ, ф. 2050, оп. 1, ед. хр. 197).
[Закрыть]
1 июля 1931 года
Дорогая Наталия Алексеевна Большое Вам спасибо за теплое отношение Ваше и дружеское приглашение. Все зависит от моих дел [463]463
«1931 год ознаменован главным образом работой над „Мертвыми душами“, инсценировкой М. А. для Художественного театра, – свидетельствует Л.Е. Белозерская, – Конечно, будь воля писателя, он подошел бы к произведению своего обожаемого писателя не так академично, а допустил бы какой-нибудь фантастический завиток, но М. А. следовал установке театра. Он не только инсценировал произведение Гоголя, но и принимал участие в выпуске спектакля в качестве режиссера-ассистента...
В 1932 году „Мертвые души“ увидели свет рампы...»
Добавим от себя, что М.А Булгаков в это время занимался не только инсценировкой «Мертвых душ», но и заканчивал пьесу «Адам и Ева». Приступил к инсценировке «Войны и мира». «Вообще дел сверх головы, а ничего не успеваешь, и по пустякам разбиваешься, и переписка запущена позорно. Переутомление, проклятые житейские заботы!» – писал М.А. Булгаков 26 октября 1931 г. П.С. Попову.
В середине июня Н.А. Венкстерн пригласила Булгаковых на летний отдых в Зубцов на Волге. Любовь Евгеньевна написала ответное письмо, к которому Булгаков сделал следующую приписку: «Телеграмму получил, спасибо Вам за дружеское внимание! Непременно постараюсь Вас навестить, но не знаю, когда и как удастся (все – постановка в Сантеатре). Если соберусь – телеграфирую. Привет! Привет! Ваш дружески – М. Булгаков».
Через некоторое время Булгаков вновь получает приглашение от Венкстерн. Ответом на это приглашение и явилось публикуемое письмецо.
В телеграмме Булгаков просит Наталию Алексеевну подобрать ему «изолированное помещение» и 12 июля выехал в Зубцов.
[Закрыть]. Если все будет удачно, постараюсь в июле (может быть, в 10-х числах) выбраться в Зубцов... С Еленой Петровной я поговорил и понял так, что флигель они, если я не приеду, не сдают никому. Следовательно, он свободен для меня?
План мой: сидеть во флигеле одному и писать, наслаждаясь высокой литературной беседой с Вами. Вне писания буду вести голый образ жизни: халат, туфли, спать, есть...
Поездка моя с Колей явно не выйдет.
_______
С удовольствием поеду в Зубцов на несколько дней, если дела не подведут. Ну и Ваши сандрузья! расскажу по приезде много смешного и специально для вас предназначенного. Вы пишите, что я гость отменный? Вы принимали меня отменно, будем увеселять друг друга веселыми рассказами (Стиль!)
Они хотят 20 рублей в месяц за флигель? Пишите мне часто – хотя бы открытки. Если соберусь, дам Вам телеграмму, и встретьте меня, пожалуйста. Пусть Любаня со своей армией отдыхает.
Чем освещается флигель? Буду сидеть, как Диоген в бочке.
Ваш М. Булгаков.
P.S. Жду писем!
М.А. Булгаков ― В.В. Вересаеву [464]464Знамя, 1988, № 1. Затем: Письма. Печатается и датируется по второму изданию.
[Закрыть]
22 июля 1931 г.
Дорогой Викентий Викентьевич!
Сегодня, вернувшись из г. Зубцова, где я 12 дней купался и писал, получил Ваше письмо от 17.VII и очень ему обрадовался.
Вы не могли дозвониться, потому что ни Любови Евгеньевны, ни меня не было, а домашняя работница, очевидно, отлучалась. Телефон мой прежний ― 2-03-27 (Б. Пироговская, 35а).
В самом деле: почему мы так редко видимся? В тот темный год [465]465
Скорее всего это 1928 год начала травли, или 1929, когда из правления Драмсоюза он получил справку, что все его пьесы «запрещены к публичному исполнению».
[Закрыть], когда я был раздавлен и мне по картам выходило одно – поставить точку, выстрелив в себя, Вы пришли и подняли мой дух. Умнейшая писательская нежность! [466]466
В.В. Вересаев на протяжении почти двадцати лет внимательно наблюдал за творческим развитием Булгакова, за его жизненными коллизиями, коих было немало, и в критические моменты всегда приходил на помощь талантливому писателю и драматургу. Причем помощь эта носила не только моральный характер, Вересаев прекрасно понимал и чувствовал, что стеснительному в таких вопросах Булгакову иногда материальная помощь может быть просто спасительной. Приведем лишь один пример. В 1929 г., когда, по словам Булгакова, ему «по картам выходило одно – поставить точку», в квартире его появляется Вересаев.
– Я знаю, Михаил Афанасьевич, что вам сейчас трудно, – сказал Вересаев своим глухим голосом, вынимая из портфеля завернутый в газету сверток. – Вот, возьмите. Здесь пять тысяч... Отдадите, когда разбогатеете.
И ушел, даже не выслушав слов благодарности.
[Закрыть]
Но не только это. Наши встречи, беседы, Вы, Викентий Викентьевич, так дороги и интересны!
За то, что бремя стеснения с меня снимаете – спасибо Вам.
Причина – в моей жизни. Занятость бывает разная. Так вот моя занятость неестественная. Она складывается из темнейшего беспокойства, размена на пустяки, которыми я вовсе не должен был бы заниматься, полной безнадежности, нейростенических страхов, бессильных попыток. У меня перебито крыло.
Я запустил встречи с людьми и переписку. Вот, например, последнее обстоятельство. Ведь это же поистине чудовищно! Приходят деловые письма, ведь нужно же отвечать! А я не отвечаю подолгу, а иногда и вовсе не отвечал.
Вы думаете, что я не пытался Вам писать, когда, чтобы навестить Вас, не выкраивалось время из-за театра? Могу уверить, что начинал несколько раз. Но я пяти строчек не могу сочинить письма. Я боюсь писать! Я жгу начало писем в печке.
25.VII. Вот образец: начал письмо 22-го и на второй странице завяз. Но теперь в июле – августе и далее я буду с этим бороться. Я восстановлю переписку.
26.VII. Викентий Викентьевич! Прочтите внимательно дальнейшее. Дайте совет.
Есть у меня мучительное несчастье. Это то, что не состоялся мой разговор с генсеком [467]467
В разговоре с Булгаковым И.В. Сталин выразил желание встретиться лично.
[Закрыть]. Это ужас и черный гроб. Я исступленно хочу видеть хоть на краткий срок иные страны. Я встаю с этой мыслью и с нею засыпаю.
Год я ломал голову, стараясь сообразить, что случилось? Ведь не галлюцинировал же я, когда слышал его слова? Ведь он же произнес фразу: «Быть может, Вам действительно нужно уехать за границу?..»
Он произнес ее! Что произошло? Ведь он же хотел принять меня?..
27.VII. Продолжаю: один человек с очень известной литературной фамилией и большими связями, говоря со мной по поводу другого моего литературного дела, сказал мне тоном полууверенности:
– У вас есть враг.
Тогда еще фраза эта заставила меня насторожиться. Серьезный враг? Это нехорошо. Мне и так трудно, а тогда уж и вовсе не справиться с жизнью. Я не мальчик и понимаю слово – «враг». В моем положении это – lasciate ogni sperantza [468]468
«Оставьте всякую надежду» (итал.) – слова из «Божественной комедии» Данте Алигьери, начертанные над вратами ада.
[Закрыть]. Лучше самому запастись KCNом [469]469
Цианистый калий.
[Закрыть]! Я стал напрягать память. Есть десятки людей – в Москве, которые со скрежетом зубовным произносят мою фамилию. Но все это в мирке литературном или околотеатральном, все это слабое, все это дышит на ладан.
Где-нибудь в источнике подлинной силы как и чем я мог нажить врага?
И вдруг меня осенило! Я вспомнил фамилии! Это – А. Турбин, Кальсонер, Рокк и Хлудов (из «Бега»). Вот они мои враги! Недаром во время бессонниц приходят они ко мне и говорят со мной:
«Ты нас породил, а мы тебе все пути преградим. Лежи, фантаст, с загражденными устами».
Тогда выходит, что мой главный враг – я сам.
Имеются в Москве две теории. По первой (у нее многочисленные сторонники), я нахожусь под непрерывным и внимательнейшим наблюдением, при коем учитывается всякая моя строчка, мысль, фраза, шаг. Теория лестная, но, увы, имеющая крупнейший недостаток. Так на мой вопрос: «А зачем же, ежели все это так важно и интересно, мне писать не дают?» – от обывателей московских вышла такая резолюция: «Вот тут-то самое и есть. Пишете Вы Бог знает что и поэтому должны перегореть в горниле лишений и неприятностей, а когда окончательно перегорите, тут-то и выйдет из-под Вашего пера хвала».
Но это совершенно переворачивает формулу «бытие определяет сознание», ибо никак даже физически нельзя себе представить, чтобы человек, бытие которого составлялось из лишений и неприятностей, вдруг грянул хвалу. Поэтому я против этой теории.
Есть другая. У нее сторонников почти нет, но зато в числе их я.
По этой теории – ничего нет! Ни врагов, ни горнила, ни наблюдения, ни желания хвалы, ни призрака Кальсонера, ни Турбина, словом – ничего. Никому ничего это не интересно, не нужно, и об чем разговор? У гражданина шли пьесы, ну, сняли их, и в чем дело? Почему этот гражданин, Сидор, Петр или Иван, будет писать и во ВЦИК, и в Наркомпрос и всюду всякие заявления, прошения, да еще об загранице?! А что ему за это будет? Ничего не будет, Ни плохого, ни хорошего. Ответа просто не будет. И правильно, и резонно! Ибо если начать отвечать всем Сидорам, то получится форменное вавилонское столпотворение.
Вот теория, Викентий Викентьевич! Но только и она никуда не годится. Потому что в самое время отчаяния, нарушив ее, по-счастию мне позвонил генеральный секретарь год с лишним назад. Поверьте моему вкусу: он вел разговор сильно, ясно, государственно и элегантно. В сердце писателя зажглась надежда: оставался только один шаг – увидеть его и узнать судьбу.
28.VII. Но упала глухая пелена. Прошел год с лишним. Писать вновь письмо, уж конечно, было нельзя.
И тем не менее этой весной я написал и отправил [470]470
См. Письмо М.А. Булгакова к И.В. Сталину от 30 мая 1931 г.
[Закрыть]. Составлять его было мучительно трудно. В отношении к генсекретарю возможно только одно – правда, и серьезная. Но попробуйте все изложить в письме. Сорок страниц надо писать. Правда эта лучше всего могла бы быть выражена телеграфно:
«Погибаю в нервном переутомлении. Смените мои впечатления на три месяца. Вернусь!»
И все. Ответ мог быть телеграфный же: «Отправить завтра».
При мысли о таком ответе изношенное сердце забилось, в глазах показался свет. Я представил себе потоки солнца над Парижем! Я написал письмо. Я цитировал Гоголя, я старался все передать, чем пронизан.
* * *
Но поток потух. Ответа не было. Сейчас чувство мрачное. Один человек утешал: «Не дошло». Не может быть. Другой, ум практический, без потоков и фантазий, подверг письмо экспертизе. И совершенно остался недоволен.
«Кто поверит, что ты настолько болен, что тебя должна сопровождать жена? Кто поверит, что ты вернешься? Кто поверит?»
И так далее.
Я с детства ненавижу эти слова «кто поверит?». Там, где это «кто поверит?» – я не живу, меня нет. Я и сам мог бы задать десяток таких вопросов: «А кто поверит, что мой учитель Гоголь? А кто поверит, что у меня есть большие замыслы? А кто поверит, что я – писатель?» И прочее и так далее.
* * *
Ныне хорошего ничего не жду. Но одна мысль терзает меня. Мне пришло время, значит, думать о более важном. Но, перед тем как решать важное и страшное, я хочу получить уж не отпуск, а справку. Справку-то я могу получить?
Кончаю письмо, а то я никогда его Вам не отошлю. Если вскоре не увидимся, напишу еще одно Вам о моей пьесе.
* * *
Викентий Викентьевич, я стал беспокоен, пуглив, жду все время каких-то бед, стал суеверен.
Желаю, чтобы Вы были здоровы, отдохнули. Марии Гермогеновне привет. Жду Вашего приезда, звонка. Любовь Евгеньевна в Зубцове.
Ваш М. Булгаков.
P.S. Перечитал и вижу, что черт знает как написано письмо! Извините!
М.А. Булгаков ― К.С. Станиславскому [471]471Булгаков Михаил. Дневник. Письма. 1914―1940. М., СП, 1997. Печатается и датируется по указанному изданию (музей МХАТа, КС, № 7415).
[Закрыть]
30 августа 1931 г.
Дорогой Константин Сергеевич!
Весною я получил предложение от одного из Ленинградских Театров (Красный Театр Госнардома) написать для него пьесу на тему о будущей войне. Театр дал мне возможность разработать эту тему по моему желанию, не стесняя меня никакими рамками.
Я написал 4-х актную пьесу «Адам и Ева».
Совершенно железная необходимость заставила меня предоставить эту пьесу театру имени Вахтангова в Москве, который срочно заключил со мною договор, не меняя ни одной буквы из пьесы.
Я очень жалел, что пьеса не пошла в Художественном театре. Этому был ряд причин, и притом неодолимых: нет никаких сомнений в том, что МХТ не заключил бы со мной договора вслепую, не зная пьесы, пришлось бы вести переговоры осенью, а я физической возможности не имел ждать до осени. Но кроме этого – в договорах МХАТ существует твердо принятый вообще тяжелый, а для меня ужасный пункт о том, что в случае запрещения пьесы автор обязан вернуть аванс (я так уже возвращаю тысячу рублей за «Бег»).
Я вечно под угрозой запрещения. Немыслимый пункт! Кроме того МХТ дает только аванс в счет будущих авторских, а не деньги за право постановки, а мне, обремененному за время моего запрещения авансами, уж и немыслимо их брать.
Вот почему пьеса срочно ушла в Театр Вахтангова.
Недавно, во время моих переговоров с Большим Драматическим Театром в Ленинграде, я, связанный с ним давними отношениями, согласился, опять-таки срочно, написать для них пьесу по роману Л. Толстого «Война и мир» [472]472
В начале сентября договор был заключен и с МХАТом, 24 сентября стал работать над пьесой.
[Закрыть].
Сообщаю Вам об этом, Константин Сергеевич. Если только у Вас есть желание включить «Войну и мир» в план работ Художественною театра, я был бы бесконечно рад предоставить ее Вам.
Было бы желательно, если бы Вы в срочном порядке поставили бы вопрос о заключении договора на «Войну н мир».
Повторяю: железная необходимость теперь руководит моими договорами. Считаю долгом сообщить, что пришлось при заключении договора с Ленинградом дать Большому Драматическому Театру право премьеры. Ничего не мог поделать!
Но я лично полагаю, что беды от этого никакой нет.
Любящий и уважающий
Вас М. Булгаков.
P.S. Извините за спешное и с помарками письмо ― Евгений Васильевич уезжает к Вам.
М. Булгаков.
