Текст книги "Том 10. Письма. Дневники (с иллюстрациями)"
Автор книги: Михаил Булгаков
Жанр:
Классическая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 37 страниц)
М.А. Булгаков ― В.В. Вересаеву
ДАНТЕС [735]735
При ознакомлении с публикуемой перепиской следует иметь в виду, что биографические данные о Пушкине и его окружении, на которых основывались оба корреспондента, теперь, через тридцать лет после этого спора, в значительной степени устарели. Особенно это касается подборки сведений о Дантесе, в которую, наряду с подлинными, правдивыми свидетельствами современников, включены и материалы ненадежные, а подчас, как установлено современной наукой, и прямо неверные. (Примечание редакции «Вопросов литературы».)
[Закрыть]
Происхождение
Покойный П.Е. Щеголев полагает, что Жорж Дантес был сыном Жозефа-Конрада Дантеса (1773—1852) и графини Марии-Анны Гацфельдт (1784—1832). Дантес родился 5.11—1812 г. (нов. ст.).
Рассуждение о Дантесе
Вы говорите, что Вы, как пушкинист, не можете согласиться с моим образом Дантеса. Вся беда в том, что пушкиноведение, как я горько убедился, не есть точная наука.
Чего стоит одна история с записями Жуковского, расшифрованными Еленой Сергеевной!
И ни на ком, пожалуй, так не видна чудовищная путаница, как именно на Дантесе.
Какова его наружность?
«...статен, красив» (А.В. Трубецкой).
«не красивый и не безобразный» (д-р С. Моравский).
«несколько неуклюжий» (!! – М.Б.) (С.М. Сухотин).
«...белокурый, плотный и коренастый офицер...» «...видный, очень красивый» (А.И. Злотницкий).
«Ростом он был выше среднего» (Л.Н. Павлищев).
«...при довольно большом росте...» (К.К. Данзас).
«...к которому очень шла полурыцарская, нарядная, кавалергардская форма...» (Павлищев).
«...но, когда надевал парадный мундир и высокие ботфорты и в таком наряде появлялся в обществе русских офицеров, его наружности едва ли бы кто-нибудь позавидовал» (!! – М. Б.) (Моравский).
«...обладал безукоризненно правильными, красивыми чертами лица» (со слов Павлищевой).
«...как он хорош собой...» (О.С. Павлищева).
«...рот у него, хотя и красивый, но чрезвычайно неприятный, и его улыбка мне совсем не нравится» (Пушкин).
«...понравился даже Пушкину...» (Н.М. Смирнов).
«...это очень красивый...» (Пушкин в дек. 1936 г.).
Что за женщина, на которой женился?
«Старшая невестка Пушкина порядком смахивает на большого иноходца или на ручку от помела» (бар. П.А. Вревский).
«...высокая, рослая старшая сестра Екатерина...» (кн. В.Ф. Вяземская).
«Дом Пушкина, где жило три красавицы: сама хозяйка и две сестры ее, Катерина и Александра...» (П.И. Бартенев).
«...достаточно красива и достаточно хорошо воспитана...» (О.С. Павлищева).
Состояние здоровья
Дантес заболел в 1833 г. осенью в немецком городе (простудился, острое воспаление). От 19 до 27.Х.—1836 был болен (В.В. Никольский). Дантес [показан] заболевшим простудн[ой] лихор[адкой] с 12.XII—1836 г.
«От 15.XII – 1836 по 3.1 – 1837 г. Дантес был болен» (В.В. Никольский).
(Дантес) «очень болен» (А.И. Тургенев 21.XII – 1836). «У него, кажется, грудь болит, того гляди уедет за границу» (Пушкин).
Отношение к браку с Екатериной
«...это удивляет город и предместья» (О.С. Павлищева). «...в апреле 1837 года Екатерина Николаевна Геккерен родила своего первого ребенка» (Л.П. Гроссман).
Три совершенно различных рассказа о том, как Дантес делал предложение (с. 224 у Вересаева). Нет, четыре – сам Пушкин (223).
Русский язык
«Кажется, (!) российского языка как следует Дантес так и не изучил» (Щеголев).
Служба
«...должен был дежурить три дня не в очередь...»
Отношение к Наталии
«...страстно влюбился в г-жу Пушкину» (Н.М. Смирнов).
«...пожирал ее глазами, даже когда он с нею не говорил...» (бар. Г. Фризенгоф).
«Неумеренное и довольно открытое ухаживание...» (кн. П.А. Вяземский).
«...настойчивое ухаживание...» (Пушкин).
«...жил ли он с Пушкиной?.. Никакого нет сомнения» (со слов Ефремова).
Дантес защищал «ее совершенную невинность во всех обстоятельствах этого печального события ее жизни» (бар. Г. Фризенгоф).
Дантес уверяет, «что со времени его свадьбы он ни в чем не может себя обвинить касательно Пушкина и жены его...» (вел. кн. Михаил Павлович).
«Жена Пушкина заверяла, что не имела никакой серьезной связи с Дантесом» (А.А. Щербинин).
«Жена Пушкина, безвинная вполне...» (А.И. Васильчикова).
«...о любви Дантеса известно всем» (М.К. Мердер).
«...будто бы была в связях с Дантесом. Но Соллогуб уверяет, что это сущий вздор» (Н.И. Иваницкий).
Любовная сторона
«...вовсе не ловелас, не дон-жуан... волокитство его не нарушало никаких великосветских петербургских приличий...» (кн. П.А. Вяземский).
«...княгиня напрямик объявила нахалу-французу, что она просит его свои ухаживания за женою Пушкина производить где-нибудь в другом доме» (П.И. Бартенев).
«Геккерен был педераст, ревновал Дантеса» (П. В. Анненков).
«...наиболее близкие к Геккерену люди избегали высказываться о том, какие отношения существовали между ним и Дантесом» (Н.В. Чарыков).
«Не знаю, как сказать: он ли жил с Геккереном, или Геккерен жил с ним...» (кн. А.В. Трубецкой).
Служба
За 3 года подвергался взысканиям 44 раза.
Ум, остроумие
«...человек не глупый...» (Данзас).
«...умный человек... обладавший злым языком» (ген. Гринвальд).
«...человек дюжинный» (кн. П.П. Вяземский). «...остроумный француз-красавец... подкупал... своим острословием...» (гр. В.Ф. Адлерберг).
«Одна горничная (русская) восторгается твоим умом...» (г-жа Дантес – Дантесу).
Образование
«...весьма скудно образованный...» (Данзас).
«...он был пообразованнее нас, пажей...» (А.В. Трубецкой).
Характер, поведение
«...имевший какую-то врожденную способность нравиться всем с первого взгляда» (Данзас).
«...на меня произвел он неприятное впечатление своим ломанием и самонадеянностью...» (С.М. Сухотин).
«...прекрасно воспитанный, умный, высшего общества светский человек...» (А.И. Злотницкий).
«...заносчивый француз...» (Н.Н. Пантелеев). «...отличный товарищ...» (А.В. Трубецкой). «...понравился даже Пушкину...» (Н.М. Смирнов). «...добрый малый, балагур...» (кн. П.П. Вяземский). «Его считали украшением балов...» (П.И. Бартенев). «Дантес уверял, что не подозревал даже, на кого он поднимал руку... не желал убивать противника и целил... в ноги... смерть... тяготит его» (А.Ф. Онегин).
«Это очень красивый и славный малый...» (Пушкин в дек. 1836 г.).
«...будто бы он, Дантес, и в помышлении не имел погубить Пушкина» (Л.Н. Павлищев).
«...с кавалергардскими ухватками предводительствовал мазуркой и котильоном...» (А.Н. Карамзин).
Кто он таков?
«По рассказу Матюшкина, Дантес был сын сестры Геккерена и голландского короля» (Я. Грот).
«...иные утверждали, что он (Геккерен) его (Дантеса) считал сыном своим, быв в связи с его матерью...» (Н.М. Смирнов).
В.В. Вересаев ― М.А. Булгакову
Дорогой Михаил Афанасьевич! Не пугайтесь,– письмо самое миролюбивое. Я все больше убеждаюсь, что в художественном произведении не может быть двух равновластных хозяев, – разве только соавторы так притерлись друг к другу, настолько совпадают в вкусах, требованиях, манере писания, что милые бранятся, только тешатся. Хозяин должен быть один, и таким хозяином в нашем случае можете быть только Вы. Тут не может быть никакой торговли, никаких обменов «кружек» на «пистолеты», – это будет только обеднять и обескровливать произведение. Будем продолжать быть друг с другом так же откровенными, как были до сих пор. Сейчас положение такое. Вы в душе думаете: «Самое лучшее было бы, если бы Вересаев перестал мешаться в дело и предоставил мне в дальнейшем полную свободу; пусть пытается „социализировать“ пьесу, но чтобы я мог самодержавно отвергать его попытки, не тратясь на долгие препирательства». А я думаю: «Самое лучшее было бы, если бы Булгаков перестал мешаться в дело и предоставил мне свободу в полной переработке рукописи, как будто это был бы мой собственный черновик, – свободу в подведении общественного базиса, в исправлении исторически неверных образов Дантеса, отчасти Александрины и т. д.». Кто имеет большее право на осуществление своего желания? Несомненно, Вы. Вы – подлинный автор произведения, как автором «Ревизора» был бы Гоголь, хотя бы Пушкин дал ему не только сюжет, но и участвовал в фабульной его разработке и доставлении материалов.
Но выйти из дилеммы так просто! Вы назвали «угрозой» мое предложение снять с афиши мое имя. Это не угроза, а желание предоставить Вам законную свободу в совершенно полном выявлении себя. Повторяю, автором пьесы я себя не считаю, мне было очень неприятно, когда Вы заставили меня раскланиваться вместе с Вами на рукоплескания вахтанговцев [736]736
М.А. Булгаков 2 июня читал в Вахтанговском театре пьесу о Пушкине. Большой успех, аплодисменты. После чтения выступали артисты театра.
[Закрыть], предложение мое о нашем взаимном праве печатать пьесу в собрании своих сочинений считаю в корне неправильным, – конечно, она может быть помещена только в собрании Ваших сочинений. Подумайте, Михаил Афанасьевич: ведь Вы получаете возможность и право полностью восстановить места, выкинутые под моим давлением или находящиеся под угрозой, – и признание Долгорукова в написании пасквиля [737]737
Прямого признания Долгорукова в написании пасквиля у Булгакова нет. Есть слова: «Богомазов. ...Ну, князь, прямо – кто? Долгоруков. Кто? Откуда я знаю? Почему вы задаете мне этот вопрос? А кто бы ни послал, так ему и надо! Будет помнить!» (1 карт. 2 д., с.318).
[Закрыть], выстрел Дантеса, и байронически-зловещий образ Дантеса, и усиление одиночества Пушкина путем выключения его друзей, и отсутствие нажима на общественную сторону события и т. д. А что можно возразить против снятия с афиши моего имени? Только то, что немногое количество лиц, знающих о нашем сотрудничестве, скажет: «Вересаев снял свое имя с афиши». Так ли это страшно? Вы будете отвечать: «Ничего не мог поделать с Вересаевым: такой чудак! Свою консультантскую роль не считает сотрудничеством, которое давало бы ему право претендовать на соавторство». И я буду говорить то же самое, – дескать, какое же это соавторство? Только консультантство, – «при чем тут я»?
Я считаю Вашу пьесу произведением замечательным, и Вы должны выявиться в ней целиком, – именно Вы, как Булгаков, без всяких самоограничений. Вместе с этим я считаю пьесу страдающею рядом органических дефектов, которых не исправить отдельными вставками, как не заставить тенора петь басом, как бы глубоко он ни засовывал подбородок в галстук.
Все это вовсе не значит, что я отказываюсь от дальнейшей посильной помощи, поскольку она будет приниматься Вами как простой совет, ни к чему Вас не обязывающий. Попытаюсь дать свою сцену Геккерена с Дантесом, предложу свои варианты для вставок [738]738
Из вересаевских вариантов Булгаков использовал некоторые материалы для сцены на Мойке (2 карт. 4 д., с. 352 и 353), а также для образа Строганова (1 карт. 3 д., с. 333—335).
[Закрыть]. Вообще – весь останусь к Вашим услугам.
Ваш В. Вересаев.
М.А. Булгаков ― В.В. Вересаеву
Пишу Вам, дорогой Викентий Викентьевич, по московскому адресу, Перхушково мне кажется чем-то очень сложным. Из квартиры Вашей сказали, что Вы тридцатого должны быть в Москве. Я пребываю то на даче, то в городе. Начал уже работать. Очищаю язык, занят превращением Арендта в Даля.
Если сделается что-нибудь для Мойки, пришлите, пожалуйста, мне заказным. Также и насчет Строганова. Вообще то, о чем мы говорили на последнем свидании.
У меня побывал режиссер Дикий [739]739
Режиссер Алексей Денисович Дикий в то время (1931—1936) руководил Театром имени ВЦСПС.
[Закрыть] с дирекцией театра ВЦСПС, просили познакомить с пьесой. Прочел им.
Забыл Вам сказать, что мне несколько раз звонили из «Театра и драматургии». Вынь да положь сообщение о пьесе. И руками и ногами отбивался от этого. Во-первых, пьеса еще не отделана, а во-вторых, я совершенно не умею давать эти сообщения и считаю их ни к чему не нужными. Портрет хотели рисовать. И от портрета я отделался. Сказал «до осени, до осени», заявил, что мы с Вами еще не закончили работу.
В заграничной поездке мне отказали (Вы, конечно, всплеснете руками от изумления!), и я очутился вместо Сены на Клязьме. Ну что же, это тоже река.
Итак, жду от Вас известия и дружески желаю Вам самого лучшего, самого ценного, что есть на свете – здоровья.
Ваш М. Булгаков.
В.В. Вересаев ― М.А. Булгакову
Дорогой Михаил Афанасьевич! На этот раз я очень обрадовался, узнав, что Вы гуляете не по берегам Сены, Тибра или Арно, а по берегам Клязьмы. Я не мог себе представить, как из такого короткого срока, какой нам остается, вырвать целых три месяца. Пьеса может быть шедевром, но работы над ней еще чудовищно много. После несравненных двух первых сцен идет непрерывное снижение. Сцена дуэли и смерти Пушкина всех, – по кр. мере моих слушателей, – жестоко разочаровывает. Говорят: «Над простой сводкой материала в вашей книге мы не можем удержаться от слез, а тут – остаемся совершенно равнодушными». Центральная по идее сцена на Мойке ужасна по своей серости, и я боюсь, что на ней мы сломаем себе голову. Я написал, – но у меня тоже ничего не вышло. Над головой, как дамоклов меч, висит: «это не сценично», «это не дойдет», «недопустимы разговоры на фоне толпы». Несколько раз перечитал пьесу, – и все яснее для меня стала неприемлемость многих мест. Махнул рукой и решил все без церемонии переделывать, – как бы, по-моему, это нужно сделать. А там будь что будет: может быть, получатся две пьесы, которых совсем нельзя будет согласовать, а может быть, – как-нибудь сговоримся. Совершенно заново написал сцену у Геккерена, написал сцену дуэли, совершенно изменил все разговоры Дантеса с Нат. Ник. Кажется мне совершенно лишнею сцена привоза раненого Пушкина. Попытаюсь дать сцену последних часов жизни Пушкина и первых часов после его смерти. Между прочим, по поводу Дантеса: от целого ряда слушателей услышал убийственное замечание, которое сам я постеснялся Вам сделать: что романтический Дантес пьесы целиком заимствован из «Записок д’Аршиака» Гроссмана. С этим не поздравишь! Кстати: сегодня узнал, что Л. Гроссман с каким-то драматургом, кажется, Базилевским (есть такой?) – тоже пишут пьесу на тему смерти Пушкина.
Концовка бала, может быть, удовлетворит Вас, где будет по-Вашему, а историч. правда не будет нарушена. На слова Богомазова: «А люто вы ненавидите Пушкина», – Долг-в отвечает: «Нисколько! Прекрасный поэт и славный малый. Но забавно, – рога спереди, рога сзади. И какие рога! Царские! Чем не кандидат в заместители председателя светлейшего ордена рогоносцев, его прев. Дм. Л. Нарышкина!» Вот это слышит Вор.-Дашкова, повторяет эти слова в упор Долгорукову и бросает ему: «Это вы в ноябре послали П-ну диплом!» А он в ответ: «Что вы, графиня, как можете вы подозревать меня в такой гнусности!» Она его называет подлецом и выгоняет [740]740
Вересаевский вариант концовки бала не был принят Булгаковым. Текст сцены – Булгакова (1 карт. 2 д., с. 318 и 319).
[Закрыть].
Вы не огорчайтесь и не сердитесь на меня, а я работой увлекся и работаю вовсю. К сентябрю, думаю, кончу. Тогда сойдемся. Как? Врагами? Или оба – с одним только желанием, чтобы пьеса вышла как можно лучше?
Ваш В. Смидович.
М.А. Булгаков ― В.В. Вересаеву
Дорогой Викентий Викентьевич!
Я закончил изучение Вашего материала, который мне вручили у Вас на квартире.
Итак, попрошу у Вас внимания, хотя бы в той мере, как Вы уделили его Вашим слушателям (на самом же деле мне следовало бы уделить его больше).
Пользуясь намеченной Вами на Мойке речью армейца, я начинаю монтировку ее после стихотворения, читаемого студентом, Это трудное дело, но попытаюсь трудности преодолеть [741]741
Вся эта сцена, написанная Вересаевым, не была включена в пьесу. Сцена на Мойке написана М.А. Булгаковым с использованием некоторых материалов, данных Вересаевым (2 карт. 4 д., с. 352 и 353).
[Закрыть].
Вы выражали опасение, что на сцене Мойки мы сломаем себе голову, и добавили, что у Вас с нею тоже ничего не вышло. К счастью, в первом, как это мне уже доказали вахтанговцы и как я сам это понимаю чутьем, Вы ошибаетесь – сцена на Мойке готова и сильна, а относительно второго я с Вами согласен: Ваш вариант не вышел, и это вполне понятно. Нельзя же, работая для сцены, проявлять нежелание считаться с основными законами драматургии.
Нарастающую и действенную сцену Вы разрезали двумя длинными и ненужными репликами профессора (Вы полагали, что рассказ о запрещении студентам явиться к гробу прозвучит со сцены, а он не звучит совсем и звучать не может именно потому, что он простой рассказ, а не сценическое событие), лишили Кукольника его сцены, замешали Кукольника в толпу с ненужной фразой: «Посмотрите, профессор, сколько народу собралось...» – уничтожили выступление студента, как бы нарочно для этого поставив ремарку «начало за разговорами плохо слышно», затем еще раз остановили действие после стихов, введя двух студентов с искусственной и странной репликой: «Что Пушкин? Как его здоровье?» – уничтожили армейца (ему нужно вступать немедленно после студента, накалившего толпу) и, наконец, убили все-таки Пушкина в этой сцене, убравши заключительный хор.
Да, вы сломали голову этой сцене, но новой сцены не построили.
Выход простой, он был ясен давным-давно – не нужно было трогать этой сцены.
Для Строганова я из Вашего материала использую карбонаризм и либерализм.
Что же видно из остального материала? Видно, и очень отчетливо, следующее:
По всем узлам пьесы, которые я с таким трудом завязал, именно по всем тем местам, в которых я избегал лобовых атак, Вы прошли и с величайшей точностью все эти узлы развязали, после чего с героев свалились их одежды, и всюду, где утончалась пьеса, поставили жирные точки над «и».
Проверяя сцену Жуковского и Николая на балу, я с ужасом увидел фразу Николая: «Я его сотру с лица земли». Другими словами говоря, Николай в упор заявляет зрителю, прекращая свою роль: «Не ошибитесь, я злодей», а Вы, очевидно, хотите вычеркнуть сцену у Дубельта, где Николай, ничем себя не выдавая, стер Пушкина с лица земли.
Вам показалось мало того, что Геккерен в пьесе выписан чернейшей краской, и Вы, не считаясь ни с предыдущими, ни с последующими сценами, не обращая никакого внимания на то, что для Геккерена составлен специальный сложный характер, вставляете излишний, боковой, посторонний номер с торговлей – упрощенческий номер.
Но и этого мало. Тут же еще Дантес позволяет себе объяснить зрителю, что Геккерен – спекулянт. Причем все это не имеет никакого отношения ни к трагической гибели поэта, ни к Дантесу, ни к Наталье, вообще не имеет права на существование в этой пьесе.
Я обессилел в свое время, доказывая, что Долгоруков не может заикнуться о своих правах на российский престол, он не может говорить об этом с Богомазовым. Но Вы не внемлете мне. Неужели Вы думаете, что следующей картиной должна быть картина ареста Долгорукова и ссылка его в Сибирь или отправление его на эшафот?
В пьесе нарочито завуалированы все намеки на поведение Николая в отношении Натальи, а Вы останавливаете действие на балу, вводя двух камергеров, чтобы они специально разжевали публике то, чего ни под каким видом разжевывать нельзя.
На том основании, что Вам не нравится изображенный Дантес, Вы, желая снизить его, снабдили его безвкусными остротами, чем Дантеса нового не создали, но авторов снизили чрезвычайно. Ведь не может же быть речи о произнесении со сцены каламбура «в ложе» и «на ложе»! Я подозреваю, что театр снял бы этот каламбур, если бы мы даже и поместили его.
Любовные отношения Натальи и Дантеса приняли старинную форму грубейшего флирта, который ни в какой связи с пьесой не стоит. Нельзя же говорить о том, что сколько-нибудь возможен этот поцелуй на балу, тем более что Дантес, очевидно, забывает, что он уже целовался в первой картине, и в обстоятельствах совершенно иных.
Дантесу, которого Вы предъявляете, жить в пьесе явно и абсолютно нечем, и естественно вполне, что он начинает говорить таким языком, который повергнет в изумление всех. В самом деле, Дантес, объясняя свои отношения к Наталье, выражается так: «Тут одинаково и дело страсти, и дело самолюбия...» То есть, он не действует и не говорит, а кто-то за него, его устами говорит и явно языком из какого-то исследования о Дантесе.
Доходит до того, что Дантес уже не острит, а рассказывает о том, как он сострил на балу («законная»).
Викентий Викентьевич, сказать, что мой Дантес плох, – можно, но этого еще недостаточно – нужно показать другого Дантеса.
То, что Вами написано, это не только не Дантес, это вообще никто, эту роль даже и сыграть нельзя.
Я пишу Долгорукова ненавидящим весь мир и, в частности, Пушкина, а Вы тут же и сейчас же даете ему слова «прекраснейший поэт и очень славный малый», то есть Вы хотите уничтожить роль Долгорукова?
В концовке дуэли... впрочем, я не буду длить этот разбор. Я знаю, что русские литературные споры кончаются тем, что каждая сторона остается при своем мнении. Я хочу сказать короче.
Вы мне, разбирая мою работу, всегда говорили в упор все. И это правильно. Лучше выслушать самую злую критику, чем заблуждаться и продолжать оставаться в заблуждении. Я вам хочу открыть, почему я так яростно воюю против сделанных Вами изменений.
Потому что Вы сочиняете – не пьесу.
Вы не дополняете характеры и не изменяете их, а переносите в написанную трагедию книжные отрывки, и благодаря этому среди живых и, во всяком случае, сложно задуманных персонажей появляются безжизненные маски с ярлыками «добрый» и «злодей».
Ведь девушка (Мойка), произносящая безжизненную фразу «умер Пушкин», ведь она же не живая? Да ведь Дантес мертвый!
Не только данный Вами текст, но даже ремарки выдают эти маски с головой («скрывая победную улыбку, следит за ее действиями» и другие).
Викентий Викентьевич, такие ремарки нельзя давать в театр. Предоставьте эту сторону дела мне.
Передо мною два Ваших письма. В первом, от шестого июня, Вы называете пьесу – произведением замечательным, а меня – подлинным автором этого произведения. Предлагаете мне выявиться в ней целиком, потому что я имею на это большее право.
А так как в пьесе есть вещи, с которыми Вы не согласны, предлагаете мне подписать пьесу одному. Свою помощь Вы при этом предлагаете мне как простой, ни к чему не обязывающий меня совет.
Я оценил это письмо и в свою очередь просил Вас дать еще дополнения и именно Мойку и Строганова, с тем, что я их использую, затем отглажу пьесу и затем предоставлю Вам судить хотите ли Вы ее подписать или я подпишу один.
На том и порешили. Но после этого пришло Ваше письмо от первого августа, совершенно противоположное по содержанию июньскому, и Ваш материал, в котором не дополнения, а полная ломка уже готовой пьесы. При этом все сломанное Вы или ничем не заменяете, или предлагаете заменить тем, что заведомо не драматургично и что ясно снижает или совершенно уничтожает написанное.
Я Вас прошу вернуться к Вашему июньскому письму и поступить так, как Вы сами предложили, то есть предоставить мне возможность отделать пьесу (еще раз повторяю, она готова) и, наконец, сдать ее вахтанговцам.
Вы ознакомитесь с окончательным экземпляром, и, если принципиально не примете моих трактовок, я подпишу пьесу один. В материальные наши отношения, как мы уговорились, это не вносит никаких изменений.
Из этого, конечно, никак не следует, что мы должны сделаться врагами.
Чем скорее Вы мне дадите ответ, тем более облегчите мою работу. Я, Викентий Викентьевич, очень устал.
Ваш М. Булгаков.
