Текст книги "Том 10. Письма. Дневники (с иллюстрациями)"
Автор книги: Михаил Булгаков
Жанр:
Классическая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 37 страниц)
Новый мир, 1987, № 2. Затем: Письма. Публикуется и датируется по автографу (ОР РГБ, ф. 218, к. 1269, ед. хр. 4).
[Закрыть]
26 июня 1934 года.
Ленинград. Астория. № 430
Дорогой Павел!
Прежде всего, колоссальное спасибо тебе за присылку «Блаженства». За это чем-нибудь тебе отслужу. До сих пор не мог тебе писать. После всего происшедшего [660]660
Имеется в виду отказ в поездке за границу. В дневнике Е.С. Булгаковой имеются подробные записи о происходивших событиях, связанных с решением этого вопроса. Приводим некоторые из них. 4 мая Елена Сергеевна записала: «[...] сегодня М[ихаил] А[фанасьевич] узнал от Якова Л[еонтьевича Леонтьева], что Енукидзе наложил резолюцию на заявлении М. А. – „Направить в ЦК“». 17 мая Булгаковы были вызваны для получения заграничных паспортов, им предложили заполнить анкеты. Настроение у них было прекрасное. «Когда мы писали, М. А. меня страшно смешил, выдумывая разные ответы и вопросы. Мы много хихикали, не обращая внимания на то, что из соседних дверей вышли сначала мужчина, а потом дама, кот[орые] сели тоже за стол и что-то писали.
Когда мы поднялись наверх, Борисполец {66} сказал, что уже поздно, паспортистка ушла и паспорта сегодня не будут нам выданы. „Приходите завтра“. – „Но завтра 18-е“. – „Ну, значит, 19-го“. На обратном пути М. А. сказал: „Слушай, а это не эти типы подвели?! М[ожет] б[ыть], подслушивали? Решили, что мы радуемся, что уедем и не вернемся?.. {67} Да нет, не может быть. Давай лучше мечтать, как мы поедем в Париж!“ И все повторял ликующе:
– Значит, я не узник! Значит, увижу свет!
Шли пешком, возбужденные. Жаркий день, яркое солнце. Трубный бульвар. М. А. прижимает к себе мою руку, смеется, выдумывает первую главу книги, которую привезет из путешествия.
– Неужели не арестант?!
Это – вечная ночная тема: – Я арестант... Меня искусственно ослепили...»
Последующие записи в дневнике: 19 мая. «Ответ переложили на завтра». 23 мая. «Ответ переложили на 25-е». 25 мая. «Опять нет паспортов. Решили больше не ходить. М. А. чувствует себя отвратительно». 3 июня. «Звонила к Миневриной {68}, к Бориспольцу – никакого толку».
4 июня уже был подписан официальный отказ, но Булгаковы этого не знали. Друзья, в частности Я.Л. Леонтьев, еще пытались поправить дело, поместив Булгаковых в список артистов МХАТа, отъезжавших на гастроли в Париж. О том, что произошло в последующие дни, Е.С. Булгакова записала лишь 20 июля, поскольку не в состоянии была вести дневник. «Что я помню? Седьмого июня мы ждали в МХАТе вместе с другими Ивана Серг[еевича], который поехал за паспортами. Он вернулся с целой грудой их, раздал всем, а нам – последним – белые бумажки ― отказ. Мы вышли. На улице М. А. вскоре стало плохо, я с трудом его довела до аптеки. Ему дали капель, уложили на кушетку. Я вышла на улицу – нет ли такси. Не было, и только рядом с аптекой стояла машина и около нее Безыменский {69}. Ни за что! Пошла обратно и вызвала машину по телефону.
У М. А. очень плохое состояние – опять страх смерти, одиночества, пространства»..
[Закрыть] не только я, но и хозяйка моя, к великому моему ужасу, расхворалась. Начались дьявольские мигрени, потом боль поползла дальше, бессонница и прочее. Обоим нам пришлось лечиться аккуратно и всерьез. Каждый день нам делают электризацию. И вот мы начинаем становиться на ноги.
Ну-с, здесь совершился пятисотый спектакль [661]661
Имеется в виду пятисотый юбилейный спектакль «Дней Турбиных».
[Закрыть] – это было двадцатого. Ознаменовался он тем, что Выборгский Дом поднес Театру адрес, а Жене Калужскому [662]662
Калужский Евгений Васильевич (1896—1966) – актер МХАТа, муж О.С. Бокшанской.
[Закрыть] – серебряный портсигар. Дело происходило при закрытом занавесе перед третьим актом. (Калужский был единственный, кто сыграл все 500 спектаклей без пропуска.)
Я получил два поздравления: одно из Москвы, а другое – от Сахновского, как от заместителя директора. Оба меня очень обрадовали, потому что оба написаны тепло, нарядно.
И Немирович прислал поздравление Театру. Повертев его в руках, я убедился, что там нет ни одной буквы, которая бы относилась к автору. Полагаю, что хороший тон требует того, чтобы автора не упоминать. Раньше этого не знал, но я, очевидно, недостаточно светский человек.
Одно досадно, что, не спрашивая меня, Театр послал ему благодарность, в том числе и от автора. Дорого бы дал, чтобы выдрать оттуда слово – автор.
Я тебя вспоминаю часто, Люся также. Надеюсь, что ты вполне и жив и здоров, работаешь.
Я пишу «Мертвые души» для экрана [663]663
В марте 1934 г. Булгаков подписал договор с Союзфильмом на сценарии «Мертвых душ».
[Закрыть] и привезу с собою готовую вещь. Потом начнется возня с «Блаженством». Ох, много у меня работы! Но в голове бродит моя Маргарита и кот, и полеты... Но я слаб и разбит еще. Правда, с каждым днем я крепну.
Все, что можно будет собрать в смысле силы за это лето, соберу.
Люся прозвала меня капитаном Копейкиным. Оцени эту остроту, полагаю, что она первоклассна.
Если тебя не затруднит, побывай у меня на квартире, глянь, что там творится. И время от времени звони нашей красавице [664]664
Имеется в виду домашняя работница Булгаковых – Фрося.
[Закрыть] (58-67).
Целую Анне Ильиничне ручку. Люся вас обоих приветствует. Если напишешь, буду рад.
М.А. Булгаков – П.С. Попову [665]665Твой Михаил.
Новый мир, 1987, № 2. Затем: Письма. Публикуется и датируется по автографу (ОР РГБ, ф. 218, к. 1269, ед. хр. 4).
[Закрыть]
27 июня (1934 г. Ленинград)
Милый Патя,
прилагаю к письму две просьбы:
позвони, ангел,– Арбат 3-59-69, найди (это номер кинофабрики) Илью Вениаминовича Вайсфельда [666]666
Вайсфельд Илья Вениаминович (р. 1909―[2003]) – советский критик и теоретик кино, тогдашний заместитель директора кинофабрики.
[Закрыть] и попроси его, чтобы он срочно прислал мне в Асторию адрес, по которому ему можно будет выслать мой сценарий и по которому я ему могу писать. Но добавь, что, возможно, сценарий я привезу и лично в начале июля. Адрес мне нужен на тот случай, если я задержусь. Скажи, что сценарий я уже заканчиваю.
Также мне нужно знать, сколько времени он и режиссер Пырьев [667]667
Пырьев Иван Александрович (1901—1968) – выдающийся советский кинорежиссер.
[Закрыть] будут в Москве.
Домашний телефон Вайсфельда: Арбат 3.92.66. Есть еще второй, служебный, точно его не помню, но кажется, что Арбат 1.89.34.
Вторая просьбишка: на квартире у меня должна быть телеграмма. Вскрой ее, сообщи содержание письмом.
Если будут письма, пусть лежат до моего возвращения – если только среди них не обнаружишь по конверту чего-нибудь очень важного.
Если телеграммы – вскрывай и сообщай.
Обнимаю.
М.А. Булгаков – П.С. Попову [668]668Твой М.
Новый мир, 1987, № 2. Затем: Письма. Публикуется и датируется по автографу (ОР РГБ, ф. 218, к. 1269, ед. хр. 4).
[Закрыть]
6 июля 1934 года (Ленинград)
Милый Павел,
спасибо тебе за хлопоты. Какой ты там нашел застаревший долг? Никакого долга за тобой я не помню, но что ты дал Фросе денег, это хорошо. Спасибо. Я сочтусь с тобой, как только приеду.
Здоровье – увы! – не совсем еще восстановилось, и, конечно, этого сразу не достигнешь. Но все-таки Елена Сергеевна чувствует себя гораздо лучше. Некоторая надежда есть и относительно меня. Уж очень хорош шок был!
Появимся мы в Москве в середине июля, где и надеюсь обнять тебя.
Елена Сергеевна шлет самый лучший привет Анне Ильиничне, и, будь ангелом, еще раз позвони на квартиру; а руке твоей не миновать поцелуя, вспомни мое слово [669]669
2 июня Е.С. Булгакова записала в дневнике: «Вечером были у Поповых. М. А. и Патя выдумали игру: при здоровании или прощании успеть поцеловать другому руку – неожиданно. Сегодня успел Патя. Веселятся при этом, как маленькие».
[Закрыть].
М.А. Булгаков ― П.С. Попову [670]670Твой М.
Новый мир, 1987, № 2. Затем: Письма. Публикуется и датируется по автографу (ОР РГБ, ф. 218, к. 1269, ед. хр. 4).
[Закрыть]
10.7.34. (Ленинград)
Дорогой Павел!
И от 8-го твое письмо получено. Прежде всего, прости за то, что я не выразил сожаления по поводу смерти твоего отца. Это оттого, что моя измотанная голова еще не совсем хорошо действует.
Спасибо тебе за твои хлопоты.
На Фросины губы никакого внимания не обращай. Это не домработница, а какая-то кисейная барышня. Эти самые книжки, Люся говорит, надо менять на Тверском бульваре 25 (дом Герцена). Люся утверждает, что Фрося должна это знать.
В смысле денег, мы полагаем, что они должны быть у нее. Ведь Екатерина Ивановна [671]671
Екатерина Ивановна – воспитательница младшего сына Е.С. Булгаковой – Сергея (от брака с Е.А. Шиловским). Сергей постоянно жил в семье Булгаковых, а старшин сын Елены Сергеевны о того же брака – Евгений – жил у отца.
[Закрыть] должна была рассчитать, сколько нужно было Фросе.
Несколько дней назад мы послали ей 30 рублей. Спроси на всякий случай, как у нее обстоит этот вопрос. Если она скажет, что нет, будь добр, дай ей рублей 25, я тебе терну с благодарностью по приезде в Москву.
Мы должны появиться в Москве числа 15—17 июля.
Корреспонденция моя пусть меня ждет в Москве. Очень правильно.
Если тебе не трудно, позвони Вайсфельду (тел. служ. Арбат 3-59-69 или Арбат 1-84-39, или домашний: Арбат 3-92-66) и спроси: «Вы увезли оба экземпляра сценария?» (Мертвых душ). Пусть срочно телеграфирует ответ.
Дело в том, что я обыскал весь номер, нет второго экземпляра. Значит, увезли оба, вместо одного.
А я сейчас сижу над обдумыванием его переделки.
Люся утверждает, что сценарий вышел замечательный. Я им показал его в черновом виде, и хорошо сделал, что не перебелил. Все, что больше всего мне нравилось, то есть сцена суворовских солдат посреди Ноздревской сцены, отдельная большая баллада о капитане Копейкине, панихида в имении Собакевича и, самое главное, Рим с силуэтом на балконе, – все это подверглось полному разгрому! Удастся сохранить только Копейкина, и то сузив его. Но – Боже! – до чего мне жаль Рима!
Я выслушал все, что мне сказал Вайсфельд и его режиссер, и тотчас сказал, что переделаю, как они желают, так что они даже изумились.
С «Блаженством» здесь произошел случай, выпадающий за грани реального.
Номер Астории. Я читаю. Директор театра [672]672
Вольф Владимир Евгеньевич (1898—1959) – директор Ленинградского Красного театра, организатор Ленинградского театра имени Ленинского комсомола.
[Закрыть] он же и постановщик, слушает, выражает полное и, по-видимому, неподдельное восхищение, собирается ставить, сулит деньги и говорит, что через 40 минут придет ужинать вместе со мной. Приходит через 40 минут, ужинает, о пьесе не говорит ни единого слова, а затем проваливается сквозь землю и более его нет!
Есть предположение, что он ушел в четвертое измерение.
Вот какие чудеса происходят на свете!
Анне Ильиничне наш лучший привет.
М.А. Булгаков ― Н.А. Булгакову [673]673Целую тебя. Твой Михаил.
Письма. Печатается и датируется по машинописной копии (ОР РГБ, ф. 562, к. 19, ед. хр. 15).
[Закрыть]
10.7.34 г. (Ленинград)
Дорогой Никол!
Я нахожусь в Ленинграде. Из Москвы мне прислали сообщение, что пришло твое большое письмо [674]674
Некоторые письма Н.А. Булгакова исключительно насыщены информацией. Таковым является и письмо от 24 июня 1934 г. Приводим его с некоторыми сокращениями:
«Дорогой Михаил,
садясь за это письмо, не чувствую уверенности, что оно застанет тебя в Москве, т. к. ты обычно уезжал на отдых, хотя об этом ты ничего не писал. К горькому сожалению, чувствую, что в нашей почтовой связи произошла какая-то помеха, по-видимому, что-то из писем моих ты не получил, может быть из-за перемены квартиры. Приводя перед отъездом в отпуск свои дела и переписку в порядок, попытаюсь восстановить те сведения, которые мною тебе своевременно сообщались, а также поставить тебя в известность о происшедших изменениях.
Итак, по порядку:
1) Встреча с Eugene Lyons’ом. Он был проездом в Париже в марте сего года. Мы с ним виделись два раза и о многом говорили. В частности, он также находит, что было бы несравненно лучше сосредоточить защиту твоих авторских прав вне СССР в одних руках, т. к. распыление их вносит невероятную путаницу, справиться с которой порой не так-то и легко.
По договору с Рейнгардт, переводчиком на франц. „Зойк. квар.“ и Лайонсом, мы условились прав ему (т. е. Лайонсу) на эту пьесу сейчас не давать, а дождаться ее постановки в Париже, что пришлось перенести на осень из-за серьезной болезни директора театра, взявшегося за это дело. В настоящее время он уже почти поправился и будет работу над постановкой продолжать, но это будет не раньше осени (к концу августа предполагают начать репетиции, если все будет идти гладко).
Сообщаю тебе, что „Зойк. кварт.“ интересуется не только Рубинштейн, но и знакомый тебе через Фишера г. Каганский, который вертится здесь в театр. кругах, именуя себя защитником прав чуть ли не всех советских авторов. Поэтому становится совершенно необходимым поскорее оформить все с Société des auteurs, о чем речь дальше. Только тогда станет легче вести борьбу упорную и нелегкую.
2) О „Днях Турбиных“. В прошедшем только что ряде спектаклей т. наз. „пражской группы МХТ“, давалась также и сценическая адаптация „Белой гвардии“ – в несколько измененном составе артистов. Пьеса была дана пять раз. За неимением доверенности на нее, ограничился справкой, поступили ли в Société des auteurs какие-либо суммы и какова их дальнейшая судьба. Оказалось, что авторское процентное отчисление вносилось театром и что через своего представителя издательство С. Фишера деньги получило.
Это несколько расходится с твоим последним письмом, где ты сообщал мне, что передал права на „Дни Турбиных“ Юджину Лайонсу „ввиду того, что мой договор с Фишером на „Дни Турбиных“ кончился!“ (твои слова). Поэтому сообщи мне, что тебе известно по этому поводу:
извещал ли тебя Фишер о поступлении для тебя денег, посылал ли их тебе и имеет ли Фишер на это хоть какое-нибудь право. Это мне весьма важно знать для дальнейших шагов в Société des auteurs.
3) Отношение с „Société des auteuis dramatigues“. В Сосьете произошли перемены: ушел агент Besnard, который должен был вести твои дела по защите авторских нрав (я тебе об этом сообщал). Согласно укладу работ Сосьете ведение дел нужно передать другому агенту. Из имеющихся в распоряжении двух S. Bianchini и A. Bloch нами с М.П. Рейнгард выбран второй, т. е. Alfred Bloch, т. к. Bianchini редкий жулик (это он способствовал темным махинациям Греанина!).
Теперь для легального оформления твоего вступления в Сосьете необходимо возможно скорее проделать следующее (далее подробно описывается процедура вступления в общество и ее документирование)...
Тогда ты станешь членом общества, а я твоим заместителем, агент же A. Bloch ведущим твои дела. Дело значительно облегчится и упростится. Всякие авторские сборы будут поступать в Сосьете и под надзором агента по всем твоим произведениям и повсюду, куда права и связи Сосьете распространяются. Суммы эти не могут быть получены из Сосьете никем, кто не имеет соответствующего легальн. документа с твоей подписью [...] Находясь в Париже, я легко смогу следить за состоянием всех дел через Сосьете и агента A. Bloch-a. Возможности и порывы всех типов, жадных на чужое добро, будут сведены к нулю.
Даже сейчас, когда твое вступление еще не оформлено, достаточно было моего заявления – и деньги даже Фишеру больше выдаваться не будут, пока через тебя не станет ясной картина, как дело обстоит.
Если тебе ясно все изложенное, приступай немедля к изготовке всего необходимого и скорейшей посылке всего в Париж. Когда в Сосьете будет все оформлено, с Рубинштейнами, Каганскими, Принскими и прочей мразью будет гораздо легче, ибо иметь дело с Société для них будет неизмеримо труднее – это ведь учреждение юридически легальное и сильное, богатое, не то что далеко сидящий автор, как частное лицо [...]
4) Постановка „Зойк. кварт.“. С улучшением здоровья театр. директора дело намереваются двинуть вперед. Вчера по его поручению я говорил с М.П. Рейнгардт. Мною получен текст франц. адаптации, каковой я намерен отправить тебе заказным пакетом. Думаю, тебе следует хорошенько его проработать [...] Руководители намечающейся постановки (т. е. директор, переводчик-адаптатор, Рейнгардт и художник) просят тебя как можно скорее дать заключение о тексте (его корректности или необходимых изменениях по твоим точным указаниям).
Затем они срочно и убедительно (и это уже второй раз!) просят помочь их постановке авторскими указаниями.
Декорации (обстановки комнат в стиле описываемого момента).
Костюмы – напр. Аметистова в первом акте, Манюшки и т. д.
Типы и характеры главн. действ, лиц, в частности, обрисовку Аллы (для М.П. Рейнгардт).
Всякие указания, детали, может быть, рисунки, снимки будут невероятно ценны. Конечно, речь не идет о копии постановки Вахтанговского театра, о чем ты пишешь в письме 30 авг. 1933, пункт 10.
Эти твои указания будут иметь очень большое значение, т. к. здесь есть много „спецов“, бывших или не бывших в СССР, которые мнят, что до тонкостей знают и разбираются в русских постановках и, конечно, городят чушь невыразимую. Здесь твои указания – да еще на франц. языке будут единственным мерилом правды и душой автора, которые спасут пьесу и спектакль от „клюквы“ и недобросовестной политической спекуляции.
Здесь уместно рассказать о постановке „Зойк. кварт.“ в Белграде (Югославия). Кто-то перевел на сербский язык „Зойк. кв.“ и состряпал „постановочку“ для тамошнего театра. Сделано это было так головотяпски, что на премьере вышел скандал: публика начала протестовать против пошлости и распущенности. Неясно, снята ли данная обработка дирекцией или нет. В июле я буду в Югославии и постараюсь добраться до Белграда, театра и восстановить истину. Обращались ли к тебе эти незнакомцы? Знаешь ли ты что-либо об этом? Я лично узнал об этом немного поздно и не мог достать белградских газет того периода. Что наворотили там дельцы, пока мне неизвестно! Приложу все усилия, чтобы узнать истину.
Постановка здесь намечается серьезная, привлекаются первоклассные артисты, хороший театр [...] Пьесу нужно сделать хорошо и тонко, под твоим руководством, ибо успех этой постановки весьма важен и откроет интересные перспективы [...]
Было бы хорошо, если бы ты немедленно подтвердил получение этого письма и франц. перевода пьесы [...] Указания же о постановке (Михаил, они очень важны и совершенно необходимы!) – по возможности на французском – перешли на имя M-me Marie Reinhardt [...]
Ну, пора, уже утро, и я устал.
Обнимаю тебя и шлю сердечный привет Люсе.
Николай.
Познакомился и виделся пару раз с Евг. Ив. Замятиным».
[Закрыть] с бланками Сосьете, но французский перевод пьесы не получен (может быть, он еще придет, не знаю).
Отвечать на твое письмо я буду из Москвы, куда поеду числа 15—16 июля.
В Ленинграде я, по делам, связанным с гастрольной поездкой «Дней Турбиных», уже около месяца.
И я, и Елена Сергеевна здесь лечимся электричеством. У меня найдено истощение нервной системы. Здесь начинаю чувствовать себя несколько лучше.
Очень благодарю тебя за хлопоты. Целую тебя крепко. Прошу передать мой привет Ивану.
Мое молчание объясняется тем, что я переутомлен. А перед поездкой в Ленинград чувствовал себя совсем уже отвратительно. Итак, еще раз приветствую тебя.
Адрес: Москва, Нащокинский пер., 3, кв. 44.
М.А.Булгаков – В.В. Вересаеву [675]675Знамя, 1988, № 1. Затем: Письма. Печатается и датируется по второму изданию.
[Закрыть]
Ленинград. Астория, 430. 11.7.34
Дорогой Викентий Викентьевич!
Вот уж около месяца я в Ленинграде, где, между прочим, лечусь электричеством и водой от нервного расстройства. Теперь чувствую себя получше, так что, как видите, потянуло писать письма.
Во время своего недуга я особенно часто вспоминал Вас, но не писал, потому что не о погоде же писать. А чтоб написать обстоятельно, надо поправиться. А теперь вспоминаю вдвойне, потому что купил книжку Н. Телешова «Литературные воспоминания». Он рассказывает о кличках, которые давались в литературных кругах. Прозвища заимствовались исключительно в названиях московских улиц и площадей. «Куприн, за пристрастие к цирку – „Конная площадь“», «Бунин, за худобу и острословие – „Живодерка“» и так далее. А «Вересаев, за нерушимость взглядов – „Каменный мост“». И мне это понравилось. Впрочем, может быть, Вы читали?
Хочу рассказать Вам о необыкновенных моих весенних приключениях.
К началу весны я совершенно расхворался: начались бессонницы, слабость и, наконец, самое паскудное, что я когда-либо испытывал в жизни, страх одиночества, то есть, точнее говоря, боязнь оставаться одному. Такая гадость, что я предпочел бы, чтобы мне отрезали ногу!
Ну, конечно, врачи, бромистый натр и тому подобное. Улиц боюсь, писать не могу, люди утомляют или пугают, газет видеть не могу, хожу с Еленой Сергеевной под ручку или с Сережкой – одному смерть!
Ну-с, в конце апреля сочинил заявление о том, что прошусь на два месяца во Францию и в Рим с Еленой Сергеевной (об этом я Вам писал). Сережка здесь, стало быть, все в полном порядке. Послал. А вслед за тем послал другое письмо Г [676]676
См. письмо Булгакова к Горькому от 1 мая 1934 г.
[Закрыть]. Но на это второе ответ получить не надеялся. Что-то такое там случилось, вследствие чего всякая связь прервалась. Но догадаться нетрудно: кто-то явился и что-то сказал, вследствие чего там возник барьер. И точно, ответа не получил!
Стал ждать ответа на заявление (в Правительственную Комиссию, ведающую МХАТ, – А.С. Енукидзе).
– И Вам, конечно, отказали, – скажете Вы, – в этом нет ничего необыкновенного.
Нет, Викентий Викентьевич, мне не отказали.
Первое известие: «Заявление передано в Ц.К.».
17 мая лежу на диване. Звонок по телефону, неизвестное лицо, полагаю, служащий: «Вы подавали? Поезжайте в ИНО Исполкома, заполняйте анкету Вашу и Вашей жены».
К 4 часам дня анкеты были заполнены. И тут служащий говорит: «Вы получите паспорта очень скоро, относительно Вас есть распоряжение. Вы могли бы их получить сегодня, если бы пришли пораньше. Получите девятнадцатого».
Цветной бульвар, солнце, мы идем с Еленой Сергеевной и до самого центра города говорим только об одном – послышалось или нет? Нет, не послышалось, слуховых галлюцинаций у меня нет, у нее тоже.
Как один из мотивов указан мной был такой: хочу написать книгу о путешествии по Западной Европе.
Наступило состояние блаженства дома. Вы представляете себе: Париж! памятник Мольеру... здравствуйте, господин Мольер, я о Вас и книгу и пьесу сочинил; Рим! – здравствуйте, Николай Васильевич, не сердитесь, я Ваши «Мертвые души» в пьесу превратил. Правда, она мало похожа на ту, которая идет в театре, и даже совсем не похожа, но все-таки это я постарался... Средиземное море! Батюшки мои!..
Вы верите ли, я сел размечать главы книги!
Сколько наших литераторов ездило в Европу – и кукиш маслом привезли! Ничего! Сережку нашего, если послать, мне кажется, он бы интереснее мог рассказать об Европе. Может быть, и я не сумею? Простите, попробую!
19-го паспортов нет. 23-го – на 25-е, 25-го – на 27-е. Тревога. Переспросили: есть ли распоряжение.
– Есть.
Из Правительственной Комиссии, через Театр узнаем: «дело Булгаковых устроено».
Чего еще нужно? Ничего.
Терпеливо ждать. Ждем терпеливо.
Тут уж стали поступать и поздравления, легкая зависть:
«Ах, счастливцы!»
– Погодите, – говорю, – где ж паспорта-то?
– Будьте покойны! (Все в один голос.)
Мы покойны. Мечтания: Рим, балкон, как у Гоголя сказано – пинны, розы... рукопись... диктую Елене Сергеевне... вечером идем, тишина, благоухание... Словом, роман!
В сентябре начинает сосать под сердцем: Камергерский переулок, там, наверно, дождик идет, на сцене полумрак, чего доброго, в мастерских «Мольера» готовят...
И вот в этот самый дождик я являюсь. В чемодане рукопись, крыть нечем!
Самые трезвые люди на свете, это наши мхатчики. Они ни в какие розы и дождики не веруют. Вообразите, они уверовали в то, что Булгаков едет. Значит же, дело серьезно! Настолько уверовали, что в список мхатчиков, которые должны были получить паспорта (а в этом году как раз их едет очень много), включили и меня с Еленой Сергеевной. Дали список курьеру – катись за паспортами.
Он покатился и прикатился. Физиономия мне его сразу настолько не понравилась, что не успел он еще рта открыть, как я уже взялся за сердце.
Словом, он привез паспорта всем, а мне беленькую бумажку – М.А. Булгакову отказано.
Об Елене Сергеевне даже и бумажки никакой не было. Очевидно, баба, Елизавет Воробей! О ней нечего и разговаривать!
Впечатление? Оно было грандиозно, клянусь русской литературой! Пожалуй, правильней всего все происшедшее сравнить с крушением курьерского поезда. Правильно пущенный, хорошо снаряженный поезд, при открытом семафоре, вышел на перегон – и под откос!
Выбрался я из-под обломков в таком виде, что неприятно было глянуть на меня. Но здесь начинаю поправляться.
Перед отъездом я написал генсекру письмо, в котором изложил все происшедшее, сообщал, что за границей не останусь, а вернусь в срок, и просил пересмотреть дело [677]677
См. письмо Булгакова к И.В. Сталину от (10 июня) 1934 г.
[Закрыть]. Ответа нет. Впрочем, поручиться, что мое письмо дошло по назначению, я не могу.
13 июня я все бросил и уехал в Ленинград. Через два дня мы возвращаемся в Москву. Может быть, на короткий срок поеду под Звенигород в деревню, где проживает Сережка с воспитательницей. Буду там искать покоя, как велит доктор.
Очень обрадуете меня, если напишете мне (Москва 19, Нащокинский пер. 3, кв. 44). Напоминаю телефон – 58-67.
И Елена Сергеевна и я шлем Марии Гермогеновне самый лучший привет.
М.А. Булгаков ― Н. Клямину [678]678Ваш М. Булгаков.
Творчество Михаила Булгакова, кн. З, С.-Пг, 1995. Печатается и датируется по первому изданию.
[Закрыть]
10 июля 1934 г.
Дорогой Коля!
Патя, который навещает мою квартиру, пишет, что от тебя есть там письмо. Прочитаю его, когда приедем ― 15―17 июля. Надеюсь, что Кавказ принес тебе пользу.
И Люся, и я лечимся здесь электрическим током и теплыми ваннами. Хозяйка моя привезла сюда совсем больного меня – у меня найдено полное истощение нервной системы. Но теперь чувствую себя лучше.
Передай наш привет Тате.
Целую.
М.А. Булгаков ― А.И. Гришину [679]679М.
Творчество Михаила Булгакова, кн. 3, С.-Пг., 1995. Печатается и датируется по первому изданию (ОР РГБ, ф. 562, к. 19, ед. хр. 39, л. 95)
[Закрыть]
Москва, 31 июля 1934 года.
Уважаемый Александр Ильич!
Прошу Вас оставшиеся у Вас в моем распоряжении семьдесят (70) лат ― (авторский гонорар «Зойкиной квартиры») выдать сестре моей жены, Ольге Сергеевне Бокшанской (секретарю дирекции Московского Художественного Театра), находящейся сейчас в Риге.
Ольга Сергеевна Бокшанская будет у Вас с письмом от моей жены Елены Сергеевны Булгаковой.
Что касается авторского гонорара за спектакли «Мольера» (или «Комедианты господина», как ставили Вы) [680]680
В начале 1933 года Театр Русской Драмы в Риге, проявлявший большой интерес к творчеству Булгакова, поставил пьесу «Мольер» под названием «Комедианты господина».
[Закрыть], то прошу его высылать моему представителю за границей ― Издательству С. Фишер, Берлин W57, Бюловштрассе 90, Примите уверение в моем уважении
М.А. Булгаков ― М. РейнгардтМ. Булгаков.
Москва, 31 июля 1934 г.
Москва, 19, Нащокинский пер., д. 3, кв. 44, тел. 58-67
Уважаемая г-жа Рейнгардт!
Я получил от брата французский текст «Зойкиной квартиры» и спешу Вам послать те поправки, необходимость в которых выяснилась при беглом чтении перевода. Вслед за этим я проштудирую перевод основательно, пришлю и дополнительные поправки.
В первую очередь прошу Вас исправить то искажение моего текста, которое находится в первом акте, третьей картине, сцене третьей (в том экземпляре, который у меня в руках – на 41 странице):
Сцена Зои и Аметистова.
Аметистов говорит: Ма valise contient dix jeux de cartes et quelques portraits de Lenine. Ce brave Illich, il ma sauvé la vie! Ca lui sera compté la joint! [681]681
У меня в чемодане десять колод карт и несколько портретов Ленина. Этот славный Ильич, он мне спас жизнь! Это ему зачтется! (франц.)
[Закрыть]
Этого ни в коем случае не должно быть.
В моем русском тексте значится так:
Аметистов: в чемодане шесть колод карт и портреты вождей. Спасибо дорогим вождям! Ежели бы не они, я бы с голоду издох!
Ни слов «Ленин», ни слов «Ильич» у меня нет.
Я прошу их исключить и исправить перевод соответственно вышеприведенным русским строчкам.
Далее в этой же сцене: Le portrait de notre grand Lenine, son sourire pour vingt kopeks... [682]682
Портрет нашего великого Ленина, его улыбка за двадцать копеек... (франц.)
[Закрыть]
И здесь у меня нет слова «Ленин», и я прошу его исключить.
Далее, в четвертой сцене той же картины (стр. 49-я), Аметистов говорит: Oh! je J’ai dit correctement á Staline! Allilouia: A Staline?.. и далее до слов: Се garden est genial... [683]683
О! Я сказал это вежливо Сталину! Аллилуйя: Сталину?.. Этот парень гениален... (франц.)
[Закрыть]
Слова «Сталин» у меня нигде нет, и я прошу вычеркнуть его. Вообще, если где-нибудь еще по ходу пьесы вставлены имена членов Правительства Союза ССР, я прошу их вычеркнуть, так как постановка их совершенно неуместна и полностью нарушает мой авторский текст.
* * *
По списку действующих лиц я прошу сделать следующие исправления:
Вместо «Обольянинов» – «Абольянинов». Вместо «Ремонтный» поставить фамилию «Гусь-Ремонтный», причем всюду действующие лица должны, говоря о нем, произносить первую именно часть его фамилии, называя его «Гусь».
Кроме того, не «Robert», а «Рóббер» (фамилия) с ударением на первом слоге.
* * *
По-видимому, пьеса в том виде, как она лежит передо мной, содержит длинноты. Как их исключить, я сообщу Вам в следующем письме, когда внимательно проанализирую экземпляр.
Еще ранее этого я пришлю Вам характеристики действующих лиц, описание их костюмов, а также описание обстановки, соответствующей этой пьесе.
Я очень прошу Вас заказным письмом немедленно подтвердить получение этого письма и принять уверение в моем уважении.
М.А. Булгаков ― М. РейнгардтМ. Булгаков.
Москва, 1 августа 1934
Уважаемая г-жа Рейнгардт!
Вчера я Вам отправил первое письмо с указанием на необходимость исправлений во французском переводе «Зойкиной квартиры». Теперь я посылаю Вам мои авторские комментарии к пьесе.
ХАРАКТЕРИСТИКИ ДЕЙСТВУЮЩИХ ЛИЦ.
АБОЛЬЯНИНОВ: бывший граф, лет 35, в прошлом очень богатый человек, в настоящее время разорен. Морфинист. Действительности, которая его окружает, не может ни понять, ни принять; одержим одним желанием – уехать за границу. Единственно, что связывает его с жизнью в Москве, это Зоя; без нее он, при его полнейшей непрактичности, а кроме того, при его тяжкой болезни, пропал бы.
Воля его разрушена. Для него характерны только два состояния: при лишении яда – тоскливое беспокойство и физические страдания; после впрыскивания морфия – оживление, веселое и ироническое к окружающим явлениям.
Внешне: одет у хорошего портного по моде 1924 года, скромно и дорого, безукоризнен в смысле галстухов и обуви.
Чрезвычайно воспитан. Очаровательные манеры. Широк в смысле денег, если они есть.
Музыкален. Романс, который он постоянно напевает, «Не пой красавица, при мне...» и дальше: «Напоминают мне они...» – вне сомнения, какое-то навязчивое явление у Абольянинова.
АМЕТИСТОВ Александр Тарасович: кузен Зои, проходимец и карточный шулер. Человек во всех отношениях беспринципный. Ни перед чем не останавливается.
Смел, решителен, нагл. Его идеи рождаются в нем мгновенно, и тут же он приступает к их осуществлению.
Видал всякие виды, но мечтает о богатой жизни, при которой можно было бы открыть игорный дом.
При всех его отрицательных качествах, почему-то обладает необыкновенной привлекательностью, легко сходится с людьми и в компании незаменим. Его дикое вранье поражает окружающих. Абольянинов почему-то к нему очень привязался. Аметистов врет с необыкновенной легкостью в великолепной, талантливой актерской манере. Любит щеголять французскими фразами (у Вас – английскими), причем произносит по-французски или по-английски чудовищно.
Одет чудовищно. В первом акте, когда он появляется, на нем маленькое, серенькое, распоротое по шву кэпи, вроде таких, как носят туристы в поездах или мальчики, которые ездят на велосипеде («кепка») – ни в каком случае шляпа. Начищенные тупоносые ботинки на шнурках со стоптанными каблуками. Серенькие рыночные брюки с дырой назади и с пузырями на коленях. Белая грязная блуза однобортная, с поясом из той же материи, с большими карманами на груди («толстовка»).
В руках – измызганный вконец чемодан без замка и перевязанный веревкой, на которой можно повеситься.
В дальнейшем – брюки Абольянинова (хорошие) и опять-таки «толстовка», но уже другая – из защитного цвета материи. На ногах – парусиновые туфли и зеленого цвета носки.
В сценах, где гости, – плохо сидящий на Аметистове старый абольяниновский фрак, несвежее фрачное белье, помятые фрачные же брюки, новенькие лакированные ботинки с вульгарными, бросающимися в глаза белыми гетрами. Галстух, при фраке, черный.
Аметистову лет 37—38.
Борис Семенович Гусь-Ремонтный: коммерческий делец лет 45. Толстый, квадратный, с упрямой челюстью, тусклыми оловянными глазами, лысоват, невоспитан, нагл, уверен, что всего в жизни можно добиться назойливостью и напором. Людей не боится. Уверен. Верит только в деньги.
Жизнь его была бы совершенно гладка, если бы не несчастная его страсть к Алле (у Вас – Елена). Эта страсть его сбила с пути, и погиб он из-за этой страсти.
Костюм: черная визитка, брюки в серую полоску, не идущий к визитке галстух, серый жилет, на нем золотая цепочка. Ботинки лакированные, с темным замшевым верхом.
АЛЛИЛУЙЯ: лет 45. Жулик. Дьявольски опытен в мелких житейских комбинациях.
Наряд: черная кепка с пуговицей сверху. Эту кепку Аллилуйя никогда не снимает, ходит в ней и по улице, и в комнате. Высокие черные сапоги, в которые упрятаны в мелкую полоску дешевенькие рыночные брюки. Черная «толстовка». Порыжевший портфель, в котором бумаги и две белых булки.
ГАН-ДЗА-ЛИН (Манюшка называет его «Газолин»): лет 50, худой, ссохшийся какой-то, китаец. Сухой скрипучий голос.
Содержит прачешную, тайком торгует морфием, кокаином и опиумом.
Влюблен в Манюшку.
Одежда: черная однобортная куртка без пояса, черные, очень высоко подтянутые брюки, белые парусиновые туфли, на голове – твердая соломенная шляпа.
ХЕРУВИМ: лет 25. Очаровательный китаец, пухлое желтоватое лицо с приятными глазками. За свою прелестную улыбку прозван «Херувимом». Говорит мягко, музыкально, никогда не повышает голос. Лишь когда рассержен – начинает шипеть.
Опаснейший бандит и убийца.
Костюм: в первом акте – грубые, здоровенные, на толстой подошве башмаки со шнурками, не доходящие до башмаков, но ниже колен – защитного цвета солдатские штаны. Необыкновенная куртка – толстая, на вате, стеганая, застегивающаяся сбоку на крючки. Несмотря на летнее время, на голове – меховая шапка.
В дальнейшем – сравнительно приличные длинные брюки и желтые туфли, но та же странная куртка.
В сценах, где Аметистов принимает гостей, Херувим вместо этой куртки надевает длинную, почти до колен, яркой расцветки какую-то китайскую кофту. (Допустима полная и резкая экзотика.) Грудь Херувима татуирована, страшные изображения.
До следующего письма.
М. Булгаков.
